* * *
Свистят ветра, направленные к югу,
горит багровая заря.
Иду одна по кромке круга,
по мелководью бытия.
Раз сто споткнусь не понарошку
(ну не судьба мне пировать!)
И эту жизнь, что ту матрёшку,
мне воедино не собрать.
Чего я жду? Звонка? Знаменья?
Нужду полынную держа…
Она от белого каленья
до лучезарности дошла.
Взойдя из пепельного хлама,
стоит, соцветием маня.
Ты научи держаться прямо,
Полынь — красавица моя!
Чтоб я прошла и не споткнулась
по бездорожью, по кривой,
чтоб белым светом затянулась
Вся полынья над головой.
* * *
Златокрылая осень с опавшими листьями шепчется.
Прохожу по дороге меж тонких прозрачных осин.
Отчего же душа (или что там?) на что-то надеется,
листопадом прикрыв обнажённость житейских седин.
Бабье лето, постой! Не сбегай безответно, безропотно.
Нам с тобой ещё есть и о чём говорить и молчать.
Моя женская зрелость с твоим настоявшимся опытом
пригодятся, когда не смогу безнадёжность унять.
Мне ещё предстоит подниматься тропинкой извилистой.
Спотыкаться и падать на холод гранитных камней.
Но прошу у судьбы — ни подарка, ни блага, ни милости…
Не озлобиться дай на ветру ускользающих дней.
* * *
Забываюсь и снова иду в никуда.
Перспектив никаких, как и смысла.
Виртуально встают небоскрёбы-года,
событийные даты и числа.
А сирень закипает, а кофе горчит.
Вьётся дым сигареты пахучий.
Чей-то взгляд вдалеке, нереальный почти…
Неужели мой давний попутчик?
И никак не пойму — почему же нельзя,
как и раньше, в коротенькой юбке
по перилам легко и без страха скользя,
совершать роковые поступки.
Ведь во мне ещё лета немереный срок
и душа за буйки заплывает…
Но старуха из зеркала крутит висок,
и расслабиться не позволяет.
* * *
Я жду чудес. Они меня не ждут.
У них свои разметки и лекала.
На глаз крою из ленточек-минут
подобие эдемского начала.
Какой простор для праздного житья!
Ни средств и ни поддержки не имея,
моё искусство кройки и шитья
достигло совершенства апогея.
И нет чудес. Есть — проходной итог
подлунных струй на ярмарке тщеславья.
И стражник, отпустивший под залог
пустое чувство самолюбованья.
О небо! Ниспошли мне благодать —
цветною нитью обереги вышить.
Всем страждущим попутчикам раздать,
и выдохнуть, и выдержать, и выжить!
* * *
РАЗГОВОР С ДУШОЙ,
Поговори со мной, Душа!
Поведай, где была вначале,
из скольких тел, вздохнув, ушла,
в моё по случаю причалив?
Янтарь всех жизней сохраня,
каких столетий помнишь дали?
И те — другие, до меня,
чем лоно вечности питали?
В обличье женском иль мужском,
под бренной оболочкой тлена,
в каких краях, под чьим крестом
горела ярко или тлела?
Задев собой историй вехи,
Познав беды и счастья вкус,
в двадцатом суматошном веке,
ты мне доверила свой груз.
Скользя по грани постулатов,
как в кадрах старого кино,
другие жизни проступают
во мне и бродят, как вино.
И эта связь единокровна.
Из глубины небытия
она восходит, словно зёрна,
на пашне зыбкого житья.
За краем сумеречной зоны,
в сомнамбулическом бреду
в архив душеотживших клонов
когда-нибудь и я войду.
Отчёт потребует Всеглавный
и скажешь ты: «Ну и дела!
И вспомнить нечего, как странно,
жила как будто не жила…»
Душа моя, да что ты хочешь,
каких несбывшихся высот?
Кто там тебе впотьмах пророчил
беспересадочный полёт?
Мало, невзрачно моё платье?
Тебе бы только брать и брать…
А я из тех, кто много платит
и не умеет получать.
Плачу за свет, а он не светит.
Плачу за дом, а дома нет.
Лишь ледяным молчаньем веет
от проскочивших мимо лет…
И в заключенье этой сказки —
за жизнь, без радужных прикрас,
тебя, к рождённому в рубашке,
приставят в следующий раз.
* * *
Лес рубить — не женское занятье.
В мглистом, запорошенном краю,
в свадебном оледенелом платье,
я свою орясину рублю.
Эхма! Размахнусь — и щепки жизни
разлетятся в разные концы.
За холмом неведомой отчизны
вздрогнут, растерявшись праотцы.
Промелькнут за бронзовыми соснами,
в перламутре радужного света,
ставшие — красивыми и взрослыми,
все мои несбывшиеся дети.
Ветками колючими накрою,
прахом оголившихся глубин —
память, отказавшую в покое,
время, отказавшее в любви…
* * *
Разлетелись ворОны и вОроны,
затянулись разрывы слюдой.
Мне пора в чужедальнюю сторону
за живою и мёртвой водой.
Где от пристани и до пристани
лики праведников с икон.
Заплетать в основание истины
непреложный библейский закон.
Отогреться у счастья чужого
(солнцетканны его берега),
и бесчестного, мелкого, злого —
возлюбить своего врага.
Кошмы в ноги ему персидские,
соболей по плечам не счесть,
на ступени дворцовые, склизкие,
чтоб залезть ему и не слезть…
Мне пора на хрустящем пергаменте
крупной вязью сплетать письмена,
где в рифлёной оправе орнамента
дорогие стоят имена!
* * *
ПОПЫТКА МОЛИТВЫ.
Прости, Всевышний, линию грехов и подступ к непросчитанному краю.
За пафосной ажурностью стихов так редко о тебе я вспоминаю.
Одета в тяжесть снежного ковра, распята безысходностью и бытом.
Царица, мать, красавица, раба, старуха над разбившимся корытом.
В былую незапамятную старь, когда внутри меня скипались реки,
в прозрачный облепиховый янтарь моя душа впечаталась навеки.
И этот вздох из памяти веков, и этот взлёт безудержного транса
унёс меня от жизни далеко — в долину нереального пространства.
Пора бы мне проснуться и сойти на землю, сбросив кокон сожаления…
О Господи! И смею ль я просить? Любая просьба — искус самомнения.
Позволь на время, на короткий срок испить глоток давящего запрета,
войдя в зыбучий ускользающий песок и испытать, хоть раз, мученье это.
Чтобы потом, без всякого труда, взлететь легко, свободно и беспечно,
когда закончится дорога в никуда, которая казалась бесконечной…
* * *
ПИСЬМО.
Вот так случилось — пролетело время. Покорная волнам и естеству, несу, как обречённость, своё бремя, разящее чужбиной за версту. Как дважды два — проста и безыскусна врождённая податливость души, берёт начало в высушенном русле, кончается в нехоженой глуши. Над бездомовьем горестным моим, распятого обугленного крова, клубится ядовитый чёрный дым — сцепление колечек прожитого. Из мёртвых глин болотистого дна выкраиваю веером судьбу. Да что там я… Родимая страна в похмельном задыхается бреду. Кто сеет ветер — пожинает бурю, их лозунги — безлики и пусты. И всё равно — награду или пулю, спускаться или падать с высоты. Не жду давно обещанных чудес, довольствуюсь дарёным понемногу. И, слава богу, никому окрест с пустым ведром не перешла дорогу. Пусть в вашем доме плещется покой (не представляю росчерка иного), пусть зло чужое ходит стороной походкой обречённого больного. Ну, вот и всё. Кочуя в прожитом, пространство, как наручники, сомкнётся, где мне идти под проливным дождём навстречу нарисованному солнцу. Слагать стихи, тряся родную речь, проваливаться в вырытые ямы… Вот мой удел… До всевозможных встреч на перепутьях вымысла и яви.
* * *
Лето жизни сквозь узкий прищур
зацепилось за тонкую вербу.
Рано утром двух птиц отпущу,
двух бездольных — Надежду и Веру.
Будет небо лиловым костром
полыхать над желтеющей рощей.
Покосившийся домик — на слом…
Так, наверное, лучше и проще.
Волчьей ягодой скалится куст.
Не судьба, знать, досадный случай!
Сколько хочешь зови — не вернусь,
заплутаю по жизни дремучей.
А когда невзначай забреду
к водам Стикса иль к стрелам Амура,
помяни мя на том берегу
чёрствым хлебом иль чёрным загулом.
И остынь. Старых драм обелиск
пообветрится шквалами с севера.
Улюлюкая, с горочки вниз
жизнь покатится срубленным деревом…
* * *
За белой оградой отцовской могилы
шиповника куст пробивается ввысь.
По венам его осторожно, вполсилы,
пульсирует тонкая ниточка — жизнь.
Здесь воздух пропитан покоем прозрачным
и птиц невесомых медлителен взлёт.
То ветер ли стонет за елью невзрачной?
Иль голос из высших материй зовёт?
А в храме напротив венчается кто-то
и зодчий, спустившийся прямо с небес,
на куполе красит лучом позолоты,
упёршийся в светлое облако, крест.
В венце горизонта туманная проседь
в немом торжестве перед жизнью земной.
И боль, замедляя чеканную поступь,
из острой становится — болью тупой.
Законы природы подвержены сроку,
извечная суть — ожиданье конца…
Впечатана копия-родинка в щёку,
как вечная, светлая память отца!
* * *
Приду на правах долгожданного гостя,
Ветра протрубят вразнобой.
Февральское солнце у кромки погоста
зависнет громадной звездой.
Мне всё незнакомо — и домик осевший,
и ряд чёрно-белых картин.
Откуда же чувство родства и воскресший
прообраз из Горних глубин?
Седой человек затепляет лампаду
и смотрит в окно без конца —
не дочь ли идёт по замёрзшему саду,
не сын ли стоит у крыльца?
Искрятся от снега покатые крыши.
Старик крестит стылую синь,
чтоб там не вздыхал, обречённо поникший,
Возничий межзвёздных пустынь.
Мороз заскрипел. Кони тронулись рьяно.
Мгновенье и нет ездока.
В сугробе снегирь заколотится, гляну —
ни домика, ни старика…
* * *
Шёпот сзади — по коже надрез.
Оглянусь разглядеть — что же это?
Полумёрзлая хлябь глухо чавкнет, и лес
отзовётся взорвавшимся эхом.
Подниму воротник, отвернусь и уйду,
чтоб не слышать в предзимье тягучем,
как стучат топорами у всех на виду
безысходность и неминучесть.
Буду долго идти вдоль широкой межи,
в пояс кланяться каждому встречному.
Все смиренья мои, все мои мятежи
безнадёжностью изувечены.
Не шепчите мне в спину. Всё знаю сама
про масштабность глобального плана.
И про силу, которой не надо ума
в обольщении самообмана…
* * *
Что ты сидишь надо мною сиделкою,
режешь на дольки лимон?
Это о чём ты намёками мелкими…
Уж не про возраст ли мой?
Время прошедшее, что тебе надобно?
Гнёшься, как медный грош.
Что ты, как нудная девочка-ябеда,
что ты мне спать не даёшь?
Там, за окном, осенины пытаются
сгладить текущий момент.
Плюсы и минусы, точки и равенства…
Справимся или нет?
К чёрту повальный обморок листьев,
изморозь в лужах… Короче —
мы ещё вспыхнем багрянцем и выстоим,
правда? Спокойной ночи!
* * *
До утра дотяну и пораньше
выйду в поле вёрсты считать.
Будет жизнь, с подвыванием фальши,
следом псом беспородным бежать.
Вдалеке тёмно-синие ели
заскрипят на морозном ветру.
Рукава залетевшей метели
в белый саван меня обернут.
И усну на приступочках рая,
пульс забьётся, секунды дробя…
А когда я очнусь — не узнаю
ни дороги, ни пса, ни себя.
Белый город в неоновых всплесках
прописные подскажет слова.
на небесно-божественных фресках
просочится слезою смола.
Пой и плачь, что такое случилось,
серых будней расстаял кристалл.
И сложилось всё так, как сложилось,
Млечный Путь серебром просиял…
Но свечой восковою застынет
мысль о той — настоящей… Вздохну…
Как там я в завывающей стыни
по хрустящему насту иду?
* * *
Откуда слышу, как звучит зурна,
запутавшись в печалях и любовях,
когда фантом продрогшего окна
застынет на дешёвеньких обоях?
Откуда этот тоненький росток,
пробившихся сквозь тернии мелодий?
Зачем далёкий призрачный Восток
в старинной парандже ко мне заходит?
От самых низких глинистых ветров
до верхних до-диез и до пределов…
От всех пророков — Павлов и Петров
до нынешних творцов и переделов…
Не знаю, не бывала никогда
в краю гаремов, шахов и Корана.
И не ходила к южным городам
с навьюченным верблюжьим караваном.
Откуда же в момент исповеданья
нисходят миражи восточных линий,
распространяя шелест и шуршанье
обойных полувыгоревших лилий?
Среди развала тумбочек и стульев
захочется с развёрстанным дыханьем
отправиться в полёт до Каракумов
на мимо пролетавшем дастархане…
* * *
Вспомнишь, вернёшься. А где? Пролетело…
Явью ли было иль только приснилось?
Вот и обуглилось то, что горело.
Вот и растаяло то, что искрилось.
Имя твоё назовут, обернёшься.
Нет, не тебя окликают — пустое.
Но остановишься, с ритма собьёшься…
Было, всё было вот также с тобою!
Встреча чужая — бездонность колодца.
Там, в глубине — не твоё ль отражение?
Раньше-то, раньше и ты была солнцем.
Солнце теперь, но при полном затмении.
Всё ничего, если б не было поздно.
Если бы взгляды так быстро не стыли.
Словно рябины тяжёлые гроздья
осень твою и тебя заслонили.
* * *
Зима на землю покрывалом сброшена.
Стоят деревья, кутаясь в снегу.
Оставив за сугробом мёрзнуть прошлое,
за будущим вперёд не побегу.
Потерянно прошепчет сердце: «Пусто…».
Седой волчицей огрызнётся тьма.
Январь мой — ослепительный и грустный,
не строй мне ледяные терема.
Когда из книги вырваны страницы
и не найти связующую нить,
быть впору валаамовой ослицей,
которая смогла заговорить.
С молчанием о крайности условясь,
терпенье бьёт о каменный предел.
Осталась — ничего не значащая совесть,
шагнувшая под гибельность идей.
Расклад страстей пророческого сна
грозится в изначалии пролога…
Всё высказав, я так теперь сильна,
что ни о чём просить не стану Бога!
* * *
Доживу как-нибудь с тем, что есть.
С этой, вечно нелётной, судьбою.
В этом доме, где всяк себе перст,
как герой не сдаётся без боя.
Через пресс осуждений пройдя,
(вспоминаю — мурашки по коже…)
к озаренью грядущего дня
через лес, на чертоги похожий.
Через вылет на полном ходу
из кареты несущейся тройки,
через свадебную чехарду,
пересуды, делёжки, помойки.
Через кокон тугой нелюбви,
неизведанность донного взрыва,
годовые, в закрученных желвах слои,
на деревьях, нависших с обрыва.
Через сошедший сафлоровый дух,
утолённую горечью жажду,
неприжившись, покой исчезает и вслух
произносит холодную правду:
«Доживёшь как-нибудь до родин,
до разрыва с земной пуповиной,
до сиянья небесных глубин
над дубовою крестовиной…»
* * *
Молчит трава, деревья молчаливы.
Молчу и я. Молчания обет
покрыл дымком оконные размывы
измолотых и высушенных лет.
Иду одна. Осклизлый ряд коряг —
не римские руины Колизея.
Вот дом — сплетённый кокон передряг —
пристанище Кикиморы и Змея.
Над дверью не подкова, а коса.
Не место жизни — форменная плаха.
Сюда не ходят в гости чудеса,
зайдут и разбегаются от страха.
Сгорает ночь в чуть тлеющем камине,
крадётся день — скоромный, как монах.
Я здесь живу. Но нет меня в помине
давным-давно — ни в памяти, ни в снах…
* * *
Потеряв в полумраке брата,
оборвав пуповинный жгут,
стала я, кругом виновата,
биться в двери, прося приют.
По сюжетам библейской драмы —
нам даётся по нашим силам.
У меня есть, и есть у мамы,
сила — вынести невыносимое.
Вновь от вести затворной немею…
Я не камень, что точит вода.
Изменить ничего не сумею
и принять не смогу никогда.
Оттого ли, что в поисках крова,
что сурова ко мне молва,
снизошло до прозрения слово
снежной заметью на рукава.
Я за скользкую тему цепляюсь
и тяну эту нить из себя…
Выйду в люди — молчу, улыбаюсь
и печаль убираю со лба.
* * *
Моя беда на карусели
на чёрном ястребе сидит.
Зубастым вывертом панели
скребёт и плакать не велит.
Каким не городись забвеньем,
какой побег не замышляй —
она, нависшим опереньем,
за грань выходит и за край.
Да знаю, что бывает хуже!
Но это где-то, в стороне…
А здесь — и падает, и кружит,
и плавится смолой в огне —
моя житейская громада
со ржой ветвистой на корню.
Как будто я у кромки ада
отпетой грешницей стою.
Стучит, надрывно, монотонно,
в затылок бесов инвентарь.
Ещё один, испепелённый,
в небытие летит январь…
* * *
Високосный год, високосный век —
ты закончился, слава богу!
Приготовились, старт, разбег…
Ну поехали понемногу!
Через кочки, канавы, пни,
мимо омута да под горку.
Станут лешие и упыри
курам на смех пугать вдогонку.
Оторвавшись от вязкого дна,
дом построим из белой глины.
Будет радость в глазах видна
до приюта сырой домовины.
Обожжёмся, даст случай, о страсть.
Задохнёмся, даст время, от счастья.
Удалась, скажем, жизнь удалась,
заблестела стекляшкой в пространстве!
* * *
Над канавою сточной кружась,
в проклеймённой больничной рубахе,
насмеявшись, натешившись всласть,
время стало щебечущей птахой.
С похвальбою возносится ввысь,
в стан архангелов и серафимов.
моё имя вплетает и мысль
в титры многосерийных фильмов.
И, червонную вспучив листву,
разливает в стаканы веселье.
Присылает с посыльным канву,
как прописано в Книге Спасенья.
В торжествующем блеске огня
как пряма и светла дорога!
Кто же молится за меня,
слёзно просит в ногах у Бога?
* * *
Захолустье моё, захолустье!
Беспредельность. Давящий простор.
Отмечталось, сломалось с хрустом,
просочилось, промёрзло, прошло…
Рассекая воздушные струи,
закрутилась в пространстве дыра.
Застудили гортанные стужи
два подаренные крыла.
Но проскальзывает неотвратимо
заплутавший во времени час,
когда все драгоценности мира
засверкают в темницах глаз.
Распахнутся небесные ставни,
освещая рябиновый сад.
И мгновенья второго дыханья,
аки ангелы прилетят.
* * *
Не лес, не дол, а грубая стерня
и воздух вперемешку с едким дымом.
Не надо мне ни блеска, ни огня…
Дороги бы обычной, проходимой.
Чтоб вслед за пилигримами брести
сквозь худо-бедность видимости чалой.
И руки онемевшие свести
у лика «Утоли моя печали».
Как буйствует вокруг разрыв-трава!
Но чем-то уцепившись за край неба,
натянутая жизнью тетива
дала побег — зеленоватый стебель.
Опять надежда! Сколько было их,
с итогом безнадёжного финала.
Но эту я вложу виньеткой в стих,
где жизнь моя закончится на миг…
А сколько надо, чтоб начать сначала?
* * *
Не всерьёз как-то, не всерьёз
пробежало, пригнувшись, лето.
Полустранный задав вопрос,
на который не знаю ответа.
Ну не знаю! И что же теперь?
Тянет за душу шарфика узел…
Скоро, скоро засыплет метель
переполненный замок иллюзий.
Смех со стоном смешались в груди.
И судьба, спотыкаясь, с усердьем,
по заслугам вручает Гран-при —
устроителю мыльных трагедий.
Пульс спокоен. Замру как гранит.
Только сердце, пугливая птица,
оторвётся и прочь улетит,
чтоб случайно во мне не разбиться.
Надо было проскальзывать мимо,
расточать, растворяться, гореть…
И на выдохе с лёгкостью дыма
в тупиковом туннеле истлеть.
Ах, душа! Подаянье для нищих.
Нам ли с ней пировать на крови?
То в трясине, то в омуте ищем
обгоревшие крылья свои.
В круговерти гордынь многосложных
бродим (фосфором мечены лица),
чтоб средь тысяч случайных прохожих
в чью-то память успеть превратиться…
* * *
Ни худого, ни доброго слова.
Уходить — так почти налегке.
От Воздвиженья до Покрова,
безнадёгу зажав в кулаке.
Уложиться бы. После завьюжит,
льдом затянет, засеребрит…
По постромкам измятых кружев,
по бороздкам впалых ланит.
Судия, второпях называя,
прегрешенья с надрывом жил,
к высшей цели не подпуская,
к высшей мере приговорил.
В глухомань, где расстрига-ветер
иссушил озёра до дна.
Где кричи, не кричи — ответит
лишь кричащая тишина.
* * *
Оглянусь и вижу — в отдалении
носит камни в гору обстоятельства —
ложь моя, отнюдь не во спасение,
а сродни расчёту и предательству.
Сморщилась, как выжатый лимон,
пробатрачив в потаённом месте…
Вот она опять следит за мной
и стучит булыжником по жести.
Время лечит, но не в этом случае.
Сколько оправданий не ищи,
но она петлёю мёртвой скручена
в дальних тайниках моей души.
Всё под дых ударить норовит
в балагане светопреставления…
И болит, болит, болит, болит —
разорвавшись в солнечном сплетении.
* * *
У сжатого терпенья нет конца.
И у судьбы — неброское течение.
Обожжена холодностью свинца
незримого барьера отчуждения.
В моих целинах — летом комарьё,
зимой — пурга под окнами клубится.
К хибаре всяко мелкое зверьё
из чащ лесных приходит подкормится.
Дубовый стол, скамья, да печь в углу.
Встаю с утра — и ломом, и лопатой
лёд у порога в валенках рублю,
а он растёт и скалится, проклятый!
Неужто так и будет? Впереди —
медвежий край и келья со свечами.
На твёрдом насте — с вывертом следы,
то местный леший шастает ночами.
А помню — я могла летать и петь
и окунать печаль в студёну воду.
Когда ж любви-то почернела медь
и превратилась в холод и свободу?
* * *
По земле разлилась чернобровая ночь,
в небе звёзд и луны не видать.
И спросили меня: «Чья ты, путница, дочь?»
И спросили меня: «Чья ты мать?»
Прислонив затупившийся посох к стене,
шаль сниму: «А не всё ли равно?
Что вам имя моё — полуслог в полусне,
ни о чём вам не скажет оно.
Божий дар заносив, не снимая, до дыр,
западая из крайности в крайность,
заплетала узором клубящийся дым
в слоговую тягучую данность.
Что же выплыло из недописанных глав?
Что с наивною лёгкостью стало?
Моя речь превратилась из мягкости трав
в ледяную обшивку металла.
Промелькнув кое-где, как затёртая брошь
(мне бы истину — вся и награда),
ничего не сбылось ни на грамм, ни на грош
и не сбудется. Да и не надо…»
* * *
Мне десять лет. И я иду в кино
с подружкою и братом её младшим.
Весь мир в одно большое полотно
вмещался и казался настоящим.
Как было всё давно! Через дорогу — парк.
И мальчик с девочкой на фото чёрнобелом,
с которыми не свидеться никак
на перекрёстках жизненных пробелов.
По разным городам разведены.
И как их провожала, помню смутно.
Но всё гляжу — вдруг с южной стороны
весть прилетит с оказией попутной?
И часто ночью, стоит веки сжать,
один и тот же сон приходит снова,
где мне их бесконечно провожать
до берега, до пристани, до Дона…
* * *
Собрала судьба все дешевизны
и, зевая вышла из-за туч.
Словно я в конце обоза жизни
девкой непотребной волочусь.
Нацепляла скопом на деревья,
что не гоже. Ну-ка, приценись —
неприкаянность и безвременье,
безучастие и негативизм.
Описала будущее вкратце —
крестный путь под крыльями ветрил,
отраженье в запотевшем глянце,
труд, и плод, и зёрнышко внутри…
Так светись, нечаянная радость,
вон их сколько зёрнышек взошло!
То, что раньше в руки не давалось,
словом и строкою проросло.
* * *
Помнится, жила на свете я
на стыковке вековых расщелин.
Проходя развилкой бытия
в направленье выступившей цели.
Знала горький привкус неудач,
торжество захлопнувшейся двери.
Время — инквизитор и палач,
полоскало в ледяной купели.
Взятые судьбою под конвой,
мысли очищались и светлели.
Рифмовались в поэтичный строй,
освещая путь в конце туннеля.
И теперь, когда меня уж нет,
иногда, прищурясь на отшибе,
мой, меж строчек уходящий след,
еле виден… И на том «спасибо!»
* * *
Затянув потуже пояс,
прошепчу: «Помилуй мя!
Дай закончить эту повесть
в полный рост, а не плашмя».
Захлебнусь навзрыд словами,
тёплый хлеб прижму к груди.
Побегу вдоль чёрной ямы,
словно вечность впереди.
На зрачок иного света…
Ахну, слившись с высотой,
там, где истина воздета
над вселенской суетой.
* * *
Мошки снуют и снуют торопливо
в искрах ночного костра.
Дочка сплетает венки из крапивы
с вечера и до утра.
На полусгнившем бревенчатом доме
тени сидящих детей.
В крестообразном оконном проёме —
даты чернеющих дней.
Старая яблоня стонет тягуче
гулом глубинных рек.
Корни её проросли у излучин
дочкиных сомкнутых век.
Ветер стучит колотушкой по крыше,
рыскает в куче золы…
Если прислушаться, можно услышать
плач из-под толщи земли.
* * *
На мутный проблеск в буроватой стыни,
в разрез с собой и с явью не в ладу,
я шла по кочкам смёрзшейся трясины
с предчувствием тягучим — не дойду!
Ломая сучья, как Иван Сусанин,
я за собой вела (когда б врагов!),
а то — детей с неведеньем хрустальным
и покаянным взором образов.
Всё разрешилось буднично и просто —
те блики были прорубной каймой,
в которой отражался звёздный остов…
Но что мне — отражения клеймо?
Промолвил, преградив дорогу, страж:
«Ты, мать, дошла. Но смысла нет и толка.
Ведь столько лет потратить на мираж,
да не одной… Не слишком ли жестоко?»
* * *
Пусть будет, обречённость, Боже!
По прошлому урывками скорбя,
не стану я мудрее и моложе
под лёгкой паутиной сентября.
Не будет ни прохлады зазеркалья,
ни яблочно-медовых пирогов.
Не узнанной, в букете разнотравья,
останусь до пришествия снегов.
Не возропщу, пристывшая к ступеням,
отсчитывая скачкообразный пульс…
Прими мою слезу благодаренья
с молитвами, что помню наизусть.
Пусть буду я непрошеной, незваной,
взахлёб глухую чувствуя вину.
И в рубище босая средь развалин
ничто и никогда не изменю.
Не станет речь изысканней и твёрже
на фоне оголившихся ветвей.
Пусть будет так, неизлечимо, Боже!
Но только… не оставь моих детей.
Не дай им выжигающую душу —
замызганную явь пустого дня.
Направь на путь, который не разрушит,
не станет массой илистого дна.
Ростки добра на медь не разменять,
вступить на землю солнечной долины,
где будет, не сгорая полыхать
Терновый Куст судьбы Неопалимый!
* * *
Не знать бы ей про линии судьбы
и не владеть бы магией ремёсел,
авось и пронесло, а то б гляди —
причалило куда-нибудь без вёсел.
А так вот плыть, всё зная наперёд
до пятого колена, до подстрочек —
как весь её последующий род
с дорожной пылью этот дар затопчет.
Бродяга-ветер, оборвав былинки,
скрестивши руки на груди, затих…
Прости меня, лежащая в суглинке,
за непутёвых сродников моих…
* * *
Однажды мы войдём в иной предел…
И по дороге, скинув маску тлена,
затянемся в космический прицел,
в спиральную изогнутость Вселенной.
Прозрачная свободная душа,
достигнув состояния блаженства,
вдруг станет неподвластна и чужда
в раскованном полёте совершенства.
И в звёздном хаотичном постоянстве,
в мелькании имён, названий, судеб
войдёт в покой безмерного пространства,
которому конца уже не будет…
* * *
Бродят по венам остатки наследства —
трезвый расчёт от крестьянских корней.
Круто замешано бабушкой тесто,
да забродила закваска во мне.
Нет у неё и следа укоризны,
только старушечья тихая грусть.
Я ничего не забыла, но в жизни
столько дорог уводящих и груз —
дел неисполненных, призрачность истины,
несоответствие мыслей и слов…
Дом недостроенный, лодка на пристани
с днищем прогнивших житейских основ.
Годы и годы, а может столетия
я не была у могильных крестов.
Вольная птица, с палёной отметиной,
грелась в золе отпылавших костров.
Вот, наконец, и явилась с повинной,
словно очнувшись от долгого сна…
Но не нашла этот холмик могильный,
стала в сто раз тяжелее вина.
Видно, беспамятство хуже бессилья.
Дальше уж некуда, дальше — предел…
Ангел, сложив свои белые крылья,
долго вослед мне печально глядел.
* * *
ПОМИНОВЕНИЕ.
Что я на небе увидеть хочу,
отблеск какого свечения?
Перед иконой поставлю свечу
Евдокии и Ксении.
Плавно колышет сырая земля
травами сарафана.
Пусть она будет пухом для
Ивана и Митрофана.
За огородом туман над рекой,
в лодке рыбацкие снасти.
Буду молиться за упокой
Марии и Насти.
День накрывает вечерний покров,
дух проступает эфирный…
Ходит по небу среди облаков
лёгкою тенью Владимир.
Узел потянется за узелком,
и Николай с Вячеславом
встретятся там, где воздушный проём
выткан божественным сплавом.
Сбоку по краю стоит Гавриил —
образ размытый в пространстве.
Сквозь ветви деревьев глядит Михаил
в своём берендеевом царстве.
Геннадий с тоской у последней черты.
И там «почему?» — объясняет.
И то, что оставил потомкам нести,
слезою земною смывает.
Павел, Архип, Александр, Тимофей,
Анна… Паромщик уставший,
горстки моих поминаний развей
по закоулкам пристанищ.
Чтоб Фёдор, Авдотья, Полина смогли
хоть там о душе не томиться.
Их жизни оттуда горят, как угли
и обжигают страницы.
Василий снимает росинки с кустов,
Наталья их в бусы вдевает.
несёт Валентина охапки цветов
и всем, здесь помянутым, дарит.
И дальше по кругу — Сергей и Кирилл,
Дарья, Алёна и Шура…
Пусть вечно звучит возле ваших могил
небесная партитура.
* * *
Пятистенка с соломенной крышей,
полный угол икон — всё богатство.
Остальное на ладан уж дышит…
Огород — добровольное рабство.
А куда ж без него? Он кормилец!
Наскребутся копеечки с грядки…
Годы жизни, сплетясь, притаились
там — за хатой, в рассохшейся кадке.
Хлеб да щи, да по праздникам каша.
Летом легче, не то, что зимой.
Как тростинка суха баба Маша —
ох ты, господи, боже ты мой!
На стене фотография мужа,
где-то сгинувшего на войне.
Дряхлый кактус — он вроде не нужен,
да прижился… Пусть чахнет в окне.
Сколько жить-горевать здесь осталось?
В небесах… там… почти вся родня!
Уж позвали б к себе… То-то радость!
Не зовут. Только слёзно глядят…
Как cуставы болят. Не по силам
заготовить поленницу дров…
Сколько их в необъятной России
вечных тружениц, вечных вдов!
* * *
Ну вот и довелось на срезе жизни
у старого колодца постоять.
Ведро ударит по воде, и брызги
оставят на лице свою печать.
Печать времён, где, набегая, волны
нахлынут, чтобы высветить экран,
где предок мой, столетьем отдалённый,
из этого колодца воду брал.
Перебирая время, словно чётки,
проваливаюсь в тот глубинный прах…
И вижу — топором пройдясь, намётки
он ставит на колодезных краях.
Замру и здесь, и там — одновременно,
сердцебиенье усмирив с трудом.
И этот стук до энного колена
докатится сложившимся стихом.
* * *
Река — загляденье, в кувшинках и лилиях.
Мостик дощатый, привязанный плот.
Вдаль, ускользающей ломаной линией,
берег уходит в седой горизонт.
Здесь мои корни, истоки и отчество,
огненный знак на песчаной мели.
С провинциальным налётом пророчества —
ласковый взгляд колыбельной земли.
Прощенья прошу на житейской обочине
у тех, перед кем я осталась в долгу.
Воспоминанья — билетом просроченным,
время пронзают на всю глубину…
Там, в окоёмо-воздушном наплыве
идут, не сомкнув поднебесных очей,
мои невозвратные, вечно живые
в сиреневом всплеске закатных лучей.
С шумом взлетят камышовые птицы,
дым от костра затуманит глаза.
Всё будет ещё, всё ещё повторится —
впервые и снова, и лучше — не раз!
* * *
Упала радость камушком на дно,
погас восторг возвышенного толка.
Жизнь уместилась в зеркало одно,
которое разбилось на осколки.
Сквозит необъяснимой тишиной
с того конца или с того начала,
где проскочила доля стороной,
не отличая радость от печали.
В смирительной рубашке, босиком
судьба идёт по замкнутому кругу.
Сидит печаль хозяйкой за столом,
а радость у неё — прислуга.
* * *
Как круто река начинает излом
в поросших кустарником скалах,
чтоб там, на стремнине, идти напролом,
пласты берегов сокрушая.
И я, как река, русло жизни сменив,
сорвавшись с высоких отлогов,
несу по течению камни и ил
всей тяжестью сжатого слога.
Всё дальше от берега знаки беды,
всё ближе багрянец восхода…
Душа, отряхнувшись от мутной воды,
слилась воедино с природой.
