Конец всего
Даля
Москва. Недавно

– Ты сдурела?!

Орёт! Как это с ним последнее время случается.

Олень, Оленев[1], олигарх, владелец собранной Далей для него уникальной коллекции, орет!

Но если раньше она облегченно выдыхала – орет не на нее, то теперь именно на нее.

Не слыша возражений, орет!

– Мне всё время говорили, что ты мне фуфло подсовываешь!

Ему «всё время говорили»! Конечно же, говорили! Все, кто хотел сожрать выскочку, случайно попавшую в ближний круг недавнего олигарха, говорили, и не раз. На нее наговаривали. Порой казалось, что времени и сил работать не остается, все силы уходят, дабы только закрыться от тех, кто «говорит».

– Говорили – я не слушал! Но теперь!

Теперь – это после разгромной статьи Фабио Жардина на сайте «The New York Times», – ее объяснений Оленев слушать не хочет. Статью он вряд ли нашел сам. Конечно же, вовремя подсунули.

– Ты уволена!

И отключается. На попытки перезвонить, объяснить, не отвечает. Сообщения не открывает.

Часом ранее не орал, а шипел другой:

– Ваша карьера закончена!

Шипел Фабио Жардин, главный эксперт Мирового фонда культурного наследия, который должен был просто поставить последнюю подпись на документах для выставки, уже готовой к открытию в топовом мировом музее Гюльбенкяна в Лиссабоне.

– Лично прослежу, чтобы ни к одной серьезной экспозиции, ни к одной экспертизе, ни к одному изданию вас на пушечный выстрел не подпустили!

По видеосвязи было видно, что даже при его темном цвете кожи он от злости весь красный, вот-вот от напряжения лопнет. Крутил на мизинце известное на весь мир кольцо Гения с прозрачным желтым камнем, которое он какими-то неправдами выкупил у «Фонда Ант. Вулфа», и шипел.

Она и сама выглядела не лучше, в маленьком окошке вверху экрана сама себя не могла узнать. Но тогда ее мозг автоматически просчитывал варианты – какие подтверждения подлинности можно еще предоставить. И не находила ни единого.

Это конец.

Скандал грандиозный! Чудовищный скандал.

Еще две недели назад на эту же самую выставку в Генте стояли очереди. Оленев позировал на открытии, давал сдержанные комментарии особо избранным изданиям и телеканалам, отдельно демонстрируя, как работы раннего Вулфа из цикла «Театр тающих теней» правильно смотреть на просвет, чтобы проступали те самые тени – Даля специально разработала систему показа не картинами на стенах, а динамичными конструкциями с контровой подсветкой, при которой работы гения обретают над-уровни и иные смыслы.

Еще два дня назад онлайн-билеты на эту выставку в Лиссабоне были проданы на три месяца вперед!

О найденных шедеврах великих художников от Вермеера до Вулфа из коллекции этого странного русского, бывшего олигарха, богатеющего теперь непонятно на чем, писали все художественные издания, сайты, блогеры, хештеги выставки входили в топы соцсетей. И вдруг…

Заявление Фабио Жардина, что большинство работ на выставке подделки, что никакого подлинного Вулфа, а тем более Вермеера в собранной ею коллекции нет – удар под дых. От которого ей не оправиться.

Удар по ее репутации.

Удар по репутации Оленева, коллекцию которого в последние годы пополняла она, Даля.

Удар по его состоянию – в эти картины вложено много миллионов долларов. Много сотен миллионов. И вчера все эти картины стоили во много раз больше тех сумм, за которые они были приобретены. А сегодня не стоят ничего. Ноль. Зеро.

Клеймо «подделка» теперь стоит и на всей выставке, и на всей коллекции, и на всем, что она когда-либо атрибутировала, оценивала, на что давала свои экспертные заключения.

Всё, что она делала много лет, на ее глазах рассыпается в прах.

Всё, чем жила. Во что вкладывалась. Ради чего забывала про всё остальное – свою семью, которой так и нет, детей, которых еще не родила, отношения, которые так и не выстроила.

Дела ее жизни нет. Репутации нет. Отношений нет. Любви нет. Ничего нет.

Остался только позор. И стыд.

И необходимость как-то с ним жить.

Это она нашла неизвестные работы великих. Она, почти девочка, вчерашняя студентка, нашла шедевры. Все говорили – такого не бывает, потому что просто быть не может! Она доказала, что может.

Это она собрала второе, и третье, и десятое мнение и подтвердила свои предположения – картины, подписанные иначе, чем обычные подписи великих, им – великим – принадлежат!

Это она по крупицам, по деталям собрала доказательную базу и убедила весь художественный мир в том, что всё, найденное ею, подлинники. Кто же знал, что эти мнения и эта доказательная база не смогут перевесить авторитет одного Фабио Жардина! И кто знал, что «вовремя» подсунутая ее ненавистниками статья сделает из Оленева не союзника, а еще одного соперника.

Материализовавшийся из ниоткуда главный эксперт Мирового фонда культурного наследия выступил с разгромной статьей на сайте «The New York Times». Обозвал всю коллекцию барахлом, ломаного гроша не стоящим.

Владелец коллекции, когда-то доверивший ей свои деньги и репутацию в художественном мире, резко от нее отвернулся.

Она теперь новый Ван Мегерен[2], продававший «вермееров» собственного изготовления нацистским лидерам – только холст и краски в тюремную камеру ей не принесут.

Она – очередной Михаэль Бокемюль, подтвердивший подлинность Архива Явленского[3].

Она – Иштван Шлегль, автор каталога Нины Коган, которая отродясь работ из этого каталога не рисовала.

Она – Жан Шовлен с его выставкой картин Александры Экстер[4] и русского авангарда.

И все прочие позорные пятна на светлой картине мировой живописи – тоже она.

Всё, что она собрала, уничтожат. Через пять дней.

Связаться с Оленевым так и не удается.

Его давняя, еще школьных времен, подруга Женя Жукова[5], сама тонкий ценитель и собиратель, Далю утешает. Обещает дозвониться Оленю, убедить его не делать поспешных выводов, дать Дале время. Обещает и, скорее всего, сделает, Женя никогда не подводит – повезло Димке с мамой, не то что ей. Но когда это еще будет. Завтра… Послезавтра… До этого еще нужно как-то дожить.

А пока… Пока она в аду. Хуже которого не бывает.

Или бывает.

Женя говорит, что Даля славится умением сделать еще хуже, когда кажется, хуже уже не бывает. Сделать ад еще более адовым.

Славится. Притягивает к себе это «хуже худшего».

Оленев не просто поверил своему окружению, столько лет мечтавшему ее сожрать, а немедленно ее уволил, не оставив шанса на исправление ситуации. Фабио Жардин не просто обозвал ее коллекцию дерьмом, ломаного гроша не стоящим, и не просто затеял процедуру «изъятия подделок из мирового художественного фонда» – впереди показательное уничтожение «подделок»!

Всё, на что главный эксперт Мирового фонда поставил клеймо «подделка», подлежит уничтожению. Всё, что она за эти десять лет нашла, попросту говоря, сожгут или отправят в шрёдер. Такова политика Мирового фонда – уничтожать, дабы подделки дальше не портили светлый и чистый мир искусства. И дабы другим неповадно было.

Хуже так хуже! Чтобы ей стало еще хуже, чем «хуже не бывает».

Вот и теперь она, Даля, вместо того, чтобы искать аргументы, еще не испробованные научные методы анализа, привлекать мировые авторитеты, которые круче Фабио Жардина и которым удастся убедить Мировой фонд в подлинности собранной ею коллекции, вместо того, чтобы биться за картины гениев, которым грозит смерть, как за собственных детей, хлопает дверью.

Оленев верит только Мировому фонду. И тем, кто «всё время говорит».

Мировой фонд верит только Фабио Жардину.

Фабио Жардин заявляет, что верит только себе и никому более. «Разве что сами гении поднимутся из могил и подтвердят подлинность своих работ».

Если плохо, пусть будет еще хуже. Совсем невыносимо пусть будет.

Ад так ад!

Как тогда, лет десять назад, когда ей первый раз показалось, что она летит в бездну.

В девятнадцать лет она оказалась почти на улице. Одна.

Расстрел
Савва
Балаклава. 1919 год. Октябрь

Те же костоломы, что сидели с двух сторон от него в машине, ведут Савву вниз, в подземелье. Один из них с совершенно бульдожьей мордой заталкивает его в темную камеру с низким потолком, с крошечным грязным оконцем, набитую людьми – не продохнуть. Закрывает двери на тяжелый засов.

Савва оглядывается по сторонам. Скамеек нет, стульев нет. Ничего нет. Кто может, сидит на полу, кому не удается присесть, тот стоит, пригибая голову – потолки низкие, даже невысокому Савве полностью не разогнуться.

Не снимая синее драповое пальто, в которое весной было зашито ожерелье графини Софьи Георгиевны, что и спасло их с Анной и девочками от голода, садится прямо на пол рядом с закопченной от чадящей лампы стеной. Нащупывает в кармане небольшой пинцет для марок. Машинально начинает рисовать на стене.

И вычислять, есть ли у него шанс выбраться и какие действия для этого нужно предпринять? Или шанса у него нет, и незачем тратить силы напрасно, а лучше последние часы жизни посвятить чему-то другому? Вспомнить всех бабочек своей коллекции, например. В это лето он наконец нашел редчайшие экземпляры стевениеллы сатириовидной и поликсены и превзошел коллекцию младшего Набокова, обидно, однако, что Владимир этого не узнает.

Привычка у Саввы такая – всегда что-то чертить и рисовать, пока идет работа мысли. Порой он сам не понимает, что рисует, замечает только тогда, когда мыслительный процесс окончен. Так и теперь.

Николай хочет его убить.

Николай хочет убить его сам. Лично. На глазах у всех. Чтобы никто из сослуживцев не заподозрил офицера деникинской армии в связи с красным шпионом.

Савва не красный шпион, но, похоже, здесь знает об этом только он.

Николаем движет трусость. Трусость и страх быть заподозренным в сотрудничестве с врагом.

Трусость не лучший двигатель. Доведет до плохого финала. Шансов встретить завтрашнее утро живым у него ничтожно мало. Не более одного-двух процентов. Против 98 % не встретить живым. И те два процента в расчете лишь на чудо, в которое материалист Савва не верит.

– Ну ты Репин!

Мужик, по виду из блатных, с железным зубом, который они называют «фиксой». Савва прежде таких не видел, но про уголовный мир и повадки блатных читал и теперь догадывается, что в этом подвале не только политические, сотрудничавшие с врагами, но и простые уголовники.

Блатной с фиксой разглядывает рисунок Саввы на стене.

– Бурлаки на Волге прям! В жульнаре картинку видал!

Сам того не замечая, Савва, пока размышлял, нарисовал на закопченной стене Памятник затопленным кораблям, который видел прошлым летом в Севастополе, когда ездил туда с дядей Дмитрием Дмитриевичем, Анной и девочками.

Почему вдруг этот памятник? Затопленным кораблем себя ощутил?

Мужик с железным зубом подходит поближе – перед ним в тесной камере все расступаются. Вертит головой – на рисунок, на Савву и, приблизившись вплотную, спрашивает:

– А докýмент так срисовать могёшь?

Савва машинально кивает, всё еще размышляя о своих минимальных шансах на выживание и о том, чему посвятить последние часы жизни – не хотелось бы потратить их на малоинтеллектуальные беседы с уголовником.

Мужик с железным зубом лезет в карман своего полушубка, явно снятого с некогда зажиточного гражданина, достает удостоверение из тех, какие деникинские власти выдают теперь гражданам.

– Такое могёшь?

Савва снова кивает. Что там мочь? Качество полиграфии у поиздержавшейся деникинской армии крайне низкое. Печать примитивная. Степеней защиты никаких.

– А такое? – Мужик извлекает из другого кармана купюру, которая в ходу сейчас.

Савва берет купюру, подносит ближе к глазам – в деньгах он не больно смыслит, деньги всегда идут мимо него, даже то немногое, что было положено от красных, в Алупкинском ревсовете Анна всегда сама получала, чтобы Савва по вечной своей растерянности не потерял.

Теперь Савва разглядывает купюру внимательно.

– На свет посмотреть нужно.

– Разошлись-расступились! Кому сказано! Расступись от окна! – кричит мужик, и со всей дури лупит и гонит взашей не успевшего «расступиться» такого же бандитского вида низкорослого пухлого мужичонку без переднего зуба, одетого, как и первый, в явно снятый с кого-то дорогой полушубок.

Савва достает из кармана свои круглые очки с треснувшими, когда здоровые увальни его по скуле били, стёклами. Скула болит. Сильно болит. И выбитые зубы шатаются. Теперь бы их доктору показать, залечить чем-то, думает Савва и тут же ловит себя на другой мысли. У него 98–99 %, что не избежать ему смерти, а он про выбитые, но не выпавшие зубы думает, как их залечить. А что зубы ему нужны не больше, чем на оставшийся час до расстрела, не думает. Что это – инстинкт самосохранения? Или его всегдашняя оторванность от реального мира, за которую вечно все родные ему пеняют?

Надевает очки, подносит деникинскую купюру ближе к тусклому свету от небольшого грязного оконца. Из оконца видна пристань. И линейки солдат с винтовками, которых на эту пристань шатающийся от выпитой водки Николай Константиниди выгоняет и в одном ему известном порядке строит. Ни на какую из известных Савве военных шеренг такое построение не похоже, но что с пьяного солдафона взять?

– Чё задумался, Художник? – прерывает его размышление о построении на пристани мужик с фиксой. – Апосля смерти думать будешь. С деньгой та чё?

– Можно. Бумага дешевая, степеней защиты нет. Только воспроизвести зеркально рисунок на клише и отпечатать.

– О, то дело! – довольно усмехается мужик с фиксой и представляется: – Серый я! Лёнька Серый. Серого в Севастополю кажный знает.

Покровительственно кладет Савве руку на плечо.

– Знать только недолго осталось, – машинально бормочет Савва. – Построение уже на пристани. Скоро расстреляют.

– Кого как! И за какие деньги!

Хохочет Серый. И подзывает мужика, которому недавно врезал по шее.

– Аморий! По женской части он у нас ходок, – поясняет он Савве странное прозвище своего подельника. – В синематеке еще до войны увидал, что такой манер зовется Аморий, так кликуха к нему и прилепилась!

– L’amore, – снова машинально поправляет Савва. – L’amore. Любовь по-французски.

– Она самая, – соглашается Серый и командует: – Сымай шубейку свою, Аморий! И шапку сымай.

– Не пусти по миру голым-босым, Серый! – бормочет Аморий, надеясь разжалобить старшего, но на всякий случай полушубок всё же снимает. – Сам-та в чем останусь?

– Не долго оставаться! Пустят всех в расход! – наигранно хохочет Серый. – Художник вона видел в окно, что солдатушек на пристань уже построили, таких, как ты, Аморий, пострелять.

Забирает меховой полушубок из рук подельника, протягивает Савве.

– Не боись, Аморий! Перед смертью не околеешь. Художник тебе свое пальто тепереча отдаст! Отдашь же, художник?!

Савва не понимает смысла такого предсмертного обмена, лучше бы теперь по одной вспоминать всех своих бабочек. Или ненарисованные работы незаконченного цикла «Театр тающих теней» в уме или на стенке рисовать. Но спорить с блатным фраером не решается.

Снимает синее драповое пальто, протягивает Аморию, сам забирает меховой полушубок из рук Серого.

– Как две капли! – доволен чем-то блатной фраер. – Шапку, Аморий, гони по-скорому! Башка не простынет. Мы на ее очки художника напялим!

И снова ржет во весь голос.

Смысл переодевания накануне расстрела Савве не ясен. Обрывки фраз и шепоток Серого картину не проясняют.

– …Бульдожник в доле…

– … в Севастополь вывезеть за хорошую маржу…

– … Аморий что – бесполезняк! То ли дело ты, Художник!..

– …тольки у Амория зуба спереди не хватат. Примета приметная. Впотьмах перепутать могут, а что как в рот заглянут? Но это мы в один момент поправим. Рот разевай!

Командует блатной фраер уже Савве. И, не дожидаясь, пока опешивший Савва раскроет рот, своими грязными пальцами раздвигает Савве разбитую челюсть, отчего тот вскрикивает.

– Ша орать! Орать опосля бушь, кады верхом на кралю тебя пристроим. Ты хучь кралю ебал кады-нить? По одному виду видно – не ебал, сосунок. Да не стремайся ты! Жистя, она вся впереди. Ты везунок, Художник! И зуб выбивать тебе не надо. Аж три висят на честном фраерском слове. Все три из пасти твоей достал бы. Но у Амория одного только зуба нехватка.

Цепкими грязными пальцами хватает его за шатающийся зуб и дергает вверх.

– Подарок получить изволь, Художник! Тольки пасть заткни, кровяка каплеть. У Амория кровяки не было. А у тебя, Художник, рожа уже в крови была. Но и это мы поправим!

Поворачивается к так ничего и не понимающему Аморию. Прищурившись и прицелившись, резко бьет в скулу, с той же стороны, что и разбито лицо у Саввы.

– Адын патрет! Только цыц! Оба!

Всё, что происходит дальше, Савва видит, как в страшном сне.

Дверь в камеру открывается. Прапорщик с бульдожьей мордой вместе с другим, с которым он вез Савву в Балаклаву, выгоняют всех арестантов в коридор.

– Тольки опосля вас! – ернически расшаркивается Серый, отодвигая Савву к себе за спину.

Два прапорщика выталкивают заключенных. Молодых и старых. Оборванных и хорошо одетых. В тусклой полуподвальной камере почти не видно лиц, но Савва с одного взгляда запоминает каждого – старого рабочего в телогрее, молодого матроса в порванном бушлате, женщину средних лет с широкой седой прядью в иссиня-черных волосах, еще матроса, еще женщину интеллигентного вида, мужчину в пенсне…

И еще…

И еще…

И так каждого из шестидесяти четырех, Савва успевает посчитать и удивиться, как они помещались в этой небольшой опустевшей камере, где последними остались только они с блатным фраером. Амория в его синем пальто и разбитых очках прапорщик с бульдожьей мордой взашей толкает по коридору вперед. Потом, обернувшись, шепчет Серому:

– Сидеть тут и тихо! После дела вернусь.

И закрывает тяжелую дверь на железный засов.

Савва ничего не понимает.

– Что это значит?

– То и значит, что охранник в доле. Вывезти в Севастополю до малины обещался за хорошую мзду. А на воле ты, Художник, мне больше лавэ принесешь, чем Аморий, царствие ему небесное.

Савва, пошатываясь, идет к грязном оконцу, пробует как-то пристроиться, чтобы в быстро сгущающихся сумерках разглядеть, что происходит на пристани.

– Поглядеть, как стрелять в тебя будут, желашь? И то дело! Кто еще такой король, штоб смертушку свою со стороны повидать! Только Серый. Да ищо и ты, Художник. Как звать тебя-то?

– Савва, – бормочет юноша. – Савелий Инокентьев.

– Что ж, Савелий, гляди! Во все глаза гляди, как кончается жизня Инокентьева Савелия. Кады ищо такое доведетьси повидать.

На пристани арестантов строят в шеренги. Лицом к морю.

Первая шеренга у самой кромки причала.

Николай Константиниди дает отмашку:

– Пли!

И первых восемнадцать человек, среди которых два матроса и женщина с проседью в волосах, падают в море.

– Стройсь!

Прапорщики, которые выгоняли арестованных из камеры, теперь толкают вторую шеренгу уже увидевших, как погибли те, кто только что сидел на одном холодном полу камеры рядом с ними. Ноги их не слушаются. Два прапорщика то силком тащат, то толкают тех, кто не хочет идти. Аморий в синем Саввином пальто и в Саввиных очках среди них.

Командующий расстрелом Константиниди замечает низкую плотную фигуру в синем драповом пальто и в разбитых очках на носу.

– Этого я сам! – кричит пьяный Константиниди. – Сам! Чтобы все видели, что этого я сам! Налее-вуу, лицом к морю, стой! Ать-два!

Кричать!

Савве хочется кричать, чтобы расстрел немедленно остановили. Что вместо него другого человека вывели на казнь. Хочется кричать!

И он кричит. На всю камеру. Но из полуподвального каземата голос его на свистящем от ветра плацу не слышен. А блатной фраер Серый резко бьет его в другую скулу.

– Заткни пасть, Художник! Не то сам тебя голыми руками порешу!

Савве кажется, что всё происходит не наяву, а в дурной пошлой фильме, которую он смотрел прошлой осенью в Севастополе.

В грязном оконце с решетками он видит, как едва держащийся на ногах после полутора стаканов водки, выпитых при нем, и кто знает, сколько он еще после выпил, Николай Константиниди становится в ряд с солдатами…

…как взводит курок…

…как, прищуривая глаз, целится в повернутого лицом к морю Амория…

…как снова дает команду:

– Пли!

Как в момент команды еще до выстрела откуда-то с другого конца пристани бежит, почти летит Антипка.

– Нашел! – шепчет Савва. – Как тогда в Ялте нашел!

И зовет фраера:

– Серый! Серый! Нам волка с собой нужно забрать!

– Ну ты, Художник, даешь! Волка? С собой?!

Фраер Серый не успевает договорить.

…как звучит выстрел…

…как волчонок Антипка с разбегу клыками вонзается в правую руку Николая Константиниди…

…как кисть Николая разжимается, и он роняет револьвер на землю…

…как падает лицом в море честный фраер Аморий в Саввином синем драповом пальто…

…как вцепившийся мертвой хваткой Антип висит на правой кисти Николая, который не в силах сбросить со своей руки волка, и тогда левой рукой выхватывает кортик и вонзает его в тело волка…

…как Антипка ослабляет хватку и падает на пристань…

…как орущий от боли и ярости Николай подхватывает с земли револьвер и…

…несколько раз стреляет в Антипа…

В этот момент с грохотом отворяется дверь камеры и бульдожьего вида прапорщик торопит блатного фраера Серого:

– Быстро, быстро! Пока никто не заметил.

Серый плотнее натягивает шапку Амория с опущенными ушами на голову Саввы, чтобы прапорщик-бульдог не разобрал, кто перед ним, и толкает юношу к выходу.

– Швыдче! Швыдче! Тикать надо! Не то и нас в расход вслед за твоим волком пустют!

Они бегут длинным темным коридором и выходят в заднюю дверь, на другую сторону от пристани. Бульдожий прапорщик кивает в сторону повозки:

– Прокатят с ветерком!

Бульдог трясет пистолетом под носом Серого, кивая на возницу.

– Долю мою ему отдашь! И его долю отдашь!

В вознице Савва узнает Макара, того самого кучера графини Софьи Георгиевны, что в феврале восемнадцатого бросил в Севастополе больную Анну с больной Иринушкой на руках, а сам с лошадью и повозкой скрылся.

– Смотри мне, обмануть даже не думай! – трясет пистолетом Бульдог. – Из-под земли достану!

– Рассчитаемся тютелька в тютельку. Лёнька Серый – честный фраер!

Серый заталкивает Савву в ту самую повозку, которую украл сидящий впереди возница Макар, следом запрыгивает сам и громко свистит:

– Эх, пошла! Пошла-поехала!

Но свист его тонет в свисте ветра на балаклавской пристани.

– Антип! Антипка, может, жив?

– Какой тебе Антип?! Все мордой в море попадали. Сам же видал, – машет рукой Ленька Серый.

– Антип – это волк. Он на пристани. Переждать бы где-то и забрать его.

– В море твово волка скинули. Сам в окно видал, когда тебя к выходу толкал. Охвицер в море скинул. Как бишь тя звали говорил? Инокентьев Савелий? – хлопает Савву по снятому с Амория меховому полушубку. – Царствие небесное рабу божию Савелию, застреленному нонче на балаклавской пристани! До дому доедем, помянем. Нет более Инокентьева Савелия.

Хохочет, поворачивая к себе Савву, лицо которого мокрое от слез.

– Кеша ты тепереча, Художник. Кешка Саввин.

– Волков я теперь. Антип Волков.

– Да хучь Крокодилов. Докýменты сам себе нарисуешь, какие пожелаешь.

Случайное письмо,
найденное в дореволюционном издании «Подорожника» Анны Ахматовой

Вы любили когда-нибудь?

Вы любили когда-нибудь так, чтобы утром проснуться с ощущением невероятного, баснословного счастья, случившегося лишь от того, что приснившаяся Его смерть была только сном?!

Вы любили когда-нибудь так, чтобы, узнав, что Он вас бросил, бормотать: «Пусть бросил, пусть! «Бросил» это не безнадежно, не навсегда! Главное, жив! Ведь надежды нет только у смерти…»

Вы любили когда-нибудь так, чтобы, случайно услышав, как на улице посторонняя женщина окликает Его именем собственного сына, остановиться и затеять разговор в призрачной надежде лишний раз произнести это имя вслух, лаская каждый звук губами?!

Вы любили когда-нибудь так, чтобы захлебываться собственной любовью, хрустальным звучанием, колокольчиками радости выпуская из себя в мир этот колдующий перезвон «люблю… люблю… люблю… люблю… блю… блю… блю… лю…»?!

Вы любили когда-нибудь до дрожания коленок, не способных удерживать вас на ногах при одном Его появлении, до судорожных спазмов в горле при первых, звучащих в телефонной трубке звуках Его голоса, до полной обесточенности, выпотрошенности, выжатости, вывернутости при любом Его дольшем, чем то было оговорено, отсутствии?!

Вы любили когда-нибудь так, чтобы в самом переполненном зале, в самой невероятной толпе самых перенаселенных городов мира, еще не успев увидеть, успевать предугадывать, предчувствовать Его присутствие рядом? Сначала чувствовать – мир изменился, воздух вокруг стал другим, пространство раскалилось. Сначала чувствовать, и только потом, медленно повернув голову, убеждаться – так и есть, Он вошел. И удивляться, как этого не чувствуют другие – ведь у пространства, в котором есть Он, иная консистенция воздуха, иной полярный заряд, запах иной?!

Вы любили когда-нибудь до ощущения ада и рая, смешавшегося в вашем почти выжженном и до краев заполненном невероятной энергией существе?! До этой дикой смеси выси и бездны, падения и полета? До пересохших губ и спазмов в животе, до рвот, до тошнот, до ощущения собственной полной ничтожности, низменности и столь же абсолютного величия, равного которому ни в одной из захватнических войн, ни в одной из головокружительных карьер, ни в одной из суперприбыльных сделок, ни в одном из фанатических обожаний толп обожателей не постичь?!

Вы любили когда-нибудь так, как не любить нельзя, потому что просто невозможно так не любить?!

Вы любили когда-нибудь так?!

Я – в свои девятнадцать лет еще нет…

Спасен, но…
Савва
Севастополь. 1919 год. Октябрь

До малины доезжают в полной темноте. Честный фраер Серый говорит вознице, что пошел за деньгами, и уходит, оставив Савву с его дорогим полушубком в залог. Что, как сейчас метнется дворами и нет его? А возница Савву обратно на расстрел отвезет?

– Как, Макар, краденые повозка и лошадь, поперек горла не встали? – четко и громко произносит Савва.

Возница поворачивается, смотрит, не узнает в беззубом фраере с разбитой рожей, в тяжелом меховом полушубке, интеллигентного мальчика из барской усадьбы, из которой он украл повозку и лошадь.

– Брошенная на улице под обстрелом больная Анна Львовна с грудным ребенком по ночам в страшных снах не приходит?

Макар племянника хозяев не узнает, но душить кидается. Руки сильные. За горло схватил и давит. И давит.

«Пожалуй, некая предопределенность в жизни все-такие присутствует, – задыхаясь, меняет свои воззрения недавний агностик Савва. – Написан на роду день смерти, и ничего с ним не поделать – не застрелят, так задушат. Только Антипка зря под нож и под пулю попал».

Задыхается, хрипит, почти теряет сознание, когда слышит выстрел. И чувствует, что дышать становится легче – руки возницы разжимаются, отпускают его горло, но сам злодей и вор Макар всей своей тушей наваливается на него.

– Подымайся, Художник! И боженьку благодарствуй, тогда как Лёнька Серый вовремя поспел! И не деньгу с собой притаранил, а ствол! Деньгой гада того не пристрелить.

– Так вы платить не собирались? – догадывается Савва.

– Лёнька Серый – честный фраер! – гордо вскидывает голову дважды за сегодня спасший его блатной. – Но Ленька Серый не платит гадам! Куды ж теперяча эту тушу девать?

Тушу возницы Макара на той же телеге вывозят до ближайшего обрыва и сбрасывают в воду.

– Море, оно само резберёть, кто гад, а кто невинно убиенный, – выдает философскую мысль честный фраер Лёнька Серый.

Но у Саввы нет больше сил эту сентенцию обдумывать.

– Мне домой надо. Там волнуются.

– Домой?! Куды это домой? Ты теперича мой, Художник.

– Из дома рисовать для вас могу, – пробует уговорить блатного Савва.

– Идиёт ты, а не художник!

Серый сплевывает сквозь зубы.

– Идиёт!

Закуривает цыгарку, протягивает Савве. Тот, как глупый бычок, машет головой – не курю.

– Тебя за чё загребли?

– Загребли? – не понимает Савва, но, включив ассоциативное мышление, быстро догадывается. – А-а, арестовали! За работу на красных. Но я на них не работал… То есть работал, но не идейно, а за паёк… Чтоб родных кормить… – бормочет юноша, но Серый не дает ему договорить.

– Чисто дело – идиёт! – с удовольствием затягивается цигаркой Серый. – Работал ты на красных? На красных! Арестовали и пострелять тебя постановили деникинские? Деникинские! Власть за два часа переменилась? Не переменилась! Охвицер пьяный твоих родных знает? Сам говорил, знает!

Савва не помнит, когда это всё Серому рассказать успел. И почему он вдруг по дороге разговорился? Эйфория выжившего, психологический синдром, от чувства облегчения всё блатному фраеру и вывалил?

– Недели не проходит как в именьи под абажуром чаи гоняет и тётку твою охмуряет. Еще и в Европы везть ее намыливается… – продолжает Серый.

Савва не сразу соображает, что «тетка» – это про Анну, про тонкую хрупкую Анну Львовну. Но логикой понимает, что блатной фраер не так уж не прав – Анна жена его дяди Дмитрия Дмитриевича, родного брата его матери. Следовательно, приходится ему не родной, но тёткой.

– Протрезвеет твой капитан, что делать будет? К домой тебе поедет, перед тёткой твоей хвост распушать. А тебя живого там увидит, и чё?

Снова протягивает цигарку Савве. Ошарашенный подросток машинально берет цигарку у фраера, так же машинально затягивается и закашливается до слез.

– Хих! Чё за хлыщ попалси! Баб не ёб, цигарок не куривал! Уся жистя впереди у тя, Художник!

Савва думает, что, может, не так уж он не прав, этот фраер. Если дважды сегодня смерть прошла мимо, и дважды спас его Лёнька Серый, может, его устами и аргонизмами говорит сегодня с Саввой истина?

– Капитан твой тебя снова захватит, и тогда уж Лёньки Серого рядом не будет, спасать тебя, Художник, будет некому. А жизнь твоей тётке с племяшками капитан гадский поломает – за сокрытие врагов, подлежащих расстрелу. Заарестует твою тётку и сам в расход пустит, как тебя, думает, чё в расход пустил. Как волка твого пристрелил, так и тётку пристрелит. Попользует изначально для удовольствия и пристрелит.

Если истина сегодня говорит с Саввой устами блатного фраера, то стоит прислушаться. Савва хочет домой, к своим коллекциям бабочек, к своим рисункам, к девочкам, к Анне. Но блатной фраер прав. Он, Савва Инокентьев, опасен для девочек и для Анны. Его присутствие в имении будет не скрыть. С глаз Константиниди не исчезнуть.

Ему нельзя появляться в имении.

Всё, что он может сделать, это начать другую жизнь, которая ему сегодня подарена дважды. И, рисуя для блатного фраера документы и фальшивые деньги, подкидывать настоящие деньги и продукты в имение Анне.

Но как защитить ее от Николая Константиниди?

Конец как начало
Даля
Москва. Лет за десять ДО…

«…Вы любили когда-нибудь так?!

Я – в свои девятнадцать лет еще нет…»

Кто когда писал это письмо еще чернилами и тонким пером, которое она случайно нашла в старом томике еще дореволюционного издания «Подорожника» Ахматовой?

Теперь сама сидит и строчит в телефоне. Пока не закончится зарядка – кто знает, когда теперь можно будет к компьютеру попасть и текст в Живой Журнал выложить, но строчит.

«…Я – в свои девятнадцать лет еще нет.

Но, тем не менее, вышла замуж…»

От слова «замуж» аж передергивает. Но продолжает:

«…Вышла замуж. Тридцать два дня назад. За принца из сказки.

Вам никогда не доводилось выходить замуж за принца из сказки?

Нет?

Значит, вам несказанно повезло.

Ничего в том хорошего. Одно бряцание короны, слепящей глаза той, что отныне вынуждена стоять рядом, но чуть сбоку, чуть в тени. Стоять, изображая для толпы ту самую неземную любовь, которой, как выяснилось сегодня, в этой придуманной сказке места не нашлось.

Тридцать два дня назад я, изображая любовь, думала, что ничего не изображаю. И – наивная дура – не знала, что, втянутая в вечный спектакль жизни моего прекрасного принца, отныне по его законам играю, а не живу. Быть может, я и играть была бы не против, быть может – если бы случилась честная договоренность на берегу.

Тридцать два дня назад я стояла рядом с ним, смущенно позируя фотографам из глянцевого журнала, которому заранее были проданы права на эксклюзивную съемку бракосочетания кумира. Фотографы морщились – невеста подкачала, ни улыбнуться на камеру, ни позу выигрышную принять, да ладно, такой жених и за двоих отработает. При таком-то женихе и невеста не нужна. Не нужна невеста, как выяснилось сегодня.

Тридцать два дня назад я стояла ненужной невестой при идеальном женихе. Только женой за эти тридцать два дня не стала. И теперь уже не стану. Ведь для того, чтобы стать женой, как минимум нужен муж, а не доставшийся мне принц из сказки.

Э-эх, бабушки-прабабушки. Зачем вы только в детстве забиваете девочкам голову всякими бреднями про Золушкины туфельки и про алые паруса! И кто вам сказал, что надо вбивать в подсознание несчастных дурочек эту идиотскую надежду, что появится некто на белом коне, приедет, прилетит, приплывет и увезет ваше чадо в страну под названием “счастье”?

Такой страны нет.

А вы эту дурацкую мечту вбивали, вбивали и вбили – получайте результат!

Но большинству несчастных дур, которым мамины и бабушкины сказки подобные бредовые мечтания вбили, везет уже потому, что им не везет! Они даже не представляют себе, какое это везение, когда с “прекрасными принцами” у них никак. Не едут к ним принцы, не приплывают, и все! Не прилетают, хоть ты тресни! Но обманутые своими мечтами дуры даже не знают, насколько они в своей неудаче счастливы – у них хоть мечта остается. Иллюзия, что это только им, несчастным, так не повезло. Но где-то там, где небо синее, трава зеленее, и мужчины мужчинистее, живет их принц. Просто до них, бедненьких, он пока не доплыл. Компас и лоцию в дороге потерял. Или пропил.

У тех дур хоть иллюзия остается. И они не знают, насколько хуже, когда сказка сбывается. И в развеявшемся тумане с детства вдолбленной в голову мечты не остается ничего кроме ее полной противоположности.

Так что, если ваш прекрасный принц ходит по разным с вами улицам, считайте, вам крупно повезло. Иначе на тридцать второй день после “свадьбы из сказки” вы рискуете очнуться и понять, что вместо принца вам подсунули обыкновенного (зачеркнуто)…»

Пишет в телефоне. Сама не знает, зачем пишет и когда теперь сможет этот пост выложить.

Мысли окончательно спутались. А еще мобильный новым сообщением посвистывает:

«Третья самбука для такой маленькой девочки – не многовато ли?!»

Восьмое за сегодня сообщение от неизвестного абонента с ником «Joy».

Joy. Радость. Радость у него, извольте все вокруг радоваться. Никто из знакомых не знает, где она. Но этот «радостный» каким-то образом ее пасет.

«Слезами горю не поможешь… Может, я могу помочь?»

Первое сообщение пришло часа четыре назад, еще в троллейбусе. Потом на остановке – она подумала: кто-то номер перепутал. Теперь в «Китайском летчике». Еще и с подробностями про третью самбуку, которую она пьет. Это можно увидеть только здесь. Значит, этот «радостный» за ней следит?

Кто он?

Пугающий тип в черном, глаза которого разглядела на троллейбусной остановке? Жуткие глаза. И без них выть хочется, а еще и эти страшные глаза.

В ларьке какую-то гадость в банке купила, «Джин-тоник» называется, никогда такой не пила, но сегодня всё по принципу «чем хуже, тем лучше!». Вся жизнь по этому принципу. Но если с ней можно поступать так, как поступили, то хуже уже не будет.

Не успела около ларька отхлебнуть из банки, как пришло новое послание: «Не пей— козленочком станешь!»

Тот черный человек написал? Не блещет остроумием. И не отстает.

Почему не отстает? Слежка?! Ее прекрасным принцем нанятый сыскарь, призванный в первый же месяц счастливой супружеской жизни довести новоиспеченную принцессу до психического истощения?

Лучше бы этого месяца не было.

Лучше бы последних шести месяцев не было. Зачеркнуть их. Последние полгода зачеркнуть. Может, теперь не было бы так тошно.

Но тот черный, со страшными глазами не похож на типа с такими телефонными подкатами.

«Не кисни. Или самбука прокисла?!»

Еще одно сообщение, девятое. Или десятое. Со счета сбилась.

Ничего, если просто кто-то прикалывается. Или склеить ее хочет. Откуда ж ему знать, что она не клеится? Или клеится? После сегодняшнего дня уже ничего нельзя сказать наверняка. Ни кто она. Ни где она. Ни куда ей идти.

Она – Даля.

Ей девятнадцать. Она жена известного мужа. И ей некуда идти.

Если это просто пикапер, то ее номер у него откуда, чтобы сообщения присылать? Или ее номер муж дал и это реально слежка с целью устроить молодой жене маленький несчастный случай, но со смертельным исходом? Кто знает, отчего несколькими часами ранее старушка в троллейбусе замертво упала. Старушка рядом сидела, всё просила что-то в назначениях врача ей прочитать, сама разобрать не могла. Старенькая, вся скрюченная, но бодрая. А стоило ей самой встать и пойти к выходу, старушка на ее место около окна пересела и вдруг – брык.

Пассажиры столпились, водитель бормотал, что его с линии за такое отставание от графика снимут, но и быстро приехавшая «скорая» не помогла – констатировали смерть. Троллейбус всё это время стоял на остановке рядом с большими белыми витринами модной галереи. Из троллейбуса она вышла, но уйти никак не могла, и эти страшные глаза увидела.

Черный. На фоне белых витрин модной галереи.

Человек весь в черном. С черными глазами. Совсем черными глазами. Стоял рядом, пока «скорую» ждали, пока старушку забирали, пока она бурду в ларьке на остановке покупала…

Что, если правда, это ее убрать хотели, а она раньше времени встала с сиденья и смерть досталась несчастной старушке?

– Еще!

Пустой стакан отфутболила по барной стойке. Хорошо покатился.

Раньше после третьего коктейля можно было сразу бежать унитаз обнимать, а теперь сколько выглушила, стартовав с той редкой гадости из банки под названием «Джин-тоник», и ничего.

Заботливый бармен протягивает стакан со странным напитком, по виду похожим на молоко. Отхлебывает. Действительно молоко. Откуда в ночном клубе молоко?

День патологического перекоса. Вместо принца-мужа пластиковый Кен, вместо выпивки молоко, вместо жизни… А кто знает, что теперь вместо жизни? Тоска? И где теперь ей ночевать?

«И кто это за нас волнуется?»

Новое сообщение посреди непрерывной вибрации телефона от звонков законного Кена и его прихлебателей. На их звонки она не отвечает, но их номера известные, определяются. А этот «номер неизвестен», и всё.

Сегодня ровно тридцать два дня после ее свадьбы с принцем из сказки. И сегодня всё посыпалось как карточный домик.

Препод зарубил курсовую. Сказал, что и тройки не поставит и чтобы выбросила всю эту романтическую дурь из головы.

В курсовой она доказывала, что старые рисунки, которые после смерти бабушки она случайно нашла на антресолях в очень старой жестяной коробке от детской железной дороги, имеют общее с почерком самого Вулфа и могут быть атрибутированы как его ранние работы, написанными еще до эмиграции.

Препод обругал. Назвал юным следопытом, которому шедевры во всяком навозе мерещатся.

– Подобные умозаключения могут делать только невежды! Где ваша бабушка нашла этот мусор – на Тишинке или в Измайлове?

И кто из них двоих невежда? Считать себя специалистом и не видеть, что на этих почти прозрачных листах бумаги тот же почерк, что на вулфовском цикле «ТТT. Op.2», только пока еще более скованный, не раскрывшийся во всю мощь. Но та же завораживающая красота.

Волна накрывает старый город, старую жизнь, сметая их с лица земли, но на самой верхней точке волны, как в волшебном зерне, зарождается новая жизнь и новый город, поразительно похожий на Петроград. Волк в прыжке вонзается в горло зверя в матросской тельняшке. Ветер разметает листья деревьев, листы бумаги, маленьких девочек, и женские руки силятся поймать, уловить, собрать всё разлетающееся воедино…

Как препод может учить искусству и не понимать очевидного?! А она два года учебы ему так верила, считала Наставником. Никакой он не Наставник, а обычный унылый чинуша от искусства – не подписано Ant.Wolf, значит, подделка. А что, если в юности Вулф подписывался иначе?!

Хлопнула дверью, разрыдалась, не отвечая на вопросы однокурсников, побежала домой. В неурочное время – должна еще полдня сидеть на парах, но какие тут пары.

Не разбирая пути, добежала до нового дома, не обращая внимания на столпившихся около подъезда фанаток мужа, влетела в квартиру и…

Меньше, чем через минуту вышла, закрыв за собой дверь. Всё.

Пути обратно больше нет.

Пути обратно к мужу больше нет.

Пути никуда нет.

Некуда идти. Некуда и не к кому идти. И развидеть это невозможно.

Был бы папа жив, прибежала бы к нему, прижалась, и стало бы легче.

Папа пропал без вести, когда ей было неполных пять лет. Несколько лет ожиданий, надежд, безнадежности и мук, и в конце всего известие, что тела отца и его коллеги найдены.

Мама с новым мужем, новыми детьми и новым счастьем давно от нее отдельно. В новом мамином счастье для нее места нет.

Бабушка… До недавнего времени была бабушка, лучшая в мире бабушка Буся, папина мама, но она недавно умерла.

Умирать бабушка собиралась еще в ее детстве. Все шептались, что у нее какая-то неизлечимая болезнь. Но когда погиб папа, а мама предала, бабушка заявила, что пока не вырастит внучку, не умрет.

Вырастила. И умерла.

Бабушка…

Не зря люди прежде соблюдали траур – год или больше. За год она бы всё про своего мужа поняла, и в такой идиотской ситуации не оказалась. Бабушка самой своей смертью говорила – подумай, не торопись, а она не послушала.

Всё случилось уже при принце из сказки. Он казался очень даже принцем – организовывал похороны, всё свободное от съемок и спектаклей время сидел рядом, держа ее за руку. Утешал. Но и объяснял, что свадьбу отменить невозможно, что такие гости свой график второй раз ломать не будут и что бабушка бы этого не хотела…

Странность в отношениях она списывала на то, что будущий муж боится, чтобы в ее подсознании одно с другим не совпало, похороны с любовью, поэтому и не трогает…

Бабушкину квартиру в Савеловском переулке муж предложил сдать. Его помощники слишком быстро нашли выгодных квартирантов, она подписала договор – сдала квартиру аж на три года. Договор аренды, конечно, можно расторгнуть. Но не в одночасье, когда, хлопнув дверью семейной квартиры, пришлось бежать неизвестно куда. В кармане только телефон и несколько купюр наличкой. Сумка с банковскими карточками и деньгами за первый месяц аренды осталась в квартире мужа.

Будто опустили занавес и пространства за этим занавесом нет. Нет больше того мира, в котором происходил тот спектакль.

И она одна. В этом пустом мире. Совсем одна.

Идти некуда. Остается сидеть в баре до утра.

В туалете явно обдолбанные девицы. Одна из них кивает на простеленную белую дорожку и предлагает:

– Будешь?

Даля качает головой – нет.

Девица пожимает плечами.

– Как хочешь. Мы знакомы?

Еще раз качает головой. Девицу эту она не знает, мало ли их по барам таскается.

– Но я тебя где-то видела. – Не отстает девица и, толкая в бок подругу, продолжает: – Точно видела.

Даля заходит в кабинку, прикрывает дверь и слышит, как одна уже прилично обдолбанная говорит другой:

– Точно, ее где-то видела.

– Пять разворотов со свадьбы Свиридова, – определяет вторая. – Мы ж с тобой сами верстали.

– А она там кем была? – всё еще не может идентифицировать первая.

– Невестой, – отвечает вторая. На нее порошок еще не подействовал. Или, напротив, так хорошо подействовал, что сумела сопоставить принцессу, фото которой публиковали в журнале, с ней нынешней.

Вот она, слава! Зачем люди стремятся к популярности?! Чтобы прятаться от узнавания в туалетной кабинке.

Телефон истерит номером неслучившегося принца. Даля смотрит на число неотвеченных вызовов с этого номера и… выбрасывает мобильник в унитаз.

Туда их всех – мужей, соглядатаев, «радостных» Джоев!

Выходит из кабинки. Открывает кран, подставляет руки под струю холодной воды.

Должно стать легче. От одной слежки избавилась. Но, похоже, другую на свою голову подцепила – пока смотрит на себя в зеркало и соображает, что делать дальше, верстальщицы глянцевого журнала исподтишка снимают ее на телефон – завтра история сказочной свадьбы принца продолжится фотками его принцессы с размазанными глазами в вонючем туалете ночного клуба.

И пусть! Так этому принцу и надо! Кроме дешевого пойла, в ней сейчас только злость. Дикая злость. На весь мир! На фальшивого принца. На бабушку, которая ее одну оставила. На папу, который оставил еще раньше – будь у нее отец, он бы не позволил мужу так с ней поступить. На маму, которая предала и которой нельзя позвонить, приехать к ней и рыдать, уткнувшись в плечо, тоже нельзя.

И на себя, конечно же, на себя – надо же было так вляпаться! Нетраханая жена законного мужа. Кому рассказать – не поверят. Хоть иди, переспи с первым встречным. Назло. Всем назло. Себе назло.

– Ночевать негде? – Сидящий рядом за стойкой парень наклоняется к самому ее уху, чтобы в этом грохоте могла расслышать его слова.

Как узнал? На лбу у нее, что ли, написано.

– …со мной пошли…

И написано, что готова пойти с первым встречным?

– …не бойся, не трахаться зову… хотя, если хочешь…

Ужас, мелькнувший в ее глазах, смешит его. То есть у нее такой вид, что уже и потрахаться позвать нельзя? Что с ней не так? Черный столб над ней? Черный человек снова рядом?

– …здесь близко… комната пустая, можешь поспать…

– А ты?

– Через балкон уйду… – ухмыляется парень.

Так себе шуточка.

Холодно. Морозит. От нервяка. От легкой для этого времени года одежды. Хочется спать. Дико хочется спать. Нечеловечески хочется спать. И всё равно. После того, что случилось днем, уже всё равно. Давно уже всё равно.

Папа погиб, бабушка умерла, мама предала. Теперь она живет по принципу чем хуже, тем лучше. Будто нарочно загоняет себя в ситуации, хуже которых быть уже не может. Словно боится надежды на лучшее.

Когда плохо, когда очень плохо, надежда страшнее любой беды. После тех двух лет, когда ждали и надеялись, что папа жив, она это точно знает – надежда страшнее самой беды. Или тогда только она и бабушка надеялась, а мама мысленно была уже со своим новым мужем? А если бы она надеялась и ждала, папа вернулся бы? Как можно так предавать?!

Надежда убивает сильнее отчаяния. Так что лучше жить по принципу «чем хуже, тем лучше». Умереть прежде смерти. Тогда любая жизнь, даже самая поганая, покажется жизнью. А не ее отсутствием.

– Эй, как там тебя, даже не знаю как. Пошли…

Через несколько домов от «Китайского летчика» здание с большими витринами модной галереи на первом этаже. Днем здесь всё, кроме остро рубленных букв с названием галереи, было просто белым, а теперь внутри витрин все подсвечено так, будто на белых полотнищах разыгрывается некое действие, будто из небытия в нас всматриваются тени.

Идут мимо этих завораживающих витрин галереи, и отчего-то ей жутко хочется войти внутрь. Понятно, что в начале четвертого утра никакая галерея не работает, но больше всего на свете сейчас хочется войти туда. В тот мир теней.

Тени.

Преследуют ее. В найденных рисунках, из-за которых провалила курсовую. В детстве папа водил на спектакль небольшой театральной труппы, и она запомнила ощущение от театра теней. Страх и трепет, ужас и желание бежать, не дать себя затянуть в теневую реальность. И дикое желание в этот мир теней войти.

Из театра теней – спектакля студенческой студии, для которого она делала декорации, ее и увел несостоявшийся принц. Известный актер и режиссер снизошел до того, чтобы зайти и полюбопытствовать, что за студенческий балаган. Все вокруг шептались: «Сам Свиридов», «Свиридов сам продюсирует свой новый проект», «Свиридову нужна героиня для нового фильма».

Свиридов снизошел. Свиридов посмотрел. И сделал предложение. Не то, о каком мечтали все актрисы студии – не предложение главной роли. Предложение, о котором все актрисы, и не актрисы тоже, и мечтать не могли. Предложение руки и сердца. Как теперь оказалось, без всего остального.

Принц увел ее из театра теней. А тени – вот они. Догнали. В витринах модной галереи. И в подворотне, где снова мелькает Черный человек.

Оглядывается. Человека нет. Есть тень. Черная.

– Ты его видишь?

– Кого? Набухалась ты, сестренка! Мерещится.

Сворачивают во двор. Парень набирает цифры на кодовом замке. В самом центре живет нежданный благодетель. Даже имени его она не знает. Спросить, что ли, как его зовут?

И, словно снова прочитав ее мысли, вставляя ключ в дверной замок, тип произносит:

– Кстати, я Джой[6].

Джой… Джой… Джой, вот уж радость…

Радость… Радость?! Joy…

Пугавшие весь день сообщения, подписанные… «Joy»!!!

Тип, показавшийся в баре нормальным, выслеживал ее целый день, а когда выбросила мобильник, просто завлек к себе…

Под фижмами
Лора
Мадрид. 1646 год

Стоят. Ждут.

Долго стоят. Ноги у всех затекли. У нее особенно.

В тесноте. Прижавшись друг к другу огромными воротниками – lechuguilla на мужских нарядах и gorguera на женских – и фижмами широченных юбок, которые хоть как-то защищают, иначе ее давно бы раздавили и не заметили.

Стоят.

Не отрывая взгляда от огромного балдахина над Королевской кроватью.

Как статуи замерли и ждут. Один завис с рукой, протянутой к балдахину, как только эта рука у него не отваливается! Но завис. Готовый при первом шевелении широкий полог отдернуть и явить светлый лик Короля его вернейшим и приближеннейшим подданным.

Стоят.

И она стоит. Почти висит, зажатая между ног Герцогини, задниц, стоящих «всего на шаг ближе», и животов, стоящих «на целый шаг дальше» в этой, выверенной до сотой доли паса, придворной расстановке Священной Церемонии Пробуждения Его Величества.

Стоят.

В дырочку в юбках Герцогини в такой тесноте плохо видно, но, кроме животов и задниц сильнейших мира сего, отдельные лица ей удается разглядеть. Непохожие на лица великих и сильных. Маленькие, сморщенные. Даже если крупные, то всё равно маленькие.

Стоят.

В ожидании первого королевского чиха. Или первого пука. Любого намека, что его величество изволит пробуждаться.

Стоят.

До Герцогини Лора себя почти не помнит.

Смутно. Всё смутно. Расплывчато. Дрожаще.

Холодное, пронизывающе холодное жилище – то ли монастырь, то ли приют.

Плётки высоких людей. За любую провинность больно хлещут по рукам, по тощему тельцу и ножкам. Следы от плёток выступившей кровью алеют. Потом синеют. Потом рубцуются. Потом переходят в тугую глухую серость. И остаются навсегда.

Всё серое.

Серое небо. Серая каша. Серая пустая похлебка. Серые полы и стены. Каменные, холодные. Ноги стынут. Пальцы рук как лед.

Снег.

Босой ногой, вынутой из тяжелого башмака, касается его. И остается на снегу след ее ступни размером с огурец.

Кроме серости, холода и снега – голод. Тупой непроходящий голод, скручивающий все ее кишки и выворачивающий рвотой наружу.

Она уверена, что по-другому и не бывает. Что так у всех. И всегда.

Когда хочется есть, до боли, до рези в животе хочется есть, но каждый проглоченный кусок как тяжелый камень из дальнего сада застревает внутри – ни туда ни сюда. Откусывать новые куски невозможно, пока этот кусок не проглочен, а все вокруг, у кого руки длиннее, хватают еду с общего стола, и скоро ей опять ничего не останется, но тот первый, жадно откусанный кусок застрял в горле – и никуда.

Холод. Резь в животе. След от ступни на снегу.

И серость. Серость всей жизни…

Холод. Резь. Серость. Голод. И снова холод.

Потом холод в один момент заканчивается.

И появляется зной. Палящий, как огонь в очаге. И медленно отогревающий ее.

Зной.

Она оттаивает, как тот осколок льда, который в ее прежней жизни, вырубив из озера, заносят на кухню, и он долго и медленно тает на каменном полу.

Оттаивает и она.

Долго. Медленно.

Растекаясь новыми ощущениями. И появившимися желаниями – в той, прежней жизни и желаний не было, разве что согреться, и всё.

Теперь – хочется пить. Долго-долго пить.

И спать. Долго-долго спать. На чистых простынях спать.

И сидеть в тени.

И смотреть на новые цвета, вдруг возникшие вокруг нее.

Серость заканчивается. Небо становится синим. Всё вокруг зеленым. И оранжевым. Как солнце. Как апельсиновое дерево под ее окном.

После долгого холода и серости она даже не успевает понять, что в здешнем зное с ней случается еще и жар. Сильный жар. После которого такие, как она, не выживают.

Слышит, как кто-то говорит, склонившись над ее кроватью: «Такие, как она, не выживают. И не привязывайтесь!»

Она выживает. Встаёт. И идет. Босиком по раскаленной от июльского зноя каменной террасе. Перезревший апельсин срывается с ветки, падает прямо под ноги, и, треснув от удара о землю, наполняет пространство вокруг восхитительным ароматом.

Она поднимает невиданный плод с земли. Подносит к лицу. Вдыхает. И не верит, не может поверить, что такие ароматы в этом мире бывают.

Не вонь нужников, не мерзость больших рыхлых тел вокруг нее в той, старой жизни, не навязчивый запах рвоты, извергающейся из тщедушного тельца. А этот ни с чем не сравнимый аромат.

Прежде чем кусать, им бы надышаться!

Дышит. Вдыхает. Глубоко. Надолго задерживая дыхание. И только потом принимается грызть этот невиданный плод. Прямо с кожурой, причудливо смешивая горьковатую шкурку со сладкой сочной мякотью. И живот уже не сжимается, а пропускает в себя оранжевую сладость. И она наполняется лёгкостью и оранжевостью нового бытия.

Она, Лора, наполняется сладостью новой жизни. В которой, во что бы то ни стало, ей нужно удержаться. И жить. Потому что обратно в холод она не хочет. Обратно в серость и холод она не хочет ни за что!

Кто она и откуда, Лора не знает. Ни сколько ей лет, ни кто ее родители, ни почему она такая.

Позже из разговоров Герцогини узнаёт – ее привезли ко двору в подарок Герцогу.

При дворе короля Филиппа IV снова стало модно держать «таких как она». А все прежние умерли, как-то разом умерли. Хворь на «таких как она» нашла. И все новые, «такие как она», привозимые ко двору, умирали. В герцогских апартаментах все ждали, что и она умрет. Не сильно, как велел лекарь, привязывались к новой игрушке. Что зря привыкать.

Но она об этом не знала. Промаявшись в жару и бреду несколько дней, вдруг сама встала и пошла искать воду, но нашла оранжевую сладость апельсина. И поняла – она будет здесь жить! И ничто ее не выбьет отсюда. Ничто. И никогда!

Герцог – некогда самый влиятельный из valido – королевских фаворитов, товарищ юношеских игр самого Короля. Некогда второй после «самого Оливареса!» в придворной расстановке по степени приближенности.

– После Оливареса такого влияния, как у Герцога, ни у кого не было! – говорит ее обожаемая Герцогиня. – Ни у Первого Первого Министра. Ни у Второго Первого Министра. Такого влияния никому из нынешних не достичь!

А она слушает и запоминает – Первый Первый Министр… Второй Первый Министр… Не понимает, как первых может быть два, но запоминает. Valido… влияние… «после Оливареса»… никому из нынешних не достичь… Почему не достичь? А пробовали? А если попробовать? И почему Герцог свое влияние утерял?

Несмотря на ворчание Герцогини, Герцог еще ого-го! В королевскую опочивальню вхож! Даром что не на первой ступеньке подле балдахина теперь стоит, как во времена, когда Его Величество был инфантом и молодым королем, но всё же!

Герцог – бравый военный, на счету которого победы при Вильявисиоса и Кастель Родриго. Возиться с подаренной девчонкой ему не с руки. Отдает ее Герцогине, которая неожиданно снисходительна к своей monita, к «своей мартышке». И теперь она всю жизнь между юбками Герцогини и проведет. В буквальном смысле.

Она, Лора, быстро понимает: если не хочет обратно в холод и серую кашу, а хочет тепла, синего неба и апельсинов, то нужно учиться.

Учиться выживать при дворе.

Это наука из наук! Главная. Единственно важная для ее жизни.

Всё, чему ее учили прежде по приютской надобности, и всё, чему порой учат теперь по прихоти Герцогини – от литературы (Кальдерон, Лопе де Вега) и латыни до рисования (бегает, подсматривает, как главный придворный живописец Диего сеньор Веласкес рисует) и игры на лютне, всё это увлекательно. Но совершенно бесполезно.

Главное – изучить науку выживания при дворе. Науку интриги. Главную из наук. Которой ее обожаемая Герцогиня владеет виртуозно!

Герцог в этом семействе на первых ролях.

Якобы.

Он всё еще числится королевским valido, сподвижником короля, его полководцем. Но все при дворе знают, кто всегда и везде впереди первого! Конечно, Герцогиня.

Герцог – высокий, статный и не лишенный привлекательности, особенно на фоне Габсбургов с их баклажанными лицами (не даром ее обожаемая Герцогиня говорит, что французы называют баклажаны «яблоками психов») и тяжелыми, выдвинутыми вперед челюстями.

На таком фоне Герцог смотрится достойно. Подкрученные усы. Шляпа с плюмажем. Роскошный плащ.

Герцогиня меркнет на его фоне, как меркнут на фоне павлинов их самки. Внешности она, может, и вполне нормальной, но не примечательной.

Герцога знают все. И всегда помнят. Стоит кому-то раз с ним увидеться, и его уже не забывают.

Герцогиню без него не запоминают. Только вместе с супругом. И это ее оскорбляет.

– Любая торговка помнит, как Герцог лет пять до того кинул ей монету. А я и кошелёк подам, не вспомнят! – возмущенно расхаживает по своим покоям Герцогиня.

У Герцога есть сумасшедшая тётка донна Клаудиа. При дворе ее зовут не иначе как Безумная Герцогиня. В чем безумства той Безумной, Лора не знает. Но раз за разом слышит от своей Герцогини:

– Не приведи господи такое с Герцогом на старости лет случится!

Герцогиня вздымает брови и двумя пальцами трет виски.

– Я же просто сгорю со стыда!

Повторяет она это не раз и не два, выразительно глядя на супруга. Бравый полководец, герой Португальской войны, будто становится меньше ростом и сникает. В этом союзе он всегда второй.

В доказательство, что супругу суждено пойти дорогой его безумной тётки, Герцогиня жалуется при «своей мартышке» на всё чаще повторяющиеся в герцогских покоях ссоры и скандалы.

– За что? – взывает несчастная женщина, вдавливая в диван собачку-папильона.

Сидя на подушке у ног Герцогини Лора гладит ее по руке и всячески жалеет свою добрую патронессу. И злится на ее такого грозного мужа.

Что такого обидного он сказал?! Чем так оскорбил ее покровительницу?

Она не знает. И никто не знает. На расспросы Герцогиня отвечает лишь одно.

– Не могу даже повторить! Меня сейчас разорвет от несправедливости! Как он мог про меня такое сказать?! В глаза бы этой нечисти посмотреть, которая такое на меня Герцогу наговорила! Моя любимая подруга королева Мария-Анна меня перед свадьбой предупреждала, что Герцог ревнив! Но чтобы такое сказать про меня! Про меня сказать такое!

И по нарастающей, по нарастающей до крещендо. Пока слезы не брызнут из глаз и не потекут сплошным потоком. После чего Герцогиня успокоится. А еще через три четверти часа отправится на поиск этих «нечистей», которые что-то такое ужасное сказали про нее Герцогу. И когда найдет, мало тем нечистям не покажется. В Святой Инквизиции у герцогской четы большие связи.

Скажи Герцогине, что она плетет интриги, негодованию ее не будет предела! Благородная дама искренне уверена, что борется за правду!

Делает, что должно! Отстаивает честное имя, свое и мужа.

И ставит на место зарвавшихся.

Тех, кто ниже ее.

Всех, кого она считает ниже себя, герцогиня втаптывает, вколачивает ровно на ту позицию, которую сама и определяет.

Всех, кто выше, почитает трепетно и благоговейно.

Поглаживая папильона, лежащего у нее на коленях на бархатной подушечке, с придыханием говорит о любой милости, от тех, кто выше, снизошедшей.

– Его Высочество изволил передать Герцогу послание! Вы только посмотрите, на какой дорогой бумаге! Какой почерк! Какой штиль!

За придворной иерархией Герцогиня следит особо тщательно. По мельчайшим деталям отмечая, если кто-то из королевского окружения получает больше знаков внимания, чем ее Герцог, а, следовательно, и она сама.

За привилегии бьётся истово. Виртуозно накручивая супруга биться за них.

– Маркизу Де Сантильяна дарованы десять отрезов золотой и шелковой парчи! Какому-то дохлому маркизу, который сделал для короны куда меньше, чем вы, Герцог! Вы должны потребовать достойного ваших заслуг вознаграждения! Сегодня же пойти и потребовать!

Ревниво отслеживает все привилегии, коими Его Величество наделяет тех, до чьего статуса Герцогам пока не добраться.

– В покоях Де Сантоса пол каррарского мрамора!

– А кому отдадут покои, освободившиеся от почившего графа Оливареса? Восемь спален, три будуара, четыре гостиных! Какая роскошь! Почему не вам?

– С какими почестями ждут Гаспара Тельес-Хирона, молодого герцога Де Осуна! Покои устланы персидскими коврами. Для угощений из наших Индий привезли даже piña, красные ананасы. Говорят, эти смешные англичане называют их Red Spanish и сходят по ним с ума!

Папильон на бархатной подушечке истерически взвизгивает – поглаживания и почесывания переходят в выдирание шерсти, но Герцогиня этого не замечает. Не дарованный в качестве особой почести заморский фрукт дорого обходится любимому пёсику. Лора не знает, что такого в этой заморской красной шишке[7], но отныне жаждет ее отведать.

Герцогиня в бурных спорах с Герцогом часто восклицает, что за свои права нужно биться насмерть. Что за свое право выносить королевскую ночную чашу и подставлять Его Величеству чашу для рвоты здесь бьется насмерть каждый. И что отец Его Величества покойный король Филипп III угорел лишь потому, что вовремя не смогли найти гранда, которому принадлежала честь отодвигать королевское кресло от камина. Не нашли гранда – кресло задыхающегося суверена никто отодвинуть от огня не рискнул – еще бы, такое нарушение всех правил! Так и скончался король, но правила нарушены не были!

Церемония пробуждения Его Величества незыблема.

День за днем. Неделя за неделей. Год за годом.

Герцогиня просыпается затемно. Собирается, расшвыривая камеристок, недовольная всем. И вскоре уже семенит по бесконечным коридорам и залам Эскориала, Лора едва успевает в такт переставлять свои коротенькие ножки.

Проходит приемные покои. Дальше медленно, с нарочитым достоинством заходит в королевскую опочивальню и останавливается за несколько шагов до огромной кровати с балдахином.

Герцогиня всегда приходит в опочивальню раньше многих. Несколько придворных с унылыми лицами уже стоят в странном шахматном порядке, напоминая партию, которая почти проиграна и большинство побитых фигур убраны с доски. Но в этом случае фигуры на доске, напротив, всё добавляются и добавляются.

Молча они заходят в королевскую опочивальню и занимают места в одному богу известном порядке. Человек вряд ли способен разобраться в этой сложной придворной расстановке, – думает Лора, – даже если он монарх, а все эти люди стоят у его опочивальни и ждут его пробуждения.

Но ошибается. Ее Герцогиня в этой казуистике разбирается виртуозно. Позже ей удастся приластиться к своей Герцогине, и та заполнит пустоты, добавит новые краски и прояснит всё то, что под фижмами «ее мартышка» не успела увидеть и понять.

– У каждого свое место! Знай сверчок свой шесток. Cada mochuelo a su olivo. Каждая сова на своей оливе.

Герцогиня принимает ванну, то и дело гоняя своих damas de cámara – камеристок – то ей горячо, то вода быстро остыла.

– Свое место! В прошлом году Тощий Маркиз, вернувшийся после долгой опалы, со всей дури впёрся в опочивальню и встал на место Толстого Кардинала. И что тут началось!

Камеристки бархатными рукавичками натирают тело Герцогини маслами и благовониями. Когда она закончит принимать ванну, «ее мартышке» будет дозволено погрузиться в еще не совсем остывшую воду. И ощутить всю негу такой жизни. И впитать ее в себя. И снова и снова повторять, что отныне и навсегда у нее будет такая и только такая ванна, разве что вода чуток потеплее! А не то старое корыто и почти ледяная вода, какой в прежней жизни мыли ее и других тощих девочек. Тощих, потому что потолстеть на тех каше и похлебке никому не удавалось. Как и промыть волосы ледяной водой. После мытья волосы чище не становились. Разве что становились мокрыми и холодными. И морозили еще много часов, не давая в стуже спальной каморки уснуть. Так и ходили они все с мокрыми засаленными волосами под серыми тяжелыми чепцами.

Но сейчас нега, тепло и благовония, оставшиеся в еще не остывшей воде после Герцогини. И сама ее благословенная Герцогиня, дающая ей главные уроки придворной расстановки сил.

– Толстый Кардинал вошел и глазам своим не поверил – верх неприличия встать на чужое место! Но сказать ничего не мог. Произносить хотя бы слово до пробуждения Его Величества строжайше запрещено. И подумать страшно!

Герцогиня хохочет.

– Попытался втиснуться между непрошеным гостем и мною. Но я-то стою насмерть! И Маркиз, представь себе, наш тощий тщедушненький Маркиз, словно врос в пол. Тогда Толстый Кардинал надулся и всей силой своего негодования пытался вытолкнуть со своего места непрошеного гостя. Да столь рьяно, что в тишине будуара раздался хлопок, похожий на выстрел.

Герцогиня хохочет. Звонко. Так звонко, что смех ее гулким эхом улетает высоко под своды герцогских покоев. И ее мартышка смеется, натужно подхихикивая каждому новому слову своей госпожи.

– Толстый Кардинал пердит! Можете представить себе! Кардинал пердит! Громко и зловонно пердит в королевской опочивальне! Залпом съеденного накануне гороха и мамалыги! Вонь нестерпимая – я же ближе всех к нему стою.

Герцогиня – рассказчица хоть куда! Не то что Герцог. У того никогда ничего ни про походы, ни про охоты не понять. Как начнет от Рождества Христова, так и никак не может дойти до сути.

Герцогиня всегда увлекательна! И точна. И резюмирует сказанное так, чтобы в голове «ее мартышки» отложилось навсегда!

– Встать не на свое место!!! Как только такое может быть?! Ты подумай только! Как это только возможно! Встать не на свое место!

В голове у Герцогини такое не укладывается. Просто не может уложиться! Потому что не может уложиться никогда. За всю свою жизнь такого вопиющего нарушения иерархии ни до, ни после Герцогине видеть не доводилось.

– Подумать только! И этот Тощий Маркиз имел наглость сказать, что он не со зла! Не со зла?! Встать в королевской опочивальне не на свое место не со зла?! Кому рассказать, не поверят! Как такое может быть?! Все места даны по праву рождения! Или же за особые заслуги перед короной! Каждый шажочек за шажочком свое место пóтом и кровью завоевывает! И на тебе – пришел и встал!

В проделанную дырочку в сложных кружевных юбках Герцогини Лоре видна лишь небольшая часть опочивальни. Допущенные к утреннему ритуалу придворные, когда все уже на месте, стоят так плотно друг к другу, что в какой-то миг ей становится страшно, что ее задавят. Жутко неудобные каркасы фижм защищают ее, почти вжимая в пах Герцогини, но та из-за общей толчеи не замечает.

Видит Лора лишь детали. Что не видит, то слышит. Еще больше чувствует. Впитывает из затхлого воздуха королевской опочивальни.

И жалеет Короля.

Бедный он, бедный. Ни проснуться тебе втихомолку, ни спокойно пукнуть спросонья. Ни рот самому сполоснуть. Даже у ее Герцогини по утрам изо рта так воняет – святых выноси! – Лора еле сдерживается, чтобы не зажать нос. А уж у такого крупного мужчины, как Его Величество, тем более, а ему сразу на придворных дышать!

Придворная иерархия, которую она понимает и постигает под фижмами Герцогини, строга и незыблема.

Есть Король!

Главный и Обожествленный!

Он как Бог. И как Солнце! Разве что пукает по утрам.

Есть Королева. То есть должна быть. И была раньше. Еще недавно была Королева Изабелла.

Теперь Королевы нет. И наследника нет.

Единственный наследник – инфант Балтасар Карлос – совсем недавно умер, не успев жениться и своего наследника оставить.

Королева Изабелла успела умереть еще раньше сына.

Нового наследника некому родить.

Королю лет уже немало. Герцогиня говорит, что больше сорока, хотя Лора уверена, что так долго не живут!

Бастардов у Короля без счета. Герцогиня говорит: бастард – это рожденный вне законного брака, такой сын короля не может стать следующим королем.

Бастардов много, законного наследника нет. И что дальше?

Над этим ломает голову весь двор.

Значит, есть Король.

И есть те, кто вокруг Короля.

Про них ее Герцогиня тоже знает всё.

Первый Первый Министр.

Стоит на отдельной ступеньке по левую сторону от королевской кровати.

Еще молод. Вполне красив. Строг.

– Строг?! После Оливареса никто не строг! – восклицает Герцогиня. – После Оливареса-то! А этот – обычная пиявка, неведомо как присосавшаяся к королевскому телу!

Так Лора узнает, что долго-долго, очень долго, дольше чем не то что она, а даже и ее Герцогиня на свете живет, Первым Министром был Граф Оливарес, он же Герцог Санлукар-ла-Майор, державший в страхе весь двор.

– Великий был человек. Казалось, вечный. Еще я девочкой была, а он уже был всесильным Первым Министром. Но и тот пал!

Герцогиня многозначительно вздымает руки к небу.

– Мятеж в Каталонии. Сопротивление в Голландии. Расторжение Иберийской унии! Португалия, наша вечная Португалия, наша часть Испанской империи, отделилась! После такого и Оливарес зашатается!

Смотрит в зеркало. Похлопывает себя по начавшим терять упругость щекам. Тянет их вверх к вискам, чтобы растянуть первые морщины. Отпускает, недовольная увиденным.

– Капля камень точит. Нашлись при дворе силы, которые день за днем твердили Его Величеству, кто во всем виноват! И Его Величество не простил своему любимому Первому Министру Оливаресу, что тот великую империю развалил. От всех постов отстранил, прогнал со двора. Но Королю и дальше шептали и нашептывали. Пока Его Величество не сослал графа Оливареса в Торо и не подверг Суду Инквизиции. А с Судом Инквизиции можно быть только на одной стороне…

Герцогиня вздыхает так выразительно, что Лора точно понимает – всё, что угодно, только не Суд Инквизиции! Если он не на твоей стороне.

– Граф Оливарес недолго после этого прожил. Какая ирония! Столько раз он сам отправлял на Суд Инквизиции, а сам не перенес. В подвалы Инквизиции лучше самому отправлять, чем ждать, когда тебя отправят. После Суда Инквизиции долго не живут.

«На Суд Инквизиции лучше самому отправлять, чем ждать, когда тебя отправят», – делает для себя вывод Лора.

«Каждый когда-то падёт, – делает второй вывод Лора. – Каждый!»

О новом Первом Министре даже ее обожаемая Герцогиня не может ничего сказать. Безликий. Скользкий. Молчаливый. Чем занят – не понятно. В нужные Герцогине союзы вступать не торопится.

– После великих приходят безликие! – говорит ее обожаемая Герцогиня.

И Лора делает вывод номер три – при дворе теперь время безликих.

На ступеньке по правую сторону от Королевского ложа стоит Второй Первый Министр.

Почему Первых Министров двое, Лоре не понять. Ее учат арифметике. Там всё понятно. Сначала идет Uno, потом Dos. А не Uno-Uno и Uno-Dos.

Но при дворе своя арифметика.

Герцогиня говорит, что после падения Оливареса его полномочия расхватывали все кто мог. И кто не мог.

– Один мой идиот Герцог себе ничего не урвал! А должен был! Ему по его заслугам было положено куда больше, чем всяким там Первому Первому и Второму Первому. Но стоит, как и стоял, на три шага за их спинами.

Полномочий нахватали. Затем стали яростно биться, чтобы их удержать. И бьются по сей день.

Два Первых Министра между собой бьются, каждый из них уверен, что Первый Первый – это именно он! А Король наблюдает.

– Его Величество это любит – будто случайно сводить двоих на одной ступеньке. И смотреть, кто кого.

Если Первый Первый хочет влияния, а уже после влияния хочет денег, то Второй Первый хочет денег. Всегда. Влияния тоже хочет. Но денег больше.

Если Первый Первый замкнут и молчалив, Второй Первый Министр балагур и весельчак, всегда жаждущий Его Величество рассмешить. Лоре он кажется совсем нестрашным. Веселым пустым местом. Не тем, кто может на Суд Инквизиции отправлять. Вместо придворного шута смешит короля, а с ним и всех вокруг – если смеется Король, как могут не заходиться в припадке смеха остальные!

Но Герцогине при имени Второго Первого Министра не весело.

– Это ты его другим еще не видела!

Законная супруга Второго Первого невзрачная и бледная как моль, вылетающая из сундуков Герцогини, когда их долго не перебирают ленивые камеристки. Супруга редко появляется при дворе, но, устав от бесконечных похождений любвеобильного Второго Первого и от числа бастардов мужа, о которых ей не доносит разве что ленивый, время от времени подает голос. И возвращает мужа в лоно семьи. И в собственное лоно. Сухое как выгоревшая на солнце листва. И к исходу года получает еще одного ребенка и еще несколько поместий, карет с упряжками и мешочков с золотом. Ко двору Его Величества Вторая Первая Дама влечения не испытывает. Берет деньгами.

За Вторым Первым уже не на ступеньке, а на приступочке стоит просто Второй Министр. Вечно Второй.

Он стар. И мудр, наверное. Ни слова без разрешения Короля не скажет. А если скажет, елей в адрес Его Величества льет через край.

При дворе Вечно Второй дольше всех. Дольше, чем она на свете живет. И дольше, чем ее обожаемая Герцогиня живет на свете – стоял при Оливаресе, и еще до того в прошлом веке при деде нынешнего Короля Филиппе II стоял. Стоял и когда отец Короля покойный король Филипп III угорел.

Никто не знает, сколько лет и десятилетий Второй Министр мелкими шажочками двигался от brasero, жаровни с углями в углу Королевской опочивальни, ко второй по значимости приступочке около кровати. Все ныне живущие помнят его уже стоящим у самого изголовья. И льстящим.

Главное умение Вечно Второго – лить елей. Да такой густой, что сам Король не знает порой, сердиться ему или смеяться.

– Вы, милочка моя, слишком молода и неопытна в делах наших, – говорит он в один из дней Герцогине, прогуливаясь после утреннего церемониала по южной анфиладе дворца. – Тонкости придворного выживания вам еще осваивать и осваивать!

Герцогиня едва не фыркает – ее-то в незнании дворцовых премудростей попрекать!

– Никогда не говорите монарху, что он просто прекрасен. Или просто умен. Или просто красив. Это ему скажут и без вас! – Второй издает странные звуки, похожие на кхе-кхе. – Скажите всё то же самое, только в превосходной степени. В разы больше, чем остальные. В разы подобострастнее. В самом глубоком реверансе. Налейте елей столь густой, чтобы монарх и сам не знал, верить ему или смеяться! Тогда продержитесь при дворе не менее моего. И до моей приступочки когда-нибудь доберетесь. Не скоро. Очень не скоро. Пока она занята! Прочно занята.

Герцогиня с трудом удерживается, чтобы не фыркнуть, но благоразумно кивает. Внимает. И, усвоив урок, уже сама льет елей в уши Второму.

– С вашей непревзойденной мудростью… С благолепием и покорностью внимаю вашим советам… Никто кроме вас не наставит, не подскажет… Позвольте и далее в трудный час прибегать к вашей великой мудрости.

И тут же переходит к вовлечению Второго в свою игру.

– Не могу не поделиться, Милостливейший и Мудрый. Наш Тощий Маркиз (или Толстый Кардинал, или Воинствующая Дама – какая разница кто!) такое себе позволяет за вашей спиной в ваш адрес…

Лора не знает, хочет ли она простоять всю жизнь на той вожделенной ступеньке, до которой не то что ей, даже ее обожаемой Герцогине еще двигаться и двигаться. Но еще один урок придворного выживания усваивает и она.

Лить елей!

В монаршие уши!

И в уши всех тех, кто выше тебя! От кого ты можешь зависеть. И кто может сокрушить твоих врагов. Которых не можешь сокрушить ты сама.

Собственных врагов своими силами сокрушать и не нужно. Нужно только сделать их врагами сильных мира сего! Представить сильным мира сего своих врагов в качестве их врагов. Убедить сильных в этом. А дальше упиваться зрелищем крушения врага своего. Пусть даже из-под чужой юбки.

Лора тренируется. На одной из недобрых к ней камеристок, не принимающей ее всерьез. И уже через пару недель разгневанная Герцогиня выгоняет со двора «эту бесстыжую девку, осмелившуюся сказать про нее Герцогу такое»! Лора лишь довольно наблюдает со стороны.

Получилось! Урок усвоен.

По правую руку сразу за Вторым Первым и Вечным Вторым стоит Сицилиец! Это ее обожаемая Герцогиня его так называет – Сицилиец. И еще – Бастард.

Он молод. Высок. И зловещ. Не по себе от его взгляда. И не любит ее обожаемую Герцогиню – Лора это нутром чует! На дух не переносит!

С ним что-то не так, как с другими, допущенными в опочивальню. Некий ореол избранности и постыдности. Тайного величия. И тайного неприличия. Лора понять не может какого. Пока однажды в порыве чувств ее Герцогиня не шипит на все их герцогские покои, обращаясь к Герцогу:

– Дал обыграть себя бастарду! Незаконнорожденному мальчишке! Сыну какой-то там актрисульки!

– И сыну Короля! – тихо вставляет свое слово Герцог.

Но супруга будто не слышит.

– Его титул Приора Мальтийского Ордена незаконен! Его Величество не имел права незаконнорожденному такой титул давать!

– Но дать Хуану титул Principe de la Mar – князя Моря – никто Его Величеству не может запретить. Как и титул вице-короля Сицилии… – пытается придерживаться писаных законов Герцог. Чем еще больше распаляет Герцогиню.

– Бог с ней, с Сицилией! Она далеко! Нам там не жить! Нам скоро и во дворце не жить, раз ты даешь себя так унизить! Изгонят! Сошлют! Под Суд Инквизиции отдадут!

Их могут изгнать из Дворца! – понимает Лора. Ее могут изгнать из ее новой теплой апельсиновой жизни! Обратно в серость и холод!

Если Герцогиню и Герцога отправят в изгнание, зачем она там будет им нужна? И зачем в изгнании они ей? Вдруг там еще хуже, чем в ее холодной прежней жизни. Они ей нужны здесь, при Дворе!

Ей нельзя в изгнание. Ей нужно любой ценой в этой прекрасной жизни задержаться. И жить! Любой ценой! Любой!

Герцогиня тем временем продолжает наседать на своего бравого Герцога.

– Забрать у тебя море! У тебя! Который вместе с кардинал-инфантом, преданный всеми, за славу этого флота сражался! Флот мальчишке отдать!!! Выблядышу актриски отдать флот!!! Пока я бьюсь с невесть откуда взявшейся Воинствующей Дамой и тешу жалкое самолюбие этого коротышки Второго Первого, ты упустил самое главное! Флот! Не уследил, как флот утек в чужие руки. И теперь этот коротышка Второй Первый не преминет вступить в союз с Бастардом, чтобы меня обыграть!

– Меня обыграть. Всё же я генерал…

Пробует поправить супругу Герцог. Но не успевает договорить, как получает мимоходом в ответ:

– Не льсти себе! Всем известно, что генерал здесь я!

Так Лора узнает, что Сицилиец – это вице-король какой-то земли Сицилии, которая где-то далеко и им там не жить. И что он бастард – незаконнорожденный, то есть рожденный не от законной жены. Не от Королевы. И что, если бы Сицилиец от Королевы был рожден, он был бы сейчас наследником, и перед ним стелился бы весь двор, включая ее обожаемую Герцогиню.

Но Сицилиец, он же Хуан, он же Дон Хуан Австрийский – бастард. Поэтому игры при дворе у него не менее сложные, чем у ее обожаемой Герцогини. И играют они друг против друга.

С левой стороны на заветную приступочку перед ближней к королевскому ложу ступенькой забрался тот самый Тощий Маркиз, поведение которого так возмущает ее обожаемую Герцогиню.

Тощий Маркиз с горделиво задранной головой не по южному белобрыс. И выглядит совсем как птица-секретарь, которую Лора видела в большой книге с картинками.

– На приступочек он влез!

Шипит ее Герцогиня. И Лора уже знает, что это шипение страшнее кавалерийского ора ее супруга.

– Забыл, как был отлучен от двора! За не-пре-данность! За подозрение в преданности врагу! Небезосновательные подозрения! Не-без-ос-нова-тельные! Это я вам говорю!

Герцогиня всегда знает, что говорит! И намного больше, чем говорит, знает!

– Как только его тогда не казнили! Сбежал! И как после такого он смог ко двору вернуться? Уму непостижимо! Другого давно уже бы запытали в подвалах Инквизиции. А с этого как с гуся вода!

На десятилетие имя Тощего Маркиза было вычеркнуто из всех упоминаний при дворе. В залах и будуарах никто не рисковал произносить имя презренного отступника вслух. И только сам Король время от времени яростно разражался отборной бранью в адрес предателя, чтобы всем возможным предателям неповадно было. И неистовствовал так бурно, что даже грубо льстящий Второй Министр поддакивать не рисковал.

Пока в одночасье Тощий Маркиз вдруг не возник из небытия. И даже приблизился на несколько шагов к изголовью.

Позже под другими фижмами, под другими креслами и диванами Лора узнает, что все было не совсем так, как рассказывает ее обожаемая Герцогиня. Никто, даже такой проныра, как Тощий Маркиз, не в силах настолько неподобающе нарушить субординацию в королевской зале и встать куда ему хочется.

Узнает Лора, что ее обожаемая Герцогиня кипятилась зря.

Узнает Лора, что, конечно же, всё было сделано «с ведома Его Величества и по его воле», но «так и неизвестно, за какие заслуги»!

Просто в один странный день перед церемонией пробуждения Его Величества в королевской опочивальне появился Главный Церемониймейстер двора с двумя рослыми караульными. Махнул платком, и караульные, упершись друг в друга, сдвинули всех стоящих с левой стороны от королевской опочивальни ровно на один шаг. А самый дальний из стоящих idalgo вывалился из опочивальни в приемную. Бедный, только-только дослужился до «места у печки», втиснулся рядом с brasero – жаровней с углями, и такое несчастье! А следом за караульными из приемной в опочивальню стучащими шажками проследовал Тощий Маркиз и занял место на приступочке почти около самого Королевского балдахина. Сразу за Первым Первым.

Все присутствующие бы ахнули, если бы до пробуждения Короля можно было издавать звуки. Но звуки издавать нельзя. Поэтому все стоявшие ахнули молча. С открытыми ртами.

Толстый Кардинал, как у него водится, в то утро почти опоздал. Отчего и выталкивал Тощего Маркиза со своего законного места. Да так и не вытолкал. Теперь они стоят на одной приступочке вдвоем. Выталкивая друг друга.

Секрет возвращения Тощего Маркиза не знает никто. Ходят слухи, что в качестве индульгенции Птица-Маркиз в клювике принес важные секретные сведения из стана врага.

Говорят, что свое изгнание Тощий Маркиз с пользой провел в Европе. И принес своему суверену немало информации, новых союзников и… как добавляют недоброжелатели: «С ними и новых врагов, и новые поражения!»

Но про новые поражения отрывисто шепчутся в будуарах, точно зная, что в парадных залах речь может идти исключительно о победах.

О великих победах Его Величества!

Об остальном нужно молчать. Всё остальное можно причислять только к проискам врагов.

На той же приступочке рядом с Тощим Маркизом в пол-оборота завис Толстый Кардинал. Служитель церкви и изощренный интриган.

Под тяжестью собственного веса в ожидании пробуждения монарха ему стоять непросто. Потеет, краснеет. Сопел бы, да нельзя, поэтому снова потеет – мокрые круги и пятна пота проступают сквозь кардинальскую мантию. Выходя после церемонии из опочивальни, немедленно падает в кресло, подставляемое церковными служками.

Герцогиня говорит, что после возвращения Тощего Маркиза двор с напряженной радостью и возбуждением ждал поединка между ними. Потирали руки. Запасались новомодными очками, чтобы наблюдать. Кто же пропустит такое развлечение – битву за целый шаг навстречу Королевскому балдахину!

Но то ли Тощий Маркиз за годы отсутствия наплел таких интриг, что распутать их оказалось не под силу даже такому искусному мастеру, как Толстый Кардинал, то ли верховный служитель церкви быстро просчитал, что воевать с Тощим Маркизом себе дороже и выгоднее до поры отступить, дабы ударить потом, но, к огромному разочарованию всего двора, они вдруг спелись. Или умело делают вид, что спелись. Прощупывая слабые места в обороне друг друга. А до той поры на людях везде и во всем поддакивали друг другу.

За Тощим Маркизом и Толстым Кардиналом место Герцогини. Ну и Герцога за ее плечом.

Следом за ними долго стоял Дряхлый Старик. Точнее, стоять сам он уже не мог. И если бы не плотность утренней шеренги, давно упал бы. В опочивальню его под руки вводили пажи и встраивали между Герцогом и другими грандами.

Дряхлый Старик считался при дворе «по армейской части», но когда он последний раз воевал, не знал никто. Даже Герцог, сам давно не мальчик и сам бравый вояка, не мог вспомнить военных подвигов Дряхлого Старика. Зато весь двор отлично помнил подвиги другие – несмотря на ветхость и возраст, Дряхлый Старик любил щупать молоденьких. Камеристок, служанок, низкородных дам и низкородных дворянских дочек – без разницы.

Старик дряхлел. Дамочки, дочки, служанки менялись, но их юный возраст никогда!

Пока Старик щупал, дела по армейской части яростно делили Второй Первый Министр и… ее обожаемая Герцогиня, выступавшая в этом деле впереди собственного мужа. Сводя и разводя союзников и врагов. Сражаясь и побеждая. И проигрывая. Второму Первому. Чтобы после перегруппировать свои ряды и снова побеждать.

И всех всё устраивало. Пока в один из дней взгляд Лоры из-под фижм ни уткнулся не в тощий зад старика (про запах от стариковского гульфика лучше умолчать!), а совсем в иной зад.

Издох ли Дряхлый Старик или окончательно из ума выжил и на какой-то из церемоний принялся щупать тех, кого щупать не по чину, а до Его Величества это «в нужном свете» донесли, Лора не знает. Слухи по двору ходят разные. Но в одночасье на его месте возник невзрачный мужчинка. С женой гренадерского вида.

Как они вдвоем умещаются на месте Дряхлого Старика? Тем более что жена Нового Военного – дама недюжинного роста. Заметных габаритов. И больше него для военного командования подходит голосом, способным заменить полковую трубу.

Говорят, сия Воинствующая Дама вместо мужа прибирает армейские дела к своим рукам. И – к ужасу всего двора! – делить армейские дела с Вторым Первым не желает!

Здесь уже даже симпатии ее Герцогини на стороне Второго Первого. Такое нарушение субординации! Все же знают, что Первый Первый – тайная полиция, Второй Первый – армия и война.

– Лучше со знакомыми врагами, чем с неизвестными друзьями! – говорит ее обожаемая Герцогиня. – А с новыми друзьями нужно быть начеку.

Воинствующая Дама сама как полковая труба – шпаги к бою! …товьсь! Ее бы обрядить в кавалерийский костюм, а не в эти фижмы, в которых она не знает, как повернуться. Лора единожды забралась под ее юбку и больше не рисковала. Воинствующая Дама шагает так быстро, что Лоре на ее коротеньких ножках за гренадерским шагом не поспеть. Еще и запах тошнотворный под юбками – того и гляди Лору вырвет прямо ей под ноги.

Чем Воинствующая Дама и ее супруг дороги сердцу Его Величества, не знает никто. Ее обожаемая Герцогиня в лепешку разбилась, чтобы это узнать, но даже ее связи и умение не помогли.

Но, как учит Вечный Второй, налила елея своему извечному противнику в армейских делах Второму Первому.

– Его Величество всегда полностью доверяет вам!

– И статус! Ваш Статус! По статусу вы много выше этой выскочки! – умело лелеет больное самолюбие крошечного Второго Первого ее Герцогиня. Полководица чинов не понимает! Мозги в своей Африке расплавила от жары.

«Лучше со знакомыми врагами, чем с неизвестными друзьями!» – еще раз мысленно повторяет Лора. И запоминает. Раз и навсегда.

Пока Герцогиня льет елей, Второй Первый раскисает, пускает слюни, поддакивает: «Его Величество никогда Африкой не интересовался, и на тебе!» Но наутро ее обожаемая Герцогиня расплачивается. За то, что видела сильного в его слабости. Герцогиню и Герцога не приглашают к Королю на положенную им по чину партию в карты. Партию, которую все при дворе ждут, считая дни и часы до своей очереди.

У Второго Первого в тот день находятся резоны втолковать Его Величеству, что для дел государственной важности требуется, чтобы вечером с ним играл английский посол. Герцогиня истово злится. Но всё равно улыбается. Сегодня ты не в игре, но кто знает, где и в союзе с кем ты будешь играть завтра!

Еще один усвоенный урок остается у Лоры в голове. Даже два урока.

Тех, кто видел их слабость, сильные мира сего предпочитают затаптывать. Дабы прочие об их слабости не узнали.

И проиграть игру в карты сегодня – не значит проиграть Большую игру завтра!

Поражение – не всегда поражение. Иногда это лишь начало победы!

Так выглядит диспозиция в опочивальне Его Величества. Дальше за спиной Герцогини и Герцога те, кто в этой иерархии пониже. Кого в расчет можно не брать. До поры до времени не брать. Изредка поглядывая, дабы не просмотреть излишне высунувшегося, дабы вовремя его обратно с треском вколотить. Ибо каждый из них дышит в спину. И в любой момент готов тебя с твоего места вытолкнуть и ТВОЕ место занять.

Так и стоят они.

Каждое утро.

Молча.

В бесконечном томительном ожидании малейшего шевеления под Королевским балдахином.

Его Величество изволит просыпаться в разное время. Могут и час, и два так стоять, потом не разогнуться.

Стоят в ожидании мига, когда Главному Церемониймейстеру, зависшему с вытянутой навстречу балдахину рукой, можно будет отдернуть бархатный полог, всем и каждому склониться в глубоком, сверхглубоком, самом глубоком, на какой способны, поклоне и, подняв сияющие счастьем Присутствия и Допущенности глаза, исторгнуть из себя:

– Доброе утро, Ваше Королевское Величество!

– Доброе! Утро!!!

– Свет вошел в наш день с пробуждением Вашего Величества!

– Пусть день будет столь же ясен, как глаза Вашего Величества!

И услышать в ответ:

– Утро как утро.

Или:

– Вам всем того же!

Смотря с какой ноги Его Величество встает.

Дальше…

Оправление королевских надобностей. Кто подает ночную вазу, кто ночную вазу выносит – для каждого действия свой ритуал! Главный Горшковой – статус из самых высоких в придворной иерархии.

Умывание. Немного теплой воды и много горячей лести. Столь горячей – не обжегся бы, Nuestro Sol – Солнце наше!

И сплетни. Последние сплетни. Много сплетен!

И поиски врагов! Без внешнего врага никакая Великая Империя жить не может.

Высмеять императора Священной Римской империи Фердинанда, даром, что союзник и родня – покойной сестры муж, но в этих покоях таких союзников не любят. Такие союзники здесь хуже врагов. Все беды от них.

Высмеять! Перебивая друг друга, упиваясь подробностями, рассказать Его Величеству, как еще опростоволосился Фердинанд там, в своей затхлой Вене! И как смеются над ним в других столицах! Сами не видели. Но слышали. Тех, кто слышал. От тех, кто видел.

Немедленно первыми все насмешки над нашими врагами Его Величеству на серебряном блюде поднести! Чтобы получить в ответ благосклонное хихиканье Его Величества, обзывающего бывшего родственника безмозглым ослом. Но тут же повелевающего Первому Первому или Второму Первому (опять же передерутся!) составить от его имени письмо Фердинанду со словами всяческой поддержки и родственной приязни.

– Пусть, тупица, думает, что его здесь кто-то ценит!

И снова волны хохота по опочивальне. Стоящие в дальнем ряду не слышат, о чем речь, около жаровни-брасеро ничего не слышно, но реагируют мгновенно. Хохот, как и ропот, подхватывают как по команде.

И-хи-хи-хи или ох-ох-ох висит в спертом воздухе опочивальни.

Но это в хорошие дни.

Вскоре Лора узнает, что бывают и другие. С рыком из-под балдахина.

– Вон!!!

На всех сразу. Или на кого-то одного. Тогда несчастный краснеет, синеет, белеет, теряет дар речи, почти падает в обморок, даром что в плотности утренних рядов упасть невозможно.

Несчастный обруганный сходит с ума. Остальные, потупив головы, мысленно возносят благодарности богу. И испытывают нечеловеческую радость, что Высочайшее Негодование сегодня их миновало! Сегодня козел отпущения другой. Завтра они сами могут стать теми несчастными, которым проще в обморок, чем такое из королевских уст слышать. Но сегодня их минует чаша сия. И нет ничего слаще, чем видеть, как стрелы королевского негодования летят в другого!

Дана же Его Величеству такая сила и мощь раздавить одним взглядом, одним криком по пояс вогнать в землю! И каждый, кто за мгновение до пробуждения расталкивал соседей коленями и локтями, чтобы предстать пред ясны очи Его Величества, теперь за тех же соседей спрятаться норовит. А соседи и сами стали вдвое меньше ростом и втрое ýже. И сами не знают, как стать невидимыми.

Окрик Его Величества парализует здесь каждого!

Всех. И каждого.

Кроме случайных фавориток-дур, временно попавших в Королевскую постель. И не успевших понять, что это временно.

Такие дуры весело хихикают в момент королевского ора – им, глупышкам, кажется, что это для всех остальных Его Величество – негодующий монарх, а для нее же «мой милый козлик», игравший с ней всю ночь, и ее высочайший окрик не касается. Она же особенная. И невдомёк, что таких особенных, и до нее, и после, не один и не два десятка!

Такие дуры не боятся. Поэтому надолго и не задерживаются. Запоминать их смысла никакого. Даже про ту, что сегодня просыпается рядом с Королем, ее обожаемая Герцогиня еще с вечера сказала, что эту толстожопую газель в расчет брать не стоит. Не того полета птица. В большой игре вокруг Королевского ложа в расчет не принимается. Максимум, родит еще одного бастарда, и с ним, снабженная тугим кошельком, отбудет восвояси. Держать при дворе и при законной инфанте своих бастардов Король не намерен. Сицилиец – исключение. Опасное исключение.

Знатные и умные дамы, в свое время испытавшие на себе все прелести и все сложности Королевского Особого Внимания, потому в этой почетной расстановке подле королевского ложа и остались, что вовремя успели понять – мужское внимание Короля уйдет. На смену тебе придет та, кто моложе, ярче, забавнее. Но грамотно и вовремя созданные из Королевской постели союзы и коалиции, будут держать тебя и твой род в строю еще долгие годы!

Такие дамы понимают, что любовные игры быстротечны, но придворные игры навсегда. И грамотно перейдя из разряда Королевских любовниц в разряд Королевских придворных, остаются на своих местах пожизненно – учит «свою мартышку» ее обожаемая Герцогиня. И Лора догадывается, о какой знатной и умной даме идет речь. Иных вариантов быть не может.

В то первое утро ее присутствия на Церемонии Пробуждения Его Величество не в духе. Гонит всех.

– Вон! Все пошли вон!

И все пятятся вон. Дабы, не приведи господь, не повернуться задом к помазаннику божьему!

Задом!

Все пятятся. Даже не представляя себе, как неудобно пятиться под фижмами, когда со всех сторон напирают.

Но все пятятся.

И Лора движется задом в такт с ними! И ощущает мощный прилив счастья!

Она! Здесь! Была!

Она Избранная!

Допущенная!

Пусть и тайком под фижмами, но она ЗДЕСЬ!

Теперь она сделает всё, чтобы здесь остаться. Будет подслушивать, вынюхивать – кто заметит ее в покоях?! Кто обращает внимание на мебель?! Она станет мебелью. Часами будет лежать под креслами и диванами, лишь бы выведать всё, что ее обожаемой Герцогине нужно!

Кто обращает внимание на таких, как она!

Кто обращает внимание на карликов!

Такие как она – предмет интерьера.

И на нее никто не обращает внимания.

А вскоре все забывают, что ее имя Лора.

И зовут ее просто Карлица.

Аморий
Художник
Севастополь. 1919 год. Ноябрь

Жизнь такая странная.

Живет Савва в воровской малине. Делает для Лёньки Серого, что тот скажет – клише для деникинских денег, документы, печати.

Работа несложная – нынешние документы все плохо составлены. А уж шрифты! Как можно настолько чудовищно пошлыми шрифтами серьёзные документы составлять?

Савва такое несовершенство мира переносит мучительно. Если даже у Родченко в плакатах, какие видел весной в Ревсовете, не всегда идеально соотношение высоты и толщины шрифта и это уже повод для дискомфорта, то теперь…

Но рисует, и не обращает внимания на несовершенство. А дальше пусть Ленька Серый сам с подкупленными типографскими разбирается.

Рисует и не обращает внимания ни на что. Его будто нет.

С того дня, как пьяный Николай Константиниди расстрелял воровского подельника Амория, одетого в Саввино синее пальто, и самого Саввы будто не стало. Закончилась жизнь, в которой было место Савве Иннокентьеву, пухлому розовощекому гимназисту, недорослю, племяннику, «обузе».

И началась жизнь другая. В которой есть место только… Вот только кому?

Кто теперь тот похудевший юноша с начавшей пробиваться редкой бороденкой – честный фраер Лёнька Серый сказал «отращивать», «ежели не приведи чё» на глаза Константиниди попадется, чтобы тот не сразу признал.

Да и признать юношу из княжеского имения теперь сложно – кепка с козырьком, армяк, штаны с отстрочкой – Савва в жизни бы такие не надел! И на жаргоне, на котором все на малине говорят, не разговаривал бы. И самогонку не пил бы. И ночи со срамными женщинами не проводил.

Савва бы никогда…

А этот, новый, носит, пьет, по фене ботает и вступает в половые связи… Лёнька Серый, в качестве поощрения, что ли, приводит с набережной девок. Савва бы замотал головой, сказал бы нет – без чувств, без страсти никакое половое сношение ему не надобно! А этот, новый, не отказывается.

В первый раз, в ту же ночь, как Ленька Серый спас его от расстрела, ничего не получилось. Грязная комнатенка, грязное лоскутное одеяло, накинутое на скрипучую койку, дешевая икона-новодел с горящей лампадкой под рушником в углу. Проститутка – рябая баба без двух передних зубов – с ним долго провозилась, рукой махнула, взяла деньги и намекнула Лёньке:

– Мальца сводить к срамному дохтуру надобно, раз у твого орёлика не стоить! Дохтура – не дохтура, но сестру медицинскую привесть могу. С опытом. Дорой Абрамовной звать. В одном полуподвале живем.

Но Серый на срамную рябую бабу махнул рукой, за дверь спровадил вместе с другой шлюхой, с которой у него самого всё получилось, и, налив в два стакана самогонки, положил руку юноше на плечо.

– Не пужайся, орёлик! Дело житейское! С того свету да в бабью койку, тут у кого хошь не встанеть!

Прежний Савва тоже решил, что расстраиваться не стоит. Влияние стресса на высшую нервную деятельность, безусловно связанную с половой и эректильной функцией половозрелого мужчины, до сих пор не изучено, но даже по отдельным прочитанным исследованиям очевидно, что после того, как он стал свидетелем собственного расстрела, некоторые функции организма у него могут быть какое-то время нарушены. Желательно проследить завтра за утренней эрекцией и тогда уж решать, расстраиваться ему по поводу собственной импотенции или подождать до следующего раза.

Наутро, как водится, всё в норме. И на следующее утро, и далее. А часто случающиеся эротические сны разбавляют те ночные кошмары, которые стали случаться с ним после расстрела.

Снится, что не расстрелянный Аморий, а он сам в разбитых очках и синем драповом пальто спиной ловит пулю, выпущенную из револьвера Николая Константиниди.

…что он, недостреленный, падает в ледяную воду. И опускается всё ниже и ниже, пока ни замирает рядом с другими убиенными – привязанные к ногам камни не дают им всплыть – страшный театр китайских воинов под водой с открытыми глазами.

…что это он мучительно пытается сохранить в легких воздух, пока пузырьки от последнего выдоха не смешиваются с просачивающейся из раны на спине кровью и не устремляются наверх, а он сам навсегда остается внизу.

…что уже не Антип Второй, а он сам клыками впивается в руку Николая с револьвером, прокусывает кожу до мяса, пачкает рот густой кровью, не разжимая зубов висит на руке Константиниди, пока тот, крича от боли, левой рукой выхватывает кортик и несколько раз с яростной силой бьет его в живот. И он, смертельно раненный, падает на каменную пристань, уже не замечая выпущенных в него пуль, а офицерский ботинок Николая, краем мыска, чтобы не испачкать волчьей кровью кожу, сбрасывает его в воду.

…что уже не Николай, а он сам стреляет сначала во фраера Амория, а затем в волка… Он сам с искаженным злобой лицом стреляет в самого себя, в Савву, стоящего в синем пальто на самом краю пристани. И в Антипа. И во фраера в том же самом синем пальто. И в женщину с белой проседью в волосах. И во всех, кто стоит на этой пристани. Стреляет. И орет. И снова стреляет. И снова орет…

Пока Лёнька Серый не расталкивает его, трясет за плечи и хлещет по щекам, чтобы разбудить.

– Хватит-хватит! Живой-живой! Наорался! Раз орешь, живой значит!

Зачерпывает воды из стоящего около входа в комнату ведра, плещет ему в лицо и протягивает в черпаке остатки.

– Хлебай и не ори больше! Соседи сдадут в камдатуру. А мы фраера честные, нам властей туточки не надобно.

Забирает черпак, чтоб напиться самому, и добавляет, глядя на вздыбившиеся штаны парня.

– Хер стояком стоит, не боись! Прорвемси.

Куда рваться намерен Серый, этот новый человек, оказавшийся в бывшем теле Саввы, не знает. И кто он сам, не знает. И что ему делать, как дальше жить, чего хотеть, к чему стремиться, тоже не знает. Но знает, что всё, что сейчас внутри него, он должен успеть зарисовать. И волка. И пристань. И пьяного офицера, стреляющего в волка. И женщину с проседью. И каждого, упавшего в ледяную воду. И свой ночной кошмар. И тот дневной кошмар, который каждый день какой уж год уже творится вокруг.

Весь тот театр теней, в который превратилась их старая жизнь. И сквозь который, если посмотреть на свет, можно увидеть, как проступает жизнь новая. Только где найти этот свет.

Честный фраер Лёнька Серый приносит отпечатанные по Саввиным клише деньги и документы. Денег Савве не дает.

– Раздавать другим будем! Самим фальшивками платить опасно. Легавым тепереча не до нас, им красное подполье ловить надо, но береженого бог бережет. Так чё чистой деньгой платить тебе буду апосля. Как нам за фальшивые докýменты нефальшивыми заплотют.

Закончив очередную философскую сентенцию, Серый выдает парню пустые бланки документов и печать Городского управления Севастополя, которую Савва сам на клише и переводил.

– Рисуй себе новую жизть, Художник!

Бланков много. В рисовании новой жизни можно поупражняться.

Пишет почерком, какой был на его подлинном удостоверении личности, выданном на имя Саввы Иннокентьева с очередным приходом белых.

Савелий Волков

Савелий Антипов

Иннокентий Саввин

Иннокентий Волков

Антип Савельев

Антип Саввин

Антип Волков

Ant. Wolf.

На российском документе имя латиницей ему не нужно. Но у Серого есть заказ и на бланки удостоверений на выезд. Нужно и такое себе нарисовать. Мало ли что! И кто знает, по каким улицам протрезвевший Николай Константиниди в этом городе ходит. И что, если труп Амория в Саввином пальто лицом вверх всплывет до того, как его обглодают рыбы, и Константиниди поймет, что застрелил не того? Что как опять охоту начнет, мало что на него, а если на Анну и девочек?

С Анной и девочками сложно. Просил Серого им денег подкинуть, знает же, что камень в ожерелье графини остался последний, но Серый говорит, что никак нельзя.

Единственное, на что соглашается, пробраться в имение. Под честное воровское слово – тут божится – ничего из этого имения не брать, кроме…

– Шо хошь делай! Бабочек твоих всех притаранил. И записулечки. А художеств твоих, как ты живописал, не нашел.

Честный фраер возвращается с дела. В главный дом имения графини Софьи Георгиевны по нарисованной Саввой детальной схеме незамеченный, «как Лёнька Серий могёт», пробрался, коллекцию бабочек и нужные тетради забрал. Но его рисунков не нашел. Теперь кипятится, доказывает, что нет рисунков на том месте, где хранил их Савва.

Куда же могли они деться? Никому его рисунки не нужны, никто их не ценил и не понимал, разве что Анна честно спрашивала, в чем смысл, пытаясь разобрать задумку автора, и так же честно говорила, что она «человек-слово», а не «человек-линия», мыслит не изображениями, а словами.

Разве что весть о его гибели до имения уже дошла и рисунки на растопку пустили, раз никому теперь не нужны. Или приехавший очередной раз Константиниди нашел их на столике в кабинете и уничтожил, чтобы ни о чем не напоминали.

Так или иначе, рисунков нет. Может, к лучшему?

Рисунков Саввы Иннокентьева в этой новой жизни нет. Как и самого его нет.

Новым рисункам, как и новому человеку, только предстоит появиться.

Или новым людям? Разным людям и разным художникам.

Продолженную серию «Театр тающих теней» он теперь подписывает SavIn, а начатый новый цикл «Под знаком волка» – когда – Ан. Волков, а когда и Ant. Wolf, смотрит, какое имя теперь точнее на его жизнь ложится. И, всматриваясь в написанные в фальшивых документах имена-фамилии, бывший Савелий выбирает новое имя. Или это новое имя выбирает его.

Антипом Волковым становиться в этой жизни рискованно – что как документ попадет на глаза Константиниди и Николай догадается, о каком Антипе и о каком волке речь?

Так в своей севастопольской бандитской реальности он становится Иннокентием. Иннокентием Саввиным. Удобно – блатные привыкли здесь звать друг друга по кликухам, часто происходящим от фамилий. Так ему от «Саввы» отвыкать и не приходится, хотя чаще все здесь зовут его Художник.

С девственностью распрощаться доводится вскоре.

Лёнька Серый своих попыток ввести Художника в «красивую жизть» не оставляет. Через несколько дней вместо рябой тетки без двух передних зубов выписывает «чисто кралю Мэри» – молоденькую, едва ли старше самого Саввы девицу, которая девицей в медицинском и моральном смысле, конечно же, не является. Но Серый горделиво добавляет, что кому надо доплатил, потому что «краля малопорчена, первый год в деле».

Девушка оказывается некрупной, но по-крестьянски крепко сбитой, с широкими лодыжками и крепкими руками. Что не слишком-то вяжется с представлениями юноши о плотской любви. О которой он прочел всё, что только можно было найти в библиотеке графини Софьи Георгиевны – как выяснилось по подбору книг и брошюр, запрятанных во второй ряд на полках, владелица библиотеки и сама этой темой весьма увлекалась. Или кто другой в доме увлекался.

Среди книг во втором ряду была найдена брошюра «Рукоблудие у подростков», в которой в назидательной форме требовалось от родителей всячески выявлять и пресекать у детей любые попытки мастурбации, которая пагубна как для здоровья, так и для нравственности духовно не окрепших отроков.

Как человек, увлекающийся науками, в том числе и биологией, Савва никак не может понять, по какой причине самоудовлетворение половых инстинктов столь пагубно и чем же оно трагически отличается от парных экзерсисов?

Но научный ум остается научным умом, а привычка верить написанному в книгах более действенна, и заниматься рукоблудием 17-летний Савва не решался и не решается. Утреннюю эрекцию переносил и переносит стоически и тяжело переживал, когда с началом холодов Анна намеревалась переселить его в одну комнату с Олей, чтобы меньше спален отапливать, – с ужасом представлял себе, что девочка, проснувшись раньше его, увидит встопорщенное одеяло. А что, если одеяло сползет на пол? Но до переселения в одну комнату дело не дошло – бульдожьего вида прапорщики по приказу Константиниди похитили его раньше.

Савва вычитал всё, что можно было вычитать и про дурные болезни из брошюр «Венерические заболевания у мужчин» проф. Лурье и «Сифилисъ» докт. Израильсона. И теперь он велит стоящей перед ним Мэри снять нижнее белье и показать ему половые органы. Мэри презрительно хмыкает, но белье снимает. И только не найдя никаких из изображенных в брошюрах признаков венерических заболеваний, Савва решает, что потерять девственность вполне можно.

При виде раздетой проститутки, лежащей на стеганом лоскутном одеяле, которым прикрыта его не первой свежести постель, художник и ученый ведут отчаянную борьбу в сознании юноши.

Ученая часть его достает из памяти всё прочитанное на предмет соития – позы, фазы, научные термины «эрекция», «эякуляция», означающие то, что Лёнька Серый на арго называет «стояк» и «кончить». А часть творческая гонит от себя мысль, что всё может случиться так рационально и пошло – без чувств, без любви, без всего того, что занимает второе место во всей мировой культуре, после религиозной тематики, разумеется. Суммарно Иисус Христос, пророк Мухаммед, Будда и другие боги рангом ниже, по его подсчетам, в напряженном поединке пока одолевают любовь, но исключительно за счет Средневековья, когда плотское в человеке было полностью под запретом, и резкое снижение внимания к божественному в нынешнее революционное время дает надежду, что в этом веке данное неравенство всё же будет нарушено. И любовь возьмет свое.

А пока любовь должна взять свое в теле одного отдельно взятого юноши. И он стоит перед полураздетой девушкой с кудрями цвета спелой пшеницы, замотанными на голове в какой-то невообразимый причесон: «Краля с причесоном дороже!» – горделиво, что не жадный, объяснил Серый. Стоит перед девицей с блеклым, будто стертым личиком, на котором ядовитым пятном проступают нарисованные красной помадой губы, и мучительно решает дилемму, можно ли вот так вступить в соитие с той, которую видишь впервые и к которой ничего не испытываешь?

Так бы и стоял, не откликаясь даже на доносящиеся из-за двери подстегивания Серого – тот время от времени кричит, чтобы Художник не дрейфил, чтобы Художник поторопился, потому как «за такой товар по времени плочено». Но юноша на крики не реагирует, тем более, знает, что «плочено» напечатанными по его клише фальшивыми деньгами, которых не жалко.

Так и стоял бы, но раздетая девушка сама выводит его из морального тупика.

– Вы, ВашБлагородь, ебать меня будете, аль мне так идтить?

Оставив сложный моральный выбор Савве, которого в новой жизни больше нет, юноша спускает штаны и, стремительно прокрутив в голове всё прочитанное в «срамных книженциях», нерешительно подходит к девушке.

Рисунки и описания в тех книжках для практики оказываются малоприменимы. Не понятно, с какой стороны к «крале» пристраиваться? Как собаки и лошади, сзади, но она лежит на спине так, что не понятно, куда свой орган девать?

Так и стоял бы, но девушка сама с постели поднимается. Подходит вплотную, замерзшими руками – с улицы так и не согрелись, хотя на малине всегда жарко натоплено – берет его эрегированный орган и… засовывает куда нужно. Он даже не успевает понять, куда именно. И какое отношение всё написанное в тех книгах имеет к происходящему, понять тоже не успевает.

Понимает только, что попал в неведомое ему измерение.

В котором нет и не может быть начала и конца, хорошего и плохого, правды и неправды, истины и лжи и прочих противоположностей.

В котором не может быть ничего, кроме этой волны, которая зародилась где-то там, у него между ног, и все прошлые разы он мучительно ждал, когда волна отступит, а теперь сам оказывается на ее гребне. И вместе с волной взлетает вверх и опускается вниз, «от наслаждения к стыду», определил бы тот, бывший Савва, которого больше нет. А этот, Художник, «ВашБлагородь», взлетает, пока не достигает самого пика, и всё неведомое, только что пережитое, не вырывается из его горла гортанным криком.

– Разговелся, Художник! – кричит из-за двери честный фраер Лёнька Серый, заплативший за его первый раз фальшивыми деньгами.

Дверь приоткрывается, и полоска света от лампы в большой комнате падает теперь на лицо девушки.

– Идтить мне надобно, – бормочет она, выбираясь из-под Саввы.

Теперь, в этой полоске света, проститутка кажется ему совсем другой, не той, какую он несколькими минутами ранее заставил снять все белье и показать свои половые органы. Ядовитая помада на губах стерлась, «причесон» развалился, и тяжелые растрепавшиеся косы обрамляют тонкие черты юного, почти детского личика.

– Зовут тебя как? – спрашивает он.

– Таки Маруська ж, – отвечает девушка, натягивая пошлые, с колючими дешевыми кружевами панталоны. – Маруся я! С Верхнего селения. Вы ж с хозяйвами до нас приезжали. Игната, брата, с механизмой работать учили…

Светлая девочка Маруся, которая пасла теленка в тот раз, два года назад, когда они в октябре семнадцатого года со станции в имение ехали. Которая годом позже подогнала корову Лушку и привязывала ее к повозке, в которую была запряжена старая лошадь Маркиза, обмененная в Ялте на бриллиант княгини.

– И как? Работает «механизма»? – спрашивает он, чтобы спросить хоть что-то.

– Кады я в город подалася, ищо работала, а таперича хтож знаить.

Смотрит, прищурившись.

– А вы ж меня и не признали, ВашБлагородь!

К удивлению Лёньки Серого, поздравляющего Художника с «крещением», бывший Савва настойчиво требует заплатить крале другими деньгами.

– Других на всех не напасёсси! – сплёвывает сквозь зубы на грязный пол Серый. Но настоящие деньги Мэри-Маруське всё же отдает, и та исчезает.

Лежа на кровати с несвежим бельем, укрывшись не менее грязным лоскутным одеялом, юноша всё пытается проанализировать свои ощущения с научной точки зрения. Всё произошедшее на этом давно не стиранном белье, согласно им прочитанному, вполне соответствует нормам. Всё в рамках изученной теории. Всё. Кроме последней фазы соития.

К последней фазе и финалу он оказался не готов. Ни теоретически. Ни практически.

Сколько ни читал про оргазм у мужчин, ничего подобного не ожидал. Что, по его твердому убеждению, требует немедленного научного анализа. И творческого воплощения.

Литературы для научного анализа под рукой нет. Для творческого воплощения идут в ход краски, предоставленные Серым для работы над фальшивыми ассигнациями и документами. Равно как и обратные стороны этих самых фальшивок, забракованные автором.

Нарисовать поток чувств и ощущений, испытанных им в момент, который в научной литературе называется «оргазмом», не получается. Оборотки фальшивок одна за другой летят в помойное ведро.

В итоге, изведя немало красок и бумаги, Савва приходит к выводу, что единственного опыта для художественной реализации недостаточно. И требует у Серого вызвать «чисто кралю» к нему еще раз.

– Пошла плясать губерния! Расплямкался! – присвистывает Серый. Но проститутку выписывает.

Савва решает, что правильно будет повторить научный эксперимент с иным объектом. На рябую Вальку эрекции у него не случилось. С Марусей всё сложилось. Теперь следует проверить, является ли Маруся важной составляющей подобного рода экспериментов или любая девица на этом месте будет давать тот же результат.

На следующий день на кровати в его комнате сидит Изольда – черноволосая, мадьярского вида девица, совсем не похожая на Марусю.

Второй опыт Савва признает вполне результативным.

По итогам его научный ум делает два вывода, записанных им на обороте тестового оттиска двухсотрублевой купюры.

1. Эрекция в его собственном организме не зависит от объекта совокупления, а ее отсутствие скорее зависит от внешних обстоятельств, в частности, от последствий нервного переутомления.

2. Оргазм в его организме зависит от объекта совокупления.

Всё, повторенное с черноглазой и черноволосой Изольдой, почти не отличается от впервые проделанного со светленькой зеленоглазой Мэри-Марусей. Кроме одного – чуда не случается. Почти автоматически выполнив положенные телодвижения над новой проституткой, юноша быстро завершает акт, не испытав при этом ничего похожего на его ощущения в первый раз.

И не просит Серого расплатиться с Изольдой «другими деньгами» – просто не думает ни о плате, ни о фальшивках. В этот момент его занимает другое. Его научному сознанию предстоит сделать вывод – зависит ли не испытанное с Изольдой сверхудовлетворение от того, что это для него уже не первый опыт, или от того, что одна из составляющих эксперимента заменена.

Савва собирается было потребовать от Серого вызвать к нему определенную «кралю» Мэри-Марусю, но для чистоты эксперимента решает проверить еще раз. Усложнив исходные данные. Просит позвать ту самую рябую Валентину, с которой у него не сложилось в ночь после расстрела Амория.

Результат третьего вполне научного опыта его предварительные выводы подтверждает. И на рябую Вальку, как это называют Лёнька Серый и сама Валька, «у него встает». Эрекция присутствует. Но ничего подобного первому разу с Мэри-Марусей снова не случается.

Далее юноша решает, что самое время эксперимент разделить на чисто научную и художественную части и повторно вызвать «чисто кралю Маруську-Мэри», чтобы убедиться, что именно эта «шалава», как Лёнька Серый называет дамочек такого сорта, является неотъемлемой составляющей испытанного им невиданного ощущения.

Но прежде чем очередь доходит до четвертого раза, в финале третьего рябая Валентина, пряча свои уже обвисшие груди под застиранный бюстгальтер, начинает разговор.

– Из бывших наших бар, заначить, будете?

На просьбу Саввы уточнить, что женщина имеет в виду, та добавляет:

– Маруська, опосля как вас обслуживала, грила, что вы из наших бывших бар. Я ж сама с села Верхнего. Маруське тетка я рóдная. Отца ее, Семена, сеструха. В Севастополе давно уж промышляю, а Маруську ко мне недавночко прислали. Кормиться в селе совсем нонча нечем. Ее на заработки и спровадили, работать на конфектной фабрике. Дык какие тепереча конфекты! Пришлося к своему делу пристраивать. Спаси Христоси, ишо взяли, брать не хотели, да кабы не выгнали. Негожая Маруська до нашего дела, клиенты говорят.

– Почему «негожая»? – переспрашивает Савва. «Негожая» в отношении Маруськи – единственное из всего бубнёжа Вальки, на что он обращает внимание.

– Клиенты жалуютси. Не стонет как надобно. Не шавелится. Лёгла и лёжит. А много ли налёжишь в нашем промысле. Заменють. Голодных девок пруд пруди. За такое место держаться надобно.

После фразы про «негожую» Савва снова углубляется в анализ, на этот раз анализ поведения своих половых партнерш.

Отсеивает собственные эмоции, записывает сухие факты. Изольда во время сношения ведет себя чрезмерно театрально – двигается, кричит, даже норовит укусить за шею. Валька суетится, в финале громко кричит, но всё тоже как в дешевом театре, где одну и ту же пьесу играют который год.

Мэри-Маруся… Что делает она?

Кроме первого момента, когда он не мог понять, как же начать, и она помогла, направив всё куда следует, дальше он не помнит. Ни ее, ни себя. Будто его естественно-научный наблюдатель отключился и осталось только ощущение, которое он ни проанализировать, ни в картине запечатлеть пока не способен.

Четвертый раз вообще и второй с Марусей, по его твердому убеждению, должен дать ответы на многие вопросы, которые Савва заранее записывает на обороте еще неразрезанных двухсотрублевок, свернутых в рулон.

1. Является ли конкретная шлю… (зачеркнуто), девица… (зачеркнуто) особа женского пола важным фактором состояния, испытанного в первый раз, которое повторно на данный момент времени не проявлялось?

2. Является ли это состояние чем-то исключительным или, напротив, совершенно нормальным и должно повторяться при каждом совокуплении?

3. Если определенная дев… (зачеркнуто) особа женского пола является составляющей достижения подобного состояния, значит ли это, что далее дóлжно совокупляться исключитель… (зачеркнуто) преимущественно с оной?

4. Если постулат, изложенный в п. 3, является подтвержденным, как следует относиться к виду деятельности данной особи, включающей в себя совокупления с другими особями мужк. пола?

Маруся во второй раз кажется совсем другой.

В первый раз до совокупления он видел перед собой размалеванные яркой помадой губы, накрученный «причесон» с буклями на макушке, чувствовал запах дешевого одеколона. Пред ним была опытная жрица разврата, которая знала, что делать и куда «сувать». Теперь же Савва никак не может избавиться от видения девочки с теленком на залитом солнцем поле осенью семнадцатого.

Сколько ей тогда было? На вид лет двенадцать – тринадцать. Прошло два года. Получается, ей и пятнадцати еще нет? Что это, как не сексуальная эксплуатация малолетних?

Тогда, получается, он страшный развратник, принуждающий юную деву заниматься грязным промыслом. И чем он лучше Свидригайлова, одного из самых отвратительных персонажей Достоевского и всей мировой литературы? Противнее только Урия Гипп у Диккенса.

Не он, так другие… Или это и есть самое мерзкое оправдание собственной порочности?!

На этот раз в полутемной комнатенке воровской «малины» сидит совсем юная девочка, которой он сразу велел стереть помаду и распустить косы.

Маруся берет лист бумаги с неудавшимся рисунком червонца, складывает пополам чистой стороной вверх, прикладывает к губам. Два кровавых полукруга остаются на листе. Девушка комкает лист, чтобы выкинуть в помойное ведро, но Савва ловит на лету.

– Стой!

Отбирает, расправляет, хватается за карандаш. И вокруг этих ядовито красных полукругов, этого горящего солнца, резкими штрихами начинает наносить всё, что палит ту старую жизнь, в которой остался тот, прежний Савва. Уже не свет, проступающий сквозь бумагу, а пожар в театре тающих теней – логическое завершение не найденного Лёнькой Серым в имении цикла рисунков. Остается добавить в центре этого распятого солнца тонкий профиль «крали», отразившийся теперь на серой стене.

– Мне, ВашБлагородь, скоро идтить… – тихо начинает оставшаяся без дела Маруся, но Савва ее обрывает.

– Тс-с-с. Тихо сиди!

Так вместо четвертого раза вообще и второго с Марусей, призванного дать ответы на его естественно-научные вопросы, случается тишина. С шорохом карандаша и вздохами Маруси, осторожно разглядывающей неудачные наброски деникинских ассигнаций и печатей.

– Воля ваша, ВашБлагородь! Тихо сиди – не тихо сиди, но ежели вы для фраерóв фальшивую деньгу рисуете, загребут вас! Как пить дать загребут!

Савва отмахивается. Не до фальшивых денег ему теперь и даже не до Маруси.

– Что скажу, ВашБлагородь, а береженого бог бережет! – строго, как гувернантка в его детстве, велит Маруся. – Сховайте нужные вещицы в какой-нибудь мешочек да где надобно припрячьте. Не ровен час, заметут, так и безо всего останетесь…

Савва поднимает на девушку глаза, не понимая, о чем это она.

– Загребут ваших фраерóв, как другую малину надысь накрыли. Валька вчерась у другого фраера, Фартового, за портом работала, так всю малину там и накрыли. Фальшивую деньгу шукали и фальшивые докýменты. Не нашли, но всё одно всех загребли. Валька еле выпуталась – легавые и знают, что мы, шлюхи, не при деле, но за бесплатно поиметь всегда рады.

До Саввы не доходит, о чем Маруся рассказывает. Смотрит будто сквозь девушку, но та упорно продолжает:

– Вещицы самые нужные в мешок, грю, сховайте и заныкайте. Хочите, я заныкаю. У меня ваша деньга и докýменты будут. Вы завсегда за Покровским собором на Большой Морской, третий дом, в полуподвале забрать могёте. А то с этим… – перебирает черновики фальшивых денег, – таки в расход пустют!

Савва машинально протягивает Марусе заплечный мешок, в котором Лёнька Серый обыкновенно деньги «куды надо!» носит, с пачками этих самых денег, из кармана потертого сюртучка, который справили ему на малине, достает немного «других» денег, бросает в мешок, с полочки над кроватью свои тетради и альбомы с коллекцией бабочек, отдает девице, лишь бы отстала, и продолжает рисовать.

– А докýменты? – не унимается деловая Маруська. – Сховать надобно докýменты. Без их ноне никуда.

Из-под плюшевой скатерти на столе он вытаскивает пустые бланки удостоверений, уже с печатью, кидает туда же, в мешок, и продолжает свой рисунок, на котором профиль Маруськи в центре горящего солнца уже дорисован, теперь Савва занят другими фигурами чуть в отдалении.

– Пойду я, ВашБлагородь, чо ль?

Савва машет – иди, не мешай!

Маруся исчезает за дверью. Но уловить в наступившей тишине и зафиксировать на бумаге нахлынувшее на него состояние до конца не удается. Теперь уже Лёнька Серый, ворвавшись в комнату, не дает рисовать – допытывается: «пошто это краля с мешком от вышла? не скрала ли чего?».

– Сам отдал! – отмахивается Савва.

Лёнька Серый начинает в голос ржать.

– Облапошили! Ободрали как липку! Обокрали тебя, Художник! Хоть фальшивую деньгу-то крале óтдал?

Савва пожимает плечами.

– Насколько мне помнится, да.

– Несколько ему помнится! – передразнивает его Серый. И ржет пуще прежнего.

Савва не обращает внимания на его хохот, рисует не отрываясь. Рисует пожар его любви, пожар войны, пожар, смешавший в один огненный всполох все его чувства – от отчаяния до невероятного счастья.

Карандаш быстр и резок. Штрих. Штрих. Штрих. Готово. Не добавить, не убавить. Только поднести к тусклой лампе и посмотреть на просвет.

Огонь пылающих губ. Тающие тени всех, расстрелянных на его глазах, от Антипки до Амория и женщины с проседью. И профиль Маруськи в центре.

Единственно возможное завершение цикла.

И в этот ли самый миг или много часов спустя – Савва счет времени потерял – дверь в воровскую малину выбивают.

Пальба. Крики.

– Нашли, легавые! Никак, краля твоя навела!

Честный фраер, выхватывая пистолет из-за иконы с лампадкой в углу, во всю глотку орет:

– Лёнька Серый не по зубам пархатым!

Ногой выбивает заклеенное на зиму окно, кидает Савве старый армяк.

– Тикай, Художник! Ты мне живым нужóн! Тикай! Опосля найду тя!

И выталкивает в выбитое окно почти раздетого Савву, зажавшего в одной руке пойманный армяк, в другой свою картину с губами-солнцем и профилем Маруси в пылающем круге.

В чужой жизни
Даля
Москва. Лет за десять ДО…

Джой… Joy… Радость…

Ничего себе радость! Один страх. Не вяжущийся с именем этого типа и с его видом. В баре захотелось за ним спрятаться, а прятаться нужно было от него.

Сама в пасть зверю и пошла? Отправилась добровольно, без всякого принуждения, неизвестно куда с совершенно незнакомым парнем, и на что рассчитывала? Хотя… Не сама ли только что себя уверяла, что существует по принципу – чем хуже, тем лучше? И какая теперь разница, насколько хуже.

Но разница есть.

Ей страшно.

Парень открывает дверь, пропускает. Конвоирует в спину? Чтобы не сбежала?

– Замерла чего?

Подталкивает вперед, в комнату.

– Белье чистое здесь. Ванная налево по коридору. Спи. Произносит и выходит на балкон.

– Что?

– Ничего, – оглядывается с балкона парень. – Ты же в клубе спать хотела, у тебя глаза слипались. Спи. – И исчезает.

Даля ждет его минуту, другую, десятую. Замерзнуть можно. Днем почти жара, ночью почти заморозки, а этот странный тип в одной майке на балкон вышел. Замерзнет.

Осторожно выглядывает на балкон – никого.

Этого только не хватало. Чтобы парень шагнул вниз, а ей отвечать?! Вроде не накурившийся, не обколотый был. И исчез. Ни на балконе его нет, ни в комнате.

– Чего не спишь?..

Появляется из балконной двери.

– Тебя ж не было?..

– А я человек-паук. Нет? Не дергайся. Жесткий диск только возьму и исчезну.

Выдергивает шнур из стационарного компа на столе и снова исчезает на балконе.

Даля выжидает минуту, выходит следом.

Никого. Балкон как балкон. Пустой.

Парня нет. Темно. Даля смотрит вниз – нет ли под балконом какой-никакой ниши, в сталинских домах случаются, может, спрыгнул туда, нежданную гостью попугать. Но ниши нет. Только поток машин. Не видные с этого балкона, но отчетливо слышные куранты Спасской башни на Красной площади бум-бумкают – сколько это? Четыре уже? Или пять утра?

Никому не нужна.

Не нужна никому.

Даже маньяк-насильник, целый день преследовавший сообщениями, посмотрев на нее поближе, испугался насиловать, растворился в воздухе.

Куда он мог деться?

Странная комната. И похожая на этого странного парня, и не похожая. Стол с ноутом, компом и всеми приметами задрота-айтишника, а над столом от руки нарисованный плакат «До бабы-ягодки осталось 1826 дней». Число много раз перечеркнуто и исправлено, а последняя исправленная цифра снова перечеркнута, но новая не вписана – кто-то устал считать. Всё перемешано.

Или он не к себе домой привел? В чужую квартиру? Привел и растворился. А хозяева проснутся, и будет радость желтой прессе – молодая жена звезды отечественного кино и театра Игоря Свиридова ознаменовала завершение медового месяца кражей со взломом одной из квартир с видом на Старую площадь и Кремль…

И не замечает, как засыпает.

Просыпается от детского крика в соседней комнате. От детских криков – детей явно больше одного. И от женского голоса:

– Джой! Джо-ой!

У странного маньяка еще и жена? С двумя детьми?! В семейный дом жертву притащил, а сам скрылся.

Куранты, которые слышны из окна, снова бумкают. Ровно девять раз.

Вчера в этот час у нее была совсем другая жизнь. В которой было всё: муж, роскошная квартира, статус жены звезды, почти не омраченная радость жизни. Почти. То единственное, что мешало ей весь этот замужний месяц наслаждаться жизнью, Даля старалась в расчет не брать. Подумаешь, месяц. И не такое бывает. В Интернете всё про подобные случаю прочитала, не только у них с мужем такое. У Шарлотты в «Сексе в большом городе» с агентом Купером, то есть с мужем Треем, то же самое было. Уговаривала себя, что всё наладится.

Вчера в это время жизнь была другая. А потом она вернулась домой в неурочный час. Посмотрела на разбросанные по гостиной штаны и рубашки – эх, избалованный славой и прислугой муж не умеет складывать вещи на место: где снимает, там и бросает. Подобрала одну рубашку, другую, удивилась, что не видела ее прежде, и вошла в спальню.

Еще через мгновение ее жизнь закончилась. Жизнь со сбывшейся сказкой полетела в болото, в грязь, в говно.

Еще через минуту она стояла на улице – в чем была, в том и стояла. Теперь у нее ни мужа, ни квартиры, ни вещей, ни дел, и проваленная курсовая до кучи.

Денег тоже нет – обнаруженная в карманах наличка ночью ушла на самбуку.

И ее самой нет. Знать бы теперь, кто она.

– Ти кто?

Девочка лет четырех заглядывает в комнату. Светловолосая, сероглазая.

– Даля.

Комментариев к ее странному имени девочка не требует.

– Я Мауся, – смешно называет себя девочка, и на всякий случай уточняет – вдруг до нее не дошло. – Маня.

Показывает на фото на стене.

– Это мама. Это Дима. Это Мауся. Это Аня, она спит. Мауся уже не спит!

И женский голос из-за двери.

– Джо-ой!

Дверь открывается.

– Ты не один? – И, заметив Далю, женщина с темноволосой девочкой на руках продолжает как ни в чем не бывало: – Предупреждать надо.

Отменная реакция. Женщина поворачивается, чтобы уйти, но останавливается на пороге. Снова оборачивается.

– А-а, и Джоя нет! Высокие отношения! Манька! Ты что здесь делаешь? Сколько раз говорила: без разрешения в эту комнату не ходить!

Если это жена странного типа, почему она так спокойно реагирует на незнакомую девушку в его постели? А если не жена, то кто?

Женщина перекидывает темненькую девочку на левую руку.

– Джой привел, ночевать было негде, – не спрашивает, утверждает женщина.

Даля кивает.

– Я Женя. Женя Жукова[8]. А ты?

– Даля, – едва выговаривает та.

– «Судьба»?

– Откуда знаете?

Она привыкла, что обычно люди не сразу понимают, что «Даля» – это имя, но жена или не жена этого Джоя реагирует мгновенно.

– Чемпионка мира по художественной гимнастике такая была. Литовка Даля Куткайте. Тебя тогда, наверное, еще на свете не было, и страна была другая, так что литовка была нашей общей чемпионкой. Мне под фотографию подпись дурацкую влепили: «Даля – это судьба».

Даля слушает, оторопев. Не рассказывать же, что месяц назад все глянцевые журналы пестрели фоторепортажами с ее свадьбы с заголовками «Даля – его судьба». И не рассказывать же, что из-за той чемпионки ее Далей и назвали. Или рассказывать?

Ее папа сюжет про чемпионку для телевидения снимал. То ли чемпионка, то ли только ее имя ему так понравилось, что, когда она родилась, Далей назвал. В ЗАГСе регистраторша твердила, что нет такого имени. Позже оказалось, что такого имени, действительно, нет. У литовок полное имя Далия, оно и переводится как «судьба», а Даля – уменьшительное, как всякие там Саши-Маши. Но папа не отступил, и ее в свидетельство о рождении записали Далей.

Сколько ж лет жене этого Джоя, если она чемпионку, которая была еще до ее рождения, вспомнила?

– Маня, на выход! – командует дочке женщина, представившаяся Женей, и добавляет, обернувшись к Дале: – А пока ты спи, спи!

И, прикрывая дверь, вздыхает.

– Говорили же мне – подумай, прежде чем рожать в твои-то годы… Спать хочется чудовищно. Вторая красавица проплакала полночи, и я просто никакая, а к трем фотографы приедут экспозицию снимать. А ты спи! Не всем же мучиться.

Даля не знает, какую экспозицию к трем приедут снимать фотографы, но на Женю смотрит не отрываясь.

Но спать не получается. Экран стоящего на столе компа оживает. Какая-то неизвестная ей программа. Не аська, а что-то местное.

Что, красавица, проснулась?!

Это явно не ей адресовано.

Головка после самбуки не бо-бо?!

Нет, все-таки ей.

Вчерашнее продолжается? Мобильный выбросила, так на чужом компьютере достали?

Не пугайся! Это снова я, Джой!

Джой. Joy. Вчерашний преследователь, который ночью вышел на балкон и не вернулся. А Женя ничего о нем и не спросила, даже не удивилась, что его в комнате нет.

Человек-невидимка, растворяющийся в пространстве последнего этажа дома и посылающий сообщения из ниоткуда. Не мог же он на таком небольшом балкончике спрятаться и просидеть всю ночь, лишь бы ее утром напугать?

Даля выглядывает на балкон, проверить, не там ли вчерашний тип.

Нет. Пусто. На балконе пусто. Растения, которым еще не время цвести, и бамбуковая изгородь, отделяющая этот балкон от соседского.

Ты разве не шагнул ночью в пустоту?

Шагнул. Только не в пустоту. Не хотел тебе мешать…

Ах, мы еще и благородные рыцари!

Зачем ты вчера весь день меня доставал?

А-а! Ты только сейчас допёрла, что это я на тебя хантил.

Что ты на меня делал?

Блюхантинг? В теме?

Троллит. Типа, 2008 год на дворе, пора бы знать, что такое блютус.

Через Bluetooth… – добавляет Джой.

Почему охота голубая? – удивляется Даля. Зря боялась, что насиловать будет? Даже в омут с головой у нее не получается, и омут ее не принимает…

Проехали. Думал, ты из хантеров, поэтому и охоту начал.

Какую охоту? Какие хантеры?

Попутно с перепиской Даля набирает в поисковике и читает: «Блюхантинг – процесс охоты на блютузеров…» Понятнее не становится. Переспрашивать у Джоя не хочется. Он и без того продолжает подкалывать.

Мобильник с блютусом завела, денег не пожалела, блютус включила, а зачем, не поняла…

Ничего она не включала. Новый телефон неслучившийся принц подарил, настраивал кто-то из его клевретов. Кто знает, что еще за программы в нем подключил, может, слежку через телефон организовал.

А где твой мобильник? Ты у меня еще с ночи с экрана пропала…

В унитазе в «Летчике».

Что в унитазе?

Мобильный мой в унитазе. С блютусом и всем прочим. Выбросила.

И денег не жалко? Крутой сотик был. RIP

Не жалко денег. Подарили. Туда ему и дорога.

Подарившему или сотику?

Даля не отвечает.

Выяснили, что Джоя, скорее всего, можно не бояться? Не понятно, куда он ночью делся и откуда теперь переписывается с ней, но не бояться можно. Он не специально выслеживал. Засек своим блютусом Далин телефон и давай заигрывать – и про самбуку, и кто за нее волнуется. Он же полночи на соседнем стуле у стойки бара сидел и мог видеть, что ее мобильный содрогается от неотвеченных входящих и от сообщений.

Стоп. Не сходится.

Послания на мобильный начали сыпаться еще на улице. И даже раньше, еще в троллейбусе, где к ней скрюченная старушка со своим рецептом пристала.

В троллейбусе этого парня не было. Точно не было. Пассажиров было мало, не час пик, она всех запомнила – скрюченная старушка, которая потом дух испустила, две пенсионерского вида тетушки-интеллектуалки обсуждали, что до спектакля хотят зайти еще и в книжный, и еще одна женщина с внуками. И всё.

Не было этого «радостного». А послания были. И в троллейбусе. И после того, как она из троллейбуса вышла и на остановке ждали «скорую».

Стоп. В троллейбусе тебя не было. Как ты меня блютусом достать мог?

Байк.

Ехал на мотоцикле рядом, в зоне ее доступа?

Когда ты в троллейбус садилась, засек. Поймал сигнал. Проверял реакцию.

То есть он через окно видел, как она первое сообщение прочла и испуганно головой по сторонам вертела? Поэтому ей и казалось, что за ней следят.

Потом на светофоре стоял прямо против твоего окна. Решил повеселить.

Да уж, повеселил. И без него тошно было, а от его сообщений совсем хреново стало. Или наоборот – клин клином? Сообщения посыпались, и она так испугалась, что всё случившееся днем забыла. И уже просто боялась.

Ладно, один камень с души упал. Ничего ирреального во вчерашней слежке не было. Джой хотел ее повеселить. Любая мистика всегда имеет вполне логичное объяснение. Вместо реальной слежки нанятых Принцем-Кеном соглядатев и померещившегося Черного человека – обычный блюхантинг.

Посмотрим теперь, как объяснится странное исчезновение этого парня с балкона последнего этажа?

Так куда ты с балкона делся? Перешел в иную реальность?

Сообщение повисает. Ответа нет.

В какой он реальности, человек-радость? И про дочек и жену или не-жену Женю спросить не успела.

Спать уже не хочется. Даля одевается, выходит на кухню.

Женя, прижав плечом к уху телефон, разбирается с какой-то подсветкой в каком-то «втором зале», одновременно держит на одной руке светленькую девочку, которая называет себя Маня, другой рукой наливает кофе и ставит перед Далей чашку, попутно жестами спрашивая, нужно ли молоко и сахар?

Даля машет, что возьмет сама. Не успевает присесть к столу, как другая девочка, темненькая, забирается к ней на колени. Теперь и светленькой Мане срочно нужно с маминых рук перебраться на Далины колени.

Дальше вопросы сыплются с двух сторон одновременно:

– Тя как зовут? Я Аня.

– Она Аня, я Маня. А Даля имя такое?

– А почему вода мокрая?

– А кто родил первого человека?

– А откуда взялась самая первая курица?

– А у меня зуб выпал – смотли! У Ани не выпал, а у меня выпал. Я сказку сочинила. Слушай: «Жил был Язык, он гулял по всем дорожкам во рту. Вдруг однажды идет по знакомой дорожке, а там прохода нет, забор – а это уже новый Зуб вырос!»

– А в Маню Никита на лисовальном клужке влюбился. А в меня не влюбился. Я за Елисея замуз выходить буду.

– А я за Никиту замуз не пойду. Зачем муз нузен, только еду ему готовить!

– А у тебя муз есть?

И что на это ответить? Есть ли у нее муж, Даля и сама не знает.

Знает, что нужно допить кофе, вежливо поблагодарить за гостеприимство, попрощаться и уйти, не злоупотребляя терпением хозяйки, но ни сил, ни желания уходить нет. И идти некуда. Хочется под непрерывный детский шум и визг полжизни так и сидеть в этой чужой квартире, куда ее так случайно привел странный парень по имени Джой, и чувствовать себя как дома.

Как бы исхитриться задержаться здесь еще хоть чуть?

– Ты не очень спешишь? – словно услышав ее мысли, прикрыв телефон рукой, спрашивает Женя. – Последишь немного за этими красавицами? Они уже скоро заснут, спозаранку сегодня встали, но бросать одних нельзя, могут проснуться и набедокурить. Мне бы хоть полчаса поспать. Няню отпустила, вот и расплачиваюсь…

– Посижу-посижу, – машет головой Даля, пока Женя не передумала. – Вы спите.

– И брось выкать. И так себя старой чувствую, а когда мне выкают, совсем хреново становится.

Женя спит, девочки спят, Даля сидит в чужой квартире, в чужой жизни, сидит и смотрит в окно… просто смотрит.

И чувствует, что в последний раз так уютно было еще в детстве, еще при папе, когда у них была семья. Мама рано утром прилетела из очередной командировки, маленькая Даля устроила такой скандал, что ее не повели в садик. Сказали, что она плохая девочка, что не понимает, что мама устала, а она просто соскучилась. Просто так соскучилась по маме, что не могла идти в какой-то там садик. А хотела просто сидеть и смотреть на маму. Просто сидеть и смотреть. Даже наказанная. Мама, наговорившись по телефону, заснула на диване. А она сидела на полу с куклами и смотрела на маму, такую родную и такую чужую маму, свою-свою, родненькую-родненькую.

Больше она маму так не чувствовала. А теперь, когда на чужом диване спит чужая мама, вдруг поймала это забытое детское чувство защищенности.

Ты можешь быть маленькой, пока тебя защищает от мира мама. Она, Даля, маленькой перестала быть в восемь лет. Вдруг поняла, что у мамы в жизни кроме нее есть еще кто-то. Новый муж, потом и новые дети. Как такое можно простить?! Ей нужна была вся мама, целиком. Делить ее Даля не хотела, не могла. И сбежала… Жила ли с маминой новой семьей или с бабушкой, папиной мамой, не важно – она сбежала. И больше никогда не чувствовала себя так просто и спокойно, как тогда на полу перед спящей на диване мамой. А теперь здесь, в чужой квартире, рядом со спящей чужой женщиной, почувствовала себя третьей сестренкой двух девочек.

Почему ей не досталось мамы?

И еще всё время все твердят одно и то же – как ты на нее похожа!

Кто бы ни увидел Далю из давних маминых знакомых, кто бы из ее знакомых ни увидел старые фото молодой мамы, и сразу – как вы похожи! Бесит!

Как можно говорить, что они похожи? Ничего общего! Вообще ничего!

Мать – да, всё больше становится похожа на бабушку, свою маму. Даля помнит ее в возрасте чуть старше, чем мама сейчас. Муж… то есть, ну в общем… сказал, что Даля в ее возрасте будет выглядеть, как она. Комплимент, типа, сделал.

Нет, спасибо! Она в отца! Она вся в отца! И в его маму, Бусю! Если стареть, то только как Буся. Старушенцией с вечно поджатыми от обиды на жизнь губами, как мамина мама, она быть не собирается.

Только как Буся!

Буся всегда была с ней, когда мамы вечно не было рядом.

Буся всегда помнила – не могла не помнить – Далиного папу, своего сына.

Буся не смирилась и до самой смерти верила, что будет день, и он позвонит или войдет в дверь. И уже в больнице прошептала: «Ничего не значит, что я не дожила, ты дождешься отца!»

Буся ждала.

А мать… Как можно ждать и выйти снова замуж? Выйти замуж, значит, саму надежду похоронить.

Ее никогда не было рядом. Никогда.

Подруги с мамами первый лифчик ходили покупать – инициация из девочки в девушку, ей же мать мешок вещей от дочки своей подруги отдала, типа, там же и лифчики есть, неношеные, с этикетками, очень дорогие, кстати.

Жесть!

И месячные когда начались, Буся по дому металась, матери звонила, узнать, где у той прокладки, так она только через час ответила, типа, занята была, когда Буся уже в аптеку сходила – но принесла какую-то безразмерную перину, в Бусины времена прокладок, как она рассказывала, и в помине не было – только вата. Жесть.

Ни первую косметику обсудить, какая больше подходит. Ни потрепаться про ухажеров. Ни рассказать, кто нравится: как расскажешь, ее же вечно нет дома! Она же всегда пять дел одновременно делает и еще злится, что мы с Бусей так не умеем. «Встанет посреди комнаты и по телефону разговаривает!» – как-то жаловалась на Бусю своей подруге мать, прижимая телефон плечом к уху – наушников тогда еще не было, помешивая одной рукой суп и другой отвечая на какое-то сообщение на ноуте.

Всё бегом, всё в запаре, всё по секундам! Ну не умеют они с Бусей так! И не хотят уметь. То есть с Бусей не хотели, теперь она одна не хочет. Так всегда бежать чтобы потом замертво свалиться и выть в углу: «Я устала-как-я-устала-господибожемой-как-я-устала».

Никогда не понимала, бесит мать ее в эти минуты или ей маму жалко. Она же сама виновата: сама бежала и бежит, никто ее не заставляет, и что теперь ныть! На Далино: «Отдохни, возьми отпуск!» – вечно один ответ, что некогда, нужно еще то, то, то и сто пятьдесят раз то сделать. Чай в чашку нальет, и забыла, заговорилась, заработалась, всё остыло, чайник по пятьдесят раз греется. И за рулем – жуть какая – за рулем умудряется всем распоряжения раздавать и на светофорах эсэмэски писать, подождать ее работа не может, пока доедем!

И маме всегда всё не так. Почему такая грязь на кухне? Почему у тебя все разбросано? Почему не помыла за собой ванну? У тебя колготки порванные, поменяй или заштопай! После такого хочется назло ходить только в этих порванных колготках!

Колготки порванные, каблуки на сапогах сбитые, комната неубранная! Единственное, что мама видит. И никогда не видит, что Даля до ее прихода убирала, просто не всё доделала, а мать с порога давай придираться – фррр! Входит, и от нее просто шарашит отрицательной энергией, которой на работе набралась. Пока остынет, домашней мамой станет, Дале уже ничего не нужно, лишь бы ее не трогала.

Как Даля может быть на нее похожа? Да ни за что!

Предать папу, когда он мог быть еще жив! Сколько таких историй, когда люди много лет спустя возвращались из плена. Живые. Их ждали. А она не ждала. Вышла замуж. Всего-то через три года. Когда мама перестала ждать, она убила его. Даже не подумала, как это будет – папа возвращается, а она чужая жена?!

И после этого предательства Даля решила – ну и пусть! Пусть мама живет себе со своим новым мужем, новыми детьми, не нужна она им! Даля будет жить с папой и с Бусей. И папе Дали с Бусей будет достаточно. Или мама уйдет от нового мужа, когда папа вернется? Он ее простит? Не простит! Прогонит! Скажет, надо было ждать. Надо было ждать! Буся и Далька ждали, и я вернулся к ним! Им и втроем будет хорошо. Или простит? И они снова будут жить вместе.

Папа в девяносто четвертом улетел в Югославию снимать документальный фильм о югославской войне. И там вместе с оператором пропал. Просто пропал. Их могли взять в плен и там держать. Он мог потерять память, попав под обстрел, мог не помнить, кто он и откуда. Сколько таких случаев. Как только дома появился компьютер, а с ним и Интернет, Даля столько всего перечитала, столько таких историй собрала! Возвращались люди, попавшие в плен, в рабство, которых кололи такими препаратами, что они всё забывали, но их потом находили или им самим удавалось бежать и к своим семьям вернуться.

Дале тогда было пять лет. Прошло с тех пор без малого пятнадцать. Папа не вернулся. Останки нашли через несколько лет после предательства мамы. Хотя его коллеги говорили, что папа погиб тогда же, когда и пропал. Но им откуда знать? Папа был жив, пока она его не предала.

Если бы мама не предала, если бы ждала – папе удалось бы бежать, и он бы вернулся.

Даля папу почти не помнит. То есть очень хорошо помнит, но только то, что на видео и на фото. Архив большой. Но домашних съемок мало, больше рабочие. С Далей и с мамой немного. Он такой большой и сильный. Даля маленькая. Мама строгая. Вечно хмурая, чем-то недовольная. Это с новым мужем и с новыми детьми она веселая, а с ними строгая. Зачем она вообще за отца вышла и Далю родила, если вечно такая строгая с ними?!

Был бы сейчас папа, и ей было бы к кому пойти. Но идти некуда. Буся умерла. Она была старше другой бабушки, маминой мамы, а ее пережила. Говорила, что пока Даля не вырастет, пока она не будет за внучку спокойна, не умрет. Первый раз Даля привела этого принца из сказки к ним в дом, Буся сказала: «Дай-то бог!» Благословила. И через неделю умерла. Тихо. Во сне.

Не до свадьбы было, но принц из сказки сказал, что так Даля совсем с ума сойдет от тоски, что дата уже назначена, гости приглашены, что Буся благословила и что она точно не хотела бы, чтобы из-за нее свадьба не состоялась. И всё состоялось. А надо было не слушать принца и просто горевать по Бусе, которая своим уходом пыталась эту свадьбу отложить, отменить, только Даля этого не поняла. Совсем пусто стало, когда Буся ушла. Думала, с принцем из сказки станет легче.

Не стало.

Месседжер на компе оживает, Джой на ее последнее сообщение с вопросом, не вышел ли он в иную реальность, отвечает:

:) Абсолютли. Не в реальность – в иную квартиру. Ты не слишком активно бамбуковую загородку изучала.

Даля смотрит на девочек – спят крепко, и осторожно выходит на балкон. Даже не на балкон, а в маленький зимний сад. Правда, немного запущенный. Оно и ясно, с маленькими девочками трудно еще и за зимним садом уследить. Детские игрушки разбросаны. Ветровик болтается на легком майском ветерке, переливаясь разноцветными боками. Только переливается натужно, хвост ветровика застрял посреди бамбуковой загородки.

Ах, вот о чем речь. В загородке есть проход. Даля нащупывает его, раздвигает сухие бамбуковые стебли. Проходит. Продолжение того же балкона. Дверь в другую квартиру. Вот куда исчез ночью «человек-радость». Его бандана на полу валяется около… как правильно называется японский матрас… футон, кажется. И ноутбук на маленьком столике с раскрытым окном их переписки, мигает непрочитанным последним ее ответом.

Был и только вышел? На этот раз куда?

Интересная квартира. На этого типа не похожая. На него больше та комната, в которой она сегодня спала, похожа. А эта совсем другая. Минималистская. С японскими мотивами. Теперь все помешались на японистике и минимализме.

– Думаешь, квартира на меня не похожа?

Вчерашний ее мучитель – или спаситель? – неслышно подходит сзади. Так неслышно, что Даля вздрагивает. Опять ему удалось застать ее врасплох. И мысли ее прочитать.

– Квартира на меня не похожа. Потому что похожа на своего хозяина, моего друга Арату.

– На кого? – переспрашивает Даля.

– На Арату.

– Арата – тоже ник? Ты Joy, он Arata.

– Он Арата по жизни. Имя у него такое.

– Родители «Трудно быть богом» начитались?

– А ты в теме! Стругацких его родители явно не читали. Разве что в японском переводе, если такой существует. Может, Арка подсуетится и сам на японский переведет. Арата – нормальное японское имя. Он в свободное время переводами промышляет.

– А в несвободное?

– Что?

– В несвободное время чем твой Арата промышляет?

– Мир спасает.

– Успешно?

– Когда как.

Вчера еще было так тошно, что готова была на край света, в пропасть, а сегодня что-то поменялось. Странный покой в ней разлился. Спокойно стало, когда рядом со спящей Женей сидела. Счастливые девочки, у которых такая мама… Хотя и Даля в их возрасте, наверное, тоже счастливой была, уже не помнит. Может, будь у этой Жени взрослая дочь, как Даля, она тоже бы ее не понимала…

– Девки мои тебя разбудили? – спрашивает Джой.

«Мои». Значит, две крошки все-таки его дочки? А Женя его жена? Взрослая мудрая жена не ревнует молодого мужа и даже позволяет водить девок домой?

Что же, и не такое бывает. Судя по собственному «идеальному браку», теперь бывает и не такое…

– Они твои дочки?

Смеется «человек-радость».

– Не дочки. Хотя часть моих генов в половине конструкции присутствует… Ох, это сколько уже бьет? В пролёте… Заказчик ждать не будет.

Услышав бой курантов, который в этой квартире доносится с улицы, Джой торопится. Не договорил, ничего толком не объяснил.

– Заказчик – зверь! Вернусь, договорим. Только не исчезай, ок? Хочешь, здесь сиди, если в той квартире девки мешают. Они тайный ход в Араткину квартиру еще не расшифровали. Знают, что я в бамбуковой стенке исчезаю, а как – не понимают. Когда тепло, стоят на том балконе – Манька ревет, Анька бамбук ковыряет, или наоборот. Тем и спасаемся. То я, то ЖЖ, то есть Женька, если работать надо, сюда сбегаем… Дождись.

Скороговоркой выпаливает Джой, уже захлопывая входную дверь. И не просительно, а утвердительно. Дождись, и точка. Послать бы этого Джоя со всем его приказным тоном, да идти ей некуда.

Разглядывает комнату.

Фото. Японец или китаец с русской женщиной, впрочем, раз Джой говорил про японского друга Арату, это, скорее, японец, и надпись, как на старых фото делали «Гурзуф, июль. 1936».

Ноут, с которого Джой утром писал сообщения, сбивается на слайд-шоу и начинает выбрасывать рандомные фото. Раньше Даля любила смотреть, как компьютер причудливо чередует фото из разных времен – школы, летнего лагеря, свадьбы – нет, про свадьбу лучше не надо, от одного слова теперь тошно.

Так и ее ноутбук причудливо извлекает из собственной памяти мгновения Далиной жизни.

Вот она оформляет спектакль маленькой студенческой студии – она и тени, так причудливо и так здорово. Играть с тенями – она живая, а они? Движутся, чувствуют, мыслят.

Вот папа. Даля все его фото сканировала, раз за разом вглядываясь в его лицо – похожа на него? Похожа!

Вот мама. Мама тоже в памяти Далиного ноутбука, только сканировали ее старые фото до нее. Даля злится на себя, злится на маму, но время от времени всё равно набирает мамино имя в поисковике и читает, что о ней пишут, смотрит фотки, какие глаза у нее – уставшие, печальные, радостные? И ее бесит, если глаза у мамы радостные, счастливые. Как это может быть – счастье без папы и без нее?! Бесит, но мамины старые и новые фото всё равно копирует и в отдельной папке хранит. И сплетни всякие про маму читает. Сплетен всё меньше, мама говорит, что перешла в непубличную сферу…

Ладно, поглядим, что чужой комп захочет ей показать, с кем познакомить. Компьютер же сам ей все показывает, а не она в чужих папках роется. Не считается же вторжением в чужое личное пространство просто смотреть на экран.

Женя, совсем юная, с фотокамерой…

Женя снова с камерой с огромным объективом в толпе фотографов-мужиков, аж страшно, что ее, такую хрупкую, сейчас задавят…

Опять Женя с дочкой. Ой, нет, кажется, это не дочка. Да, это мальчик. Совсем непохожий на девочек, которых Даля видела утром. Или на Маню немножко похож?

– Димку маленького разглядываешь. Да, они с Маней похожи. – Женя внезапно заходит с балкона. – Он до семи лет такой же белобрысик был. Потом потемнел. Или не потемнел? После его экспериментов разве поймешь, что у него за цвет волос – и фиолетовым был, и дреды по году носил, как только все волосы не выпали, и налысо брился.

– А Димка – это кто?

– Димка? – Женя удивленно смотрит на Далю. – Разве тебя не Димка привел? Я думала, ты очередная выходка Джоя…

– Джоя… Да, сказал, что он Джой.

– А имя назвать забыл? – догадывается Женя. – Высокие отношения. Димка его зовут.

Дале отчего-то ужасно неприятно, что Женя подумает, что Джой, который на самом деле Димка, привел ее, как приводит разных девушек. Женя подумает, что и ее можно так привести. Хотя вчера он ее так и привел. Разве вчера она не была на всё готова! Разве не решила, что чем хуже, тем лучше! И еще не известно, чем бы всё закончилось, если бы Димка-Джой не исчез на балконе, а полез к ней, как лезут к девицам, которых приводят из бара ночью в свою спальню.

Но сейчас ей не хочется, чтобы Женя так думала.

– Я не… Джой, то есть Дима не… Вы не подумайте… Не подумай…

– Брось оправдываться. Это не я такая продвинутая мамаша, просто знаю, что в действительности всё выглядит иначе, чем на самом деле.

– Лец… – Даля угадывает фразу Станислава Ежи Леца.

– Умница, – одобряет Женя. – Всё часто совсем не так, как кажется со стороны. И это сакральное знание и позволяет не зарабатывать инфаркты, когда по утрам из комнаты сына выныривают девицы. Чаще всего разные. Иногда и по несколько штук. Не всё то, чем кажется.

На собственном опыте нынешней ночи, да и на опыте своего блистательного замужества, Даля готова подтвердить, что всё именно так. Но вслух спрашивает:

– Сына? Разве у ва… у тебя не дочки?

– Дочки – это мелкие, а старший сын – Димка. Он же Джой.

– Джой твой… ваш сын?

Женька, конечно, старше Джоя. Это Даля еще утром поняла. Но что Женька его мама – и в голову не пришло. Думала, прикол такой, выйти замуж за молодого и всё ему прощать. В свои… сколько же ей? Наверное, не меньше сорока, ведь Димка-Джой явно старше Дали, значит, даже если Женя рано его родила, ей уже около сорока. Или даже больше. Как маме.

– Думала, это Маня у тебя на руках…

– Еще недавно все думали, что я юна и прекрасна, пью кровь нерожденных младенцев, оттого и выгляжу девочкой. Но две орущие по ночам девицы после сорока обходятся внешности куда дороже, чем один сын в девятнадцать. С Димкой я сессии сдавала, диплом писала и много чего успевала, даже без памперсов, детского питания и нянь. Теперь от недосыпа старею на глазах. Здесь свет просто хороший. Лика[9] – это подруга моя, дизайнер, свет такой волшебный сделала, что в этом свете я еще за Димкину девушку сойти могу.

– Я тебя… вас… тебя за его жену приняла. Или не жену, или в общем, ну, раз дети, значит, за жену. Еще подумала: жена с детьми, а он первую попавшуюся девку в дом привел.

Женя смеется:

– Ладно, первая попавшаяся девка, пошли.

– Куда?

– Помогать будешь. Кураторша из галереи час уже звонит, требует, чтобы я спустилась, с каким-то посетителем поговорила. Как я понимаю, спешить тебе некуда.

Даля неловко пожимает плечами.

– Некуда, – констатирует Женя. – Что-то у тебя случилось. Димка «первых попавшихся» без ярко выраженных сексуальных намерений в дом не приводит. Для сексуальных намерений у него обычно «болонки» или «газельки», которые утром исчезают быстрее, чем он успевает проснуться. Не знаю, как он их так муштрует, но завтракать нам вместе приходится редко, или они сами боятся, что заставлю их Маню и Аню кашей кормить… В общем, под эти категории ты не подходишь. Остается категория спасаемых, которых Димка подбирает, когда спасаемым идти некуда.

– Некуда, – эхом повторяет Даля. Спохватывается. – То есть у меня бабушка есть… Была, умерла недавно, а ее квартиру сдали. Мама есть… где-то. Ах, да, еще муж…

– Даже муж?

– Ну… не совсем муж… Совсем не муж, как выяснилось.

– Ладно, с твоими родственными связями разберемся позже. Если нет планов на сегодня, тогда пошли. Двоих девиц в поле зрения держать и делами заниматься в галерее немыслимо. А к трем фотографы приедут, экспозицию снимать. Поможешь?

И так тепло и спокойно становится, что из этой «чужой жизни» ее не выгоняют, что приглашают этой жизнью пожить. Так хорошо. Впервые за сутки и еще три часа. Самые гнусные сутки и еще три часа в ее жизни.

– Идти куда?

– Вниз. У меня там галерея. Нужно спуститься.

– Галерея?

– Да. На первом этаже.

Пока, быстро одев девочек, спускаются, Женя объясняет, что прежде на месте галереи был магазин.

– Чего в нем только не продавали. И «Мясо-Птица» назывался, и «Канцтовары». Потом закрашенная белой краской витрина долго пугала проезжих-прохожих, покупатель никак не находился. Ясное дело, помещение в центре, ценник зашибись, а толку!

Женя машет рукой.

– Как парковку в нашем проезде запретили, покупателей совсем мало стало. Пешеходы с двух выходов из метро идут в разные стороны, а мы ровно посередине. Но когда от своих материнских обязанностей окончательно озверела и поняла, что еще день в роли идеальной мамаши, и меня парализует, я этот первый этаж и купила, и сама не знала зачем. Лика, подруга, сказала: «Фотогалерею сделаешь», я фотограф, – поясняет Женя. – Я и сделала. Потом расширились, теперь разные выставки проводим, и фото, и дизайн, и современное искусство, и не только современное. Еще одну галерею в Питере купила. Лика сейчас отделку заканчивает, надо и туда ехать.

Несколько шагов отделяют этот подъезд и двор, превращенный, как все московские дворы, в плотно набитую парковку, от фасада дома, где находится вход в Женину галерею. Вчера на ее фоне трагедия с умершей старушкой из троллейбуса разворачивалась. А потом ночью они с Джоем проходили мимо, и Далю пугали тени в огромных витринах. Но она и не думала, что утром в этот театр теней войдет, да еще и вместе с хозяйкой.

Витрины снова призрачно белы, не настала еще снова ночь, когда из этой белизны возникают тени.

Но тень возникает прежде ночи.

Тень черного человека… Который на остановке наблюдал… за… умершей старушкой?

Снова на той остановке, заглядывает в витрины галереи.

Тень или явь?

Чернявенькая Аня вертится у Дали на руках и вдруг как заревет.

– Стлашный дядя!

– Тебе показалось! Показалось! Видишь, никого нет!

Даля пытается успокоить девочку. Но сама боится больше нее.

Сотворение интриги
Карлица
Мадрид. 1649 год

Карлица так Карлица.

Прежде при дворе таких, как она, говорят, было много. До сотни доходило.

– Путались везде под ногами! – говорит ее обожаемая Герцогиня.

Диего, сеньор Веласкес, придворный художник, рисовал их и на портретах с Их Величествами, и с инфантами, и самих по себе. Некоторые из картин Карлица видела в его большой мастерской в дальнем левом крыле дворца.

Было много, стало мало.

Последний из «таких, как она» любимцев двора, Франсиско Лекано, почил в свои юные двадцать два года, ненадолго пережив своего хозяина инфанта Бальтазара Карлоса.

«В свои юные» – для любого другого. Но не для карлика.

«Такие, как она», ей сказали, живут недолго. Намного меньше обычных людей.

Значит, за это «не долго» ей нужно всё успеть!

Такие, как она, бывают пажами – кто лучше них пронесет шлейф!

Такие, как она, бывают шутами – кто еще правдой насмешит суверена до слез!

Такие, как она, бьют в колокола, дудят на турнирах в рожок, удерживают коней и снова и снова смешат хозяев и гостей.

Но она смешить не намерена! Не намерена быть пугалом. Или шутом.

Она намерена быть!

И значить! Много значить при дворе! Не меньше, чем ее обожаемая Герцогиня.

Она намерена быть!

Это пока они все говорят: «Карлица». Потом скажут: «Первая Карлица». «Первая Карлица королевства».

А после и привыкнут. Про ее размеры забудут. Как забыли про костяную ногу и стеклянный глаз героя взятия Бахараха Дона Родригеса.

Забудут, что она карлица. Она заставит их забыть. И останется просто – Первая!

С ней, Лорой, Герцогиня всегда надменна и строга. Хоть и рассказывает всем и каждому, что «со своей мартышкой она почти как с родной дочерью, если не лучше».

Впрочем, дочери у Герцогини нет, как нет и сына. Детей герцогской чете бог не послал. Всем Герцогиня рассказывает, что она верх заботы и ласки. И сама в том уверена. Но Карлица чувствует от нее только надменность. И пахнущие тальком нижние юбки, меж которыми она быстро учится семенить или бежать в такт шагам Герцогини.

Придумала этот трюк сама Герцогиня. Как розыгрыш для большого королевского бала: что ее Лора, ее мартышка, в самый интересный момент выскочит из-под ее фижм и устроит представление для Его Величества Филиппа IV и Её Высочества Марии Терезии.

Из покоев почившего инфанта Бальтазара принесены специальные узкие штанишки, и белошвейке задано до заката сшить такие же штанишки наподобие мальчиковых, чтобы не мешались при ходьбе под фижмами.

Они даже порепетировали с Герцогиней, и Лора быстро поймала ритм. Научилась семенить точно в такт шага. Высочайшая сеньора даже изумилась:

– De tal palo, tal astilla… – как-то странно обмолвилась Герцогиня.

«Яблочко от яблони». При чем здесь яблоки, отцы и сыновья, Лора не поняла. Но нырнула под фижмы Герцогини. И семенила ее шагу в такт.

Его Величество и Её Высочество были в восторге, только страшный Бастард, Сицилиец, стоявший за троном, был всем недоволен и страшно скалил зубы. После того как Карлица выпорхнула из-под юбок Герцогини, пажи принесли и надели на нее ее собственные фижмы, куда меньше детских, какие носит десятилетняя инфанта, после чего она еще и начала играть на лютне.

Его Величество громко смеялся и даже закашлялся – «португальский портвейн ни в то горло пошел!». И инфанта весело подхихикивала.

Позже Герцогиня повторила эту шутку еще несколько раз, пока ей и всем вокруг не надоело. Но Лора к тому времени уже научилась так ловко и незаметно забираться под фижмы и двигаться с гранд-дамой в такт, что всё чаще стала делать это и в дни забав, и в дни интриг. Что, впрочем, неразделимо.

Сшитые по меркам пятилетнего принца штанишки ей по-прежнему впору. А рост ее так и остается ровно по пояс Герцогини. И весом в ее годы она не более откормленного домашнего кота.

Инфанта Мария Терезия – единственная оставшаяся в живых из всех королевских детей. Пятеро ее братьев и сестер родились мертвыми или не прожили и дня. Еще одна инфанта, тоже Мария, – Мария Анна Антония – прожила без малого год и отдала богу душу. Но самое страшное и для всего двора, и для Короля, и – главное! – самое страшное для ее Герцогини – три года назад скончался наследник престола шестнадцатилетний Бальтазар Карлос.

Наследник должен был скоро вступить в брак с Марианной, дочерью императора священной Римской империи Фердинанда. Мало, что им обоим Хуана Безумная пять раз прабабка, так и дед и бабка у них общие – мать Марианны и отец Бальтазара родные брат и сестра. На то они и Габсбурги! На ком же им еще жениться, как ни на своих!

Про Хуану Безумную при дворе ходят легенды. Страшилки, которые рассказывают непослушным детям на ночь и после которых не уснуть.

– Жила Хуана Безумная лет сто тому назад, а может, и больше. И была королевой хорошей. Да только после смерти любимого мужа Филиппа Красивого тронулась умом.

В своих тайных перемещениях по королевскому дворцу Карлица пробирается в покои инфанты Марии Терезии и, спрятавшись под креслом, слушает, как той читают или рассказывают сказки на ночь.

– Хуана была добрая королева. Родители ее Фердинанд Второй Арагонский и Изабелла Кастильская были собирателями испанских земель, прекратили междоусобицу. И жить бы всем долго и счастливо, как девятнадцати лет от роду умирает их единственный наследник, любимый старший брат Хуаны, тоже Хуан Астурийский.

– Ох! – вздрагивает юная инфанта. Но чтица-рассказчица – lectora страха девочки не замечает, продолжает:

– Законной наследницей трона становится старшая сестра Хуаны Изабелла. Но и та через год умирает родами. А сын ее и следующий наследник сразу двух – по матери испанской и по отцу португальской – корон, младенец Мигель отдает богу душу еще через два года.

– Я тоже умру?! – всхлипывает испуганная Мария Терезия.

– Не умрете, Ваше Высочество! Бог милостив! Еще и наследницей станете, как наследницей стала Хуана. Других законных детей у вашего отца, нашего короля, нет.

– Что такое «законных»? – спрашивает девочка-инфанта. Но lectora от недетского вопроса отмахивается.

– Слушайте лучше, Ваше Высочество, дальше. Наследники умирают один за другим. О странностях нашей Хуаны при дворе уже ходят слухи. А тем временем умирает ее мать. Умирает муж. И дело совсем плохо. Еще и ходят слухи, что мужа отравил ее родной отец Фердинанд!

– Моего мужа отец Король тоже отравит? – боится девочка.

– Конечно же нет! Король наш добрый. Наверное. Вы слушать дальше будете или задую сейчас свечи, и спите в темноте!

– Не надо в темноте! Дальше рассказывай.

– Дальше Хуана с гробом мужа ездит по всей Кастилии и не дает придать его тело земле. Гроб то и дело вскрывает, чтобы полюбоваться на почившего супруга…

– О боженьки! Как страшно!

– Не бойтесь, Ваше Высочество! Давно это было! Теперь Хуаны той нет.

– Но она нам родня?

– Мне нет, кровью в королевский род не вышла. А вам родня. Сколько-то раз прабабка.

Спрятавшаяся под креслом в опочивальне инфанты Карлица тихо выдыхает. Хорошо, она сама не королевской крови, и вообще неведомо какой крови, но хотя бы безумная Хуана ей никто. А зареванная инфанта никак не может утихнуть, всхлипывает и причитает.

– Не хочу Хуану в родню! И в наследницы не хочу! Не хочу в наследницы! Страшно.

И инфантам бывает страшно.

Что хорошего в этой королевской власти? Вот любимая тетка короля Изабелла Клара Евгения, чей портрет висит в королевских покоях. Ничего хорошего в ее королевской жизни где-то там в Габсбургских Нидерландах не было. Карлица у разных людей про нее спрашивала, и у Герцогини, и у Герцога, и у прислуги.

Дед Его Величества Филипп II выдал свою дочку Изабеллу замуж за выросшего при его дворе эрцгерцога Альбрехта. И в качестве приданого отдал молодым испанские провинции Нидерландов, но пришлых королей встретили там не с распростертыми объятиями.

Молодые обосновались в Брюсселе, и под их властью был уже только юг, а север Нидерландов, считай, отделился и не признавал власти Изабеллы и ее мужа, сколько те ни старались провести мирные переговоры.

Наследников у них не было. Муж умер, королева до конца жизни облачилась в траур. Испанские Нидерланды после ее смерти должны были снова отойти испанской короне. Тот самый Оливарес, которого ее обожаемая Герцогиня называет «всесильным Первым министром, какому нынешние не чета», вынуждал уже ставшего королем Филиппа IV к решительным военным действиям. Изабелла назначила своего придворного художника Рубенса посредником в переговорах, но результата они не принесли.

Умерла тетка короля в далеком городе Брюсселе такой же нелюбимой, какой туда и приехала. Остался только ее портрет в покоях Его Величества – не того художника и переговорщика Рубенса, другого местного художника, Адриана Брауэра.

На портрете Изабелла Клара Евгения в лучшие свои годы. Красивая и счастливая, в наряде с роскошной мантией и с тремя кольцами на правой руке, складывающимися в одно и отличающимися лишь цветом камней – желтым, красным и синим. Два из них – с желтым и красным камнями – теперь всегда на руке Короля, третьего, с синим камнем, Карлица не видела. Подарил ли Король какой-то из фавориток, или тетка пожадничала, в могилу с собой унесла, не знает. А историю тетки Изабеллы Карлица запомнила.

Ничего хорошего в самой королевской власти нет. Куда как лучше невидимо самими королями управлять. Только этому научиться надобно.

И Карлица учится.

Уроки придворной жизни Карлица постигает в двух классах одновременно.

В первом – прилюдно в своих собственных, почти кукольных широких фижмах и в отстукивающих по полу барабанную дробь туфельках на очень высокой деревянной подошве, чтобы хоть немного выше казаться, но и на колодках, больше похожих на орудие пыток, чем на туфли, она дышит всем в пупок.

В другом классе – босиком, в тоненьких мальчиковых штанишках между юбками Герцогини. Ступни после этого грязные, пол во дворце редко кто дочиста метет, иной раз можно ногу о брошенную кем-то в углу кость или осколок разбитого бокала поранить, но оно того стоит.

В первом из ее классов постижения таинства интриг Герцогиня «свою мартышку» не замечает. Как не замечают папильона. Или банкетку, которая ничего не смыслит в важных делах. Не может же мебель мыслить! Так и Карлица мыслить не должна.

Но в этих очных классах только начальные знания. Самые важные заговоры и интриги не плетутся прилюдно. Свои университеты можно пройти только между ног покровительницы.

Так Лора и растет под фижмами.

Точнее, не растет. Год. Два. Еще несколько. Не растет.

Когда свет высоких окон Эскориала подсвечивает прозрачные ткани и пробивается сквозь тончайшую, фламандского кружева нижнюю юбку, Карлица видит живот, ноги и то, что между ног Герцогини. Густые темные заросли. У нее самой таких зарослей нет. И всё, что должно быть женское, у нее как игрушечное.

Стыд от своей неполноценности не сравним ни с каким другим стыдом. Когда Герцогиня, не замечая ни ее, ни прислужниц, ни папильонов, принимает ванну или переодевается и из жесткого корсета вываливаются две пышные груди с круглыми темными сосками размером с яблоко, Карлица испытывает жгучий стыд. За то, что она сама не такая.

Смотреть в зеркало на себя голую Карлица не решается. Ни разу не видела себя в полный рост без одежды – со стыда бы сгорела. Нагота – это стыд! В той старой серой жизни их били плетками, заподозрив, что кто-то за кем-то во время справления нужды подглядывает.

Всё, что Карлица видит, наклонив голову вниз – соски размером с незрелую горошину. И всё.

Она ждет.

Скоро-скоро придет время, и груди у нее вырастут. Такие же пышные, как у Герцогини. С ее телом такая грудь будет смотреться еще пышнее.

Ростом ее господь обидел, но груди-то от роста не зависят. У карлиц бывают груди. Пробираясь в мастерскую придворного живописца Диего, сеньора Веласкеса, она видит на картинах не только Его Величество, покойную королеву и повернутый к стене портрет некогда всесильного первого министра Оливареса, но и портреты разных карлиц.

Груди других карлиц на их портретах вызывают у нее интерес больше, чем всё остальное. Груди у них есть. Едва ли не больше, чем у самой Герцогини.

У них есть! И у нее будут! Все говорят, вот придут крови, и груди вырастут. Нужно только подождать.

Обидел господь телом. Но вернул разумом и хитростью. И жаждой учиться. У такой искусной мастерицы интриг, как ее Герцогиня.

Если она хочет стать Первой с большой буквы, самой большой вне зависимости от роста Придворной Дамой, ей надо знать всё, что творится во всех покоях дворца!

Научиться легко, как в двери заходить под любые фижмы и выбираться из-под них. Двигаться шаг в шаг. Не дышать Герцогине или другой, еще более важной даме в пупок. Не глотать шумно. Не чихать от пыли, поднимаемой юбками. Не кашлять. Даже сердце свое ей нужно научить громко не стучать.

На ее счастье, эти новомодные фижмы настолько неудобны, что дама и сама не понимает, что ей мешает – жесткий каркас шириной в два паса или запутавшаяся между ног карлица.

Карлица сама терпеть не может свои фижмы для парадных выходов в свет. Но Герцогиня требует быть при полном параде, когда берет ее с собой, и приходится испытывать все эти муки. Благо под ее фижмами не поместится даже кошка, разве что мышь.

Герцогиня как маршал на поле битвы. Выстраивает свои войска в нужную диспозицию. Герцог плетется в арьергарде, чтобы выступить на переднюю линию и возглавить атаку, когда его госпожа скажет. А она скажет! Только прежде свою линию обороны идеально выстроит. И передовые отряды для атаки подготовит. И лазутчиков в стан врага зашлет.

А лучший лазутчик кто? Конечно же она, Карлица! Незаметная. Как пустое место. Кто заметит Карлицу!

– Я буду заходить в нужные мне кабинеты и покои. Садиться в кресла или на диваны. И вскоре уходить, а позже возвращаться.

Учит «свою мартышку» Герцогиня:

– Тебе нужно незаметно под кресла-диваны перелезть и сидеть там, пока я снова не приду. И слушать! Всё внимательно слушать. Запоминать, а после мне слово в слово передавать.

Так Карлица узнает, в какой части дворца метут полы лучше, а где ковры не вытряхиваются веками: искусство не чихать от вони и пыли ей приходится возвести в абсолют. Даже если очень чихнуть хочется.

Учится тереть переносицу, зевать, проглатывать чих, подавлять его в горле. Много чего еще учится делать со своим организмом, чтобы он не выдал своего присутствия.

Превращаться в неодушевленный предмет. Лишнюю ножку от дивана или кресла.

Долго сидеть без воды.

И без обратной надобности.

Не мерзнуть.

Не плавиться от зноя.

Превращаться в слух.

Всем своим тельцем превращаться в слух, чтобы потом всё дословно пересказать Своей Обожаемой Герцогине.

Или не всё пересказать… Но об этом она подумает после.

В первый раз Герцогиня ловко «забывает» «свою мартышку» в Приемном Покое, через который каждое утро проходит в Королевскую Опочивальню и выходит из нее. Забывает на обратном пути. До этого замершая под фижмами герцогини Карлица слышит, что Его Величество в это утро не в духе.

Гонит из постели очередную фаворитку:

– Вон отсюда пошла!

Орет, что есть мочи:

– …Презренные бездельники!

– …Мне одному есть дело до великой империи!

– …Торгуете моими секретами! Продаете мои тайны врагу!

– …Всех изгоню!

В дырочку в юбке Герцогини не видно, на кого именно так зол король, но летящий над головами тяжелый подсвечник Карлица заметить успевает. И услышать, как с тупым звуком удара хлыста о перину мраморный подсвечник приземляется кому-то в голову. Или в жабо.

– Изгоню! Вон изгоню! И не делайте вид, что не поняли, кому я это говорю! Прекрасно все поняли! Негодяи! Предатели! Под суд инквизиции отдам!

Еще через несколько страшных королевских рыков все и каждый, трясясь от страха, мелкими шажочками задом пятятся из опочивальни.

И Герцогиня пятится. Ловко даже задом, не споткнувшись о порожек, отступает в приемный покой и… падает на диван, изображая обморок. Предварительно боднув ногой Карлицу – пора перебираться под диван.

В Приемном Покое Его Величества без приглашения сидеть нельзя. Даже в обмороке.

Пухленький мужчинка перепуганно и суетливо приказывает гвардейцам дать обморочной дамочке воды, нюхательной соли, обмахнуть веером и… проводить Герцогиню и скачущего вокруг нее Герцога в их покои. Не ровен час, Его Величество выйдет! Непрошенных гостей в Приемном Покое быть не должно! Не можно!

Герцогиню с Герцогом из приемного покоя выводят, а Карлица остается сидеть под диваном, куда успела ловко перекатиться из-под фижм.

Накануне ее обожаемая Герцогиня предупреждала, что под диваном сидеть придется долго. Очень долго. Она, добрейшая Герцогиня, жертвуя собой, будет стараться вернуться за «своей мартышкой» ближе к вечеру, но в Приемный Покой ее могут не впустить.

Так что с вечера не пить, не есть! Терпеть. Терпеть. Терпеть!

И слушать! Чтобы в точности донести Герцогине, кто на чьей стороне.

Правит всем в Приемном Покое тот самый пухленький мужчинка, который не давал Герцогине долго здесь сидеть.

Главный Церемониймейстер. Который и распахивает Королевский балдахин после первого шевеления Его Величества, и после сего ритуального акта сразу же из опочивальни исчезает – так по утреннему церемониалу положено. Кто и когда церемониал ввел, не помнит никто. Но положено. И Главный Церемониймейстер зорко следит за тем, чтобы всё было «как положено»!

Все дела он вершит молча – в Приемном Покое всё делают молча, не приведи господь Его Величеству помешать!

Главным Церемониймейстером он стал недавно. Герцогиня с Герцогом, что ни вечер, обсуждают этого выскочку – десятилетиями ходил во Вторых Секретарях, даже до Первого дослужиться не надеялся, как вдруг прошлым летом разом всё произошло. Тогдашнего Главного Церемониймейстера хватил удар. Во время приема. Как стоял, так и крякнул, обмочился прямо посреди тронного зала, и осел. А через полгода и поставленный на его место Первый Секретарь со своего золотого пьедестала слетел. Со страшным треском.

– Зарвался.

– Власть в голову ударила!

– Заговорить с Его Величеством осмелился, когда его никто не просил!

– Да еще и в День Полнолуния!

А всем при дворе известно, что за страшный день – Полнолуние и дни вокруг! Весь двор ведет лунный календарь, радуясь нарождавшемуся месяцу и с ужасом взирая на толстеющую день ото дня ночь от ночи Луну.

Всему двору известно, что в дни Полнолуния вести себя нужно еще покорнее. В тысячу раз покорнее. Тише воды, ниже травы… А этот…

Ее обожаемая Герцогиня в оценке столь быстро свалившегося с вершины придворного категорична.

– Интриги плести не умел! В союзы вступил не с теми! А без нужных союзов при дворе не прожить. Ему елея в уши люди Второго Первого министра налили, он и поверил.

– Что ж ему, с Первым Первым союз заключать было надо? Он из другого стана. Первый Первый для него из стана врага, – пожимает плечами Герцог.

– Ради дела я заключу союз не только с человеком из стана врага, а с самим врагом! – решительно рубит воздух рукой Герцогиня. – Для дела врагов и друзей нет! Только союзники. И только на время. Для дела сильный враг лучше слабого друга!

Так Карлица усваивает еще один урок. Даже два.

Сильный враг лучше слабого друга.

Интриги нужно уметь плести.

Она будет учиться интриги плести! Ей тоже может выпасть шанс. О котором она теперь не может и мечтать. Мечтать не может, но готовой к нему быть должна!

Так и бывший Второй Секретарь, а ныне Главный Церемониймейстер мечтать не мечтал, но планы строил. Как отомстит всем и каждому, кто не выказывал почтения или ставил его ниже себя. Как перекроет все пути к Его Величеству, кроме пути через Приемный Покой. В котором будет править он. И ведь правит же!

Под низеньким диваном ни пошевелиться ей, ни повернуться. Ноги затекли, тысячи иголок в них, но Карлица вся превратилась в слух.

У нового Главного Церемониймейстера большая власть, скрючившись под диваном, понимает Карлица. Все пути к Его Величеству лежат через Приемный Покой. И ни одна интрига без его участия не пройдет, вот почему ее обожаемая Герцогиня в первую очередь «забыла» ее именно здесь.

Перед Главным Церемониймейстером лебезят здесь все. Даже Тощий Маркиз, который до своей ссылки в упор тогдашнего Второго Секретаря не видел, смотрел сквозь него и не стеснялся при нем рыгать, теперь, выходя из королевских покоев позже других («Как удается ему всегда получить тет-а-тет?! Опять что-то в клювике из стана Фердинанда принес!» – возмущается ее обожаемая Герцогиня), заливается соловьем.

– Его Величество меня сегодня еще пригласит! – то ли утверждает, то ли вопрошает Тощий Маркиз. Зная, что без Главного Церемониймейстера это приглашение ему не получить и в Королевские Покои минуя Приемный Покой не попасть.

– Пренепременно доложим, как пригласить изволят.

И Толстый Кардинал, выходящий за Тощим Маркизом следом, выказывает не свойственную его дородному телу юркость в желании Главному Церемониймейстеру угодить.

– Его Величество изъявил желание сегодня молиться за продолжение рода! И нынче посетит королевскую часовню.

– Пошлем гонца, как только Его Величество выходить изволят, – монотонно кивает тот.

Главный Церемониймейстер лучше других знает, что «Его Величество обещал позвать» и «Его Величество позвал», «Его Величество обещал прийти» и «Его Величество пришел» – это две большие разницы. Entre lo dicho y lo hecho hay un buen trecho – между сказанным и сделанным, путь, как известно, немалый.

Между одним и другим могут проходить часы. Дни. Недели. И годы.

Бесполезно уверять Главного Церемониймейстера, что «Его Величество меня вот-вот с минуты на минуту пригласит, я здесь на краешке стула посижу».

Не посидите!

Никто не посидит!

Главный Церемониймейстер знает свое дело.

Если Его Величество, выходя из собственных покоев, вдруг застанет в приемном покое кого-то, кого не приглашал, или приглашал, но забыл, а теперь видеть не хочет, Его Величеству придется изображать добросердечного монарха, пекущегося о делах страны и своих подданных и выслушивать случайно не вытолкнутого из Приемного Покоя просителя.

Потому что он милостивейшим монархом должен быть. Заботливым. И добрым. А злым должен быть Главный Церемониймейстер, не допускающий пред ясны очи Его Величества никого.

Надо будет, Его Величество сам пригласит. И тогда явиться нужно будет быстрее ветра. Добежать из дальнего конца дворца, из королевского сада, вернуться из города быстрее любого гонца, не приведи господь кому-то не вовремя выехать из дворца. Ведь пока бежишь, Его Величество может переспросить, где же ты? И вознегодовать. И больше не принять. Или принять, но в другом настроении, раздосадованный вынужденной проволóчкой.

Власть над теми, кто столько лет не видел в упор бывшего Второго Секретаря, дает нынешнему Главному Церемониймейстеру невиданное наслаждение!

Никто не может пройти к Королю минуя его! Все лебезят! Все стелются! А какие дары отовсюду несут!!!

«Перед Главным Церемониймейстером нужно стелиться, – понимает Карлица. – Но стелиться, когда он стал уже ГЦ, если прежде не видел его в упор, поздно», – делает она собственный вывод.

Стелиться и дружить нужно с теми, кто теперь на вторых ролях. И на третьих. И на четвертых. Кого не видно и не слышно. Но кто, придет время, выйдет из тени. И все припомнит всем – и презрение, и дружбу.

Дружить сейчас нужно с теми, кто будет стоять на пути в королевские покои лет через десять. Или через двадцать. Или через тридцать, но до этого она, Карлица, не доживет. Но пока живет, она начнет дружить. Смешить, угощать, развлекать тех, кого теперь не замечают все эти вельможи, озабоченные только собственной важностью в глазах короля.

У Главного Церемониймейстера есть его помощники. Много помощников.

Самый младший из всех младших секретарей – Фернандо. Тишайший из тишайших. Вернейший из верных. Но всматриваясь сквозь прорезь юбок Герцогини или вслушиваясь из-под дивана, следя за каждым шагом, каждым словом Главного Церемониймейстера и всегда следующего за ним тишайшего секретаря Фернандо, Карлица улыбается – будет и на его улице праздник! А гуляя по дворцу не тайно под чужими фижмами, а явно, в собственных фижмах, она всегда улыбается мальчику-секретарю Фернандо. Угощает вкусностями с герцогского стола.

Придет время, и мальчик-секретарь будет ей полезен. Очень полезен. Время придет.

Под диваном в Приемном Покое приходится сидеть до вечера. Потом до следующего утра. И еще дольше – утром другого дня к церемонии пробуждения никого не допускают:

– Его Величество изволили лишь под утро уснуть. Важнейшими государственными заботами заняты были…

Карлица знает, какими важными государственными заботами был занят Его Величество, что всю ночь не мог заснуть: изгнанную прошлым утром из постели фаворитку к вечеру заменила другая. Или третья. Или четвертая – Карлица со счета сбилась, сколько девичьих и женских поп шмякались на диван, под которым она сидит, а между их появлениями тишайший мальчик-секретарь Фернандо с другим таким же тихим секретарем, стоило Главному Церемониймейстеру на минуту отлучиться «по собственным надобностям», обсуждали, что Его Величество новую фаворитку выбирать изволит.

И только далеко после полудня задремавшая Карлица чувствует удар в бок ногой в резной туфельке. К позднему пробуждению короля Герцогиня прибежала первой и готова «свою мартышку» из заточения вызволить. Только затекшие ножки не слушаются Карлицу. Разогнуть их и перебраться под фижмы Герцогини не получается.

Герцогиня роняет платок, сгибается в три погибели, уже рукой и ногой толкает Карлицу под диваном. Но ей никак не встать.

Сидеть на диване Герцогине дольше неприлично, ее почти выталкивают в опочивальню, где Его Величество изволит пробуждаться. А у Карлицы под диваном слезы текут.

Что, если она теперь останется здесь навсегда?!

Что, если ее найдут?!

И изгонят из дворца?!

Или отдадут под Суд Святой Инквизиции как шпиона, найденного в королевских покоях?

Что, если ее найдут?!

Паника страшнее боли. Тысячами иголок пронзает и тощие ножки, и всё ее существо.

Что, делать?! Что ей делать?!

Ноготками вонзается Карлица в свои ступни и икры. Трет. Царапает. Снова трет. И снова царапает до крови. Лишь бы ноги начали что-то чувствовать. Пусть даже боль. Лишь бы стали ее слушаться ноги. Лишь бы дали отсюда выбраться и уйти.

Только как уйти?

Ноги чувствовать она начинает. Боль нестерпимая. Но она терпит и дальше вонзает в кожу свои ноготки.

Ноги чувствовать начинает, еще немного, и сможет встать. Но ее обожаемая Герцогиня не сможет забрать ее отсюда!

Два раза за два дня уже присаживалась на диван в Приемном Покое. Третий раз не станет так рисковать, навлекать на себя немилость Главного Церемониймейстера. Рисковать таким союзом ради Карлицы она не станет. Если Лору здесь найдут, скажет, что ее непослушная мартышка от нее сбежала, неведомо как оказалась в святая святых и надо ее со двора гнать – карлицей больше, карлицей меньше…

Если ее обожаемая Герцогиня не сможет ее сегодня отсюда забрать, до завтра ей под этим диваном не досидеть. Еще через день на ноги она уж точно встать не сможет…

Но как ей выбраться?

Выбраться как?

Ритуал пробуждения сегодня короткий.

Из-под дивана видны быстро-быстро двигающиеся к выходу из приемного покоя ноги. Много ног. Много-много ног. И много широких юбок.

Все без остановки идут к выходу. Юбка Герцогини из итальянского шелкового бархата шуршит среди них. Мелькает. Была и нет!

Всё. Мимо прошла.

Ее обожаемая Герцогиня прошла мимо!

А она, Карлица, осталась под диваном. С разодранными до крови ногами и в позе, в которой до следующего утра не продержаться.

Еще и живот от страха стало сводить. Она ничего не ела и не пила, и теперь живот сводит, как когда-то в ее старой серой жизни. Еще чуть, и ее тошнить начнет прямо здесь, под диваном в Приемном Покое Короля!

Короля, который только что сам вышел в этот Приемный Покой!

Карлица узнает голос Его Величества. И голос еще какого-то сеньора, не успела разобрать какого.

Его Величество вышел в Приемный Покой. И… сел на этот самый диван, под которым она уже вторые сутки в заточении. Диван прогнулся под немалым весом короля и вдавил голову Карлицы почти в пол. Хуже не бывает.

Ах, нет… еще хуже.

Второй низкий и грубый голос, отвечающий Королю, оказывается не мужским, а женским!

Воинствующая Дама. Что-то отвечающая Его Величеству. И – к ужасу Карлицы – принимающая его приглашение присесть рядом. Чтобы «не для чужих ушей» рассказать всё Королю про сложности нашего положения после заключения Вестфальского мира и признания независимости Нидерландов.

Воинствующая Дама всей своей тушей садится на другую сторону дивана, и Карлица перестает понимать, есть она или от нее ничего не осталось. Но…

Шепот Воинствующей Дамы не слышен в Приемном Покое никому кроме короля. Ни Главному Церемониймейстеру, ни секретарям, ни даже ее тишайшему вояке-мужу, стоящему в отдалении. Но хорошо слышен Карлице под диваном:

– Без вынужденного союза с Фердинандом нам с последствиями отделения Нидерландов не справиться и мятеж у своих границ не подавить.

– Я услышал.

Недовольно бурчит себе под нос Его Величество.

– Не ко времени наследник умер и на дочери Фердинанда не женился… Не ко времени…

Король резко встает с дивана. Его Величество изволит выходить из Приемного Покоя, а громоздкая Воинствующая Дама под тяжестью своего веса не успела, как полагается, перед королем встать!

Диван без королевского веса распрямляется с одного края. Карлица резко подтягивает под себя придавленные диваном ножки. И… мячиком перекатывается под юбку Воинствующей Дамы.

Теперь, когда дама встанет, важно незаметно распрямиться под ее фижмами и самой подняться – на четвереньках даже под фижмами не проползти. Нужно встать. И под чужой юбкой выйти из королевских приемных покоев.

Мимо Главного Церемониймейстера. Мимо секретарей. Мимо гвардейцев. Мимо всех, кто может обличить ее как шпиона, изгнать из дворца и отдать под Суд Инквизиции.

Только бы выйти из Королевских Покоев!

Тишайший вояка-муж Воинствующей Дамы подходит к ней вплотную, подавая руку и пытаясь поднять тяжелую супругу с дивана – никак. Вояка-муж зовет гвардейцев на помощь.

Главный Церемониймейстер из себя выходит – такой конфуз в Приемном Покое! Не подняться, когда встал сам Король! И продолжать сидеть, когда Король вышел! Такое нарушение протокола! Что как Его Величество вернется, а тут…

Поддерживаемая под руки воякой-мужем с одной стороны и двумя гвардейцами с другой, на счет Uno-Dos-Tres громоздкая Воинствующая Дама поднимается с дивана. И делает шаг. С Карлицей между ног.

Получилось!

Распрямиться под фижмами Воинствующей Дамы ей удалось!

Теперь бы только не вырвало той прямо на ноги – запах под этими фижмами удушающий, а тошнота подкатывала к горлу еще под диваном.

Только бы не стошнило на ноги внезапной спасительнице!

Только бы не стошнило в святая святых – Приемном Покое самого Короля!

Только бы дотянуть до заветных дверей! Дальше не так страшно. Страшно, но не смертельно.

Только бы дотянуть!

Так и идут они к выходу из Королевских Приемных Покоев, оставляя на коврах и мозаичных плитах капли крови, капающей из разодранных ножек Карлицы.

И только тяжелая дверь захлопывается за ними, как к каплям крови прибавляются комья рвоты, падающие прямо под ноги той, под чьими фижмами она спасается.

Карлицу тошнит прямо на ходу. Каким-то чудом она умудряется плохо слушающимися, расцарапанными в кровь ножками делать огромные шаги, дабы поспевать в такт широкому шагу Воинствующей Дамы, и изрыгать из себя так, чтобы не сбиться с этого шага. Но семейная пара, шокированная собственным вопиющим нарушением протокола, на ее счастье, вони из-под юбки супруги не замечает.

Дотянув под фижмами до поворота в восточное крыло дворца, присев на корточки и почти распластавшись на грязном полу, Карлица выскальзывает из-под юбки Воинствующей Дамы. Рядом за углом ее тайное место, где можно укрыться и позже с темнотой прокрасться в покои Герцогини.

Но укрыться Карлица не успевает. Утыкается в сапоги с инкрустированными шпорами.

Чья-то сильная рука хватает ее за шкирку и поднимает над землей. На уровень глаз держащего. И Карлица с ужасом понимает, что это… Бастард!

Сицилиец! Хуан Хосе!

Внебрачный сын короля и «какой-то там актрисульки».

Который на другой стороне.

На другой стороне от ее обожаемой Герцогини.

Главный ее противник.

Ее враг.

Значит, и ее, Карлицы, враг.

Глаза его теперь близко-близко к ее глазам – со своего роста она никогда так близко не видела ничьих глаз.

Темные. Холодные. Злые. Или не злые, а ей только так кажется. Тонкий нос, тонкие усы. Ухо с широкой мочкой, внутри ушной раковины волосок торчит. Небольшая борода, повисшая на раздвоенном подбородке, будто клок волос состригли с головы, а он не упал, прилип. Тонкая шея. Кадык, упирающийся в квадратный стоячий воротник, такой широкий, что на нем можно разложить бумагу и писать.

Держит ее за шкирку, как пойманную в спальне крысу.

Держит на весу, а комья рвоты продолжают изрыгаться из нее и падать теперь уже на сапоги Бастарда. Начищенные до блеска сапоги с инкрустированными шпорами.

– Кто такая?!

Голос в отца – рык, а не голос.

Говорят, у Его Величества бастардов без счету – на третьем десятке сбились. Но допущенный только этот – Хуан Хосе.

– Кто такая? И откуда?

Покачивает рукой из стороны в сторону, и Карлица болтается, как выстиранная подушка, прищепкой прицепленная к веревке на веранде – туда-сюда, верхний угол почти пуст, весь пух и перья сбились вниз.

Сейчас страшный Бастард, Сицилиец, враг ее обожаемой Герцогини отнесет ее в Королевский Приемный Покой, откуда она едва выбралась. Или сдаст королевской охране. Или сразу в подвалы Святой Инквизиции. И ее изгонят со двора. И ее обожаемую Герцогиню изгонят, чтобы не рассылала по дворцу шпионов. И Бастард победит в этой невидимой другим битве, которую ее обожаемая Герцогиня только собирается против него начать.

Сейчас страшный Сицилиец ее сдаст! Или сам придушит – зачем ему шпионы под ногами! Он же видел ее на том королевском празднике, когда она появлялась из-под фижм Герцогини и веселила Его Величество и инфанту Марию Терезию, а сразу за королевским троном стоял Бастард. И скалил зубы. Он же видел ее. Знает, чья она Карлица. Он же на другой стороне и не может ее не сдать.

– Кто такая, спрашиваю! Чья и откуда?

Ворот, за который держит ее Сицилиец, сдавил горло. Карлица и хочет хоть что-то в свою защиту сказать, но изо рта вырывается только странный рык. И новые комья рвоты – как столько рвоты в ее тощем тельце только помещается!

Сицилиец морщится, брезгливо отставляет ее в сторону на вытянутой руке и произносит вдруг:

– Немая?

Карлица быстро-быстро болтает вверх-вниз головой, хватаясь за чудом возникшую возможность спасения. Если Бастард решит, что она немая, то поймет, что она не может быть шпионом, не сможет ничего никому рассказать.

Быстро машет головой, пока Бастард опускает ее на пол. Пробует поставить на ноги, но ноги от ужаса опять не слушаются, расползаются, и Карлица оседает, руками и штанишками пачкаясь в изрыгнутое собой же.

– Зовут-то тебя как? – спрашивает Бастрад, и она чуть было не проговаривается.

– Ло-ооо… ооо…

– Немая же ты, конечно. Карлица и есть карлица.

Достает из кармана тонкий батистовый платок, чуть нагнувшись, вытирает следы ее рвоты со своего сапога и бросает платок ей.

– Утрись, Карлица!

Громогласно хохочет и идет дальше, продолжая начатый разговор с семенящим за ним секретарем, не боясь, что немая карлица услышит.

– …найти такую невесту королю, чтобы родить не могла. И тогда всё наше!

Жива!

До покоев Герцогини Лора добирается к вечеру. Когда темнеет и можно в перепачканных рвотой мальчиковых штанишках незамеченной вдоль стен пробраться.

Разодранные в кровь ножки распухли. Рядом с серыми следами от плеток из ее старой серой жизни теперь фиолетовые полосы следов от ее ногтей. Стоять на ногах не получается.

– До свадьбы заживет! El tiempo todo lo cura. Время всё лечит, – машет рукой ее обожаемая Герцогиня.

Герцогиня рада. Не столько тому, что ее мартышка вернулась, сколько тому, что не придется пробираться за ней в Королевский Приемный Покой. Так рисковать лишний раз она не хочет – мало ли когда еще пригодится.

Ее мартышка выбралась сама. И ладно. Важнее, что ее мартышка слышала, что принесла!

– Так и сказала: «Без вынужденного союза с Фердинандом…»

– Так и сказал: «Не ко времени не женился»?

– Так и сказал: «Найти невесту, чтобы родить не могла»?

Главный итог долгого сидения под диваном в Королевских Приемных Покоях и раскачивания на вытянутой руке Бастарда – теперь Карлица знает, что все интриги двора третий год плетутся вокруг Королевской постели.

Во всех смыслах.

От утреннего ритуального построения перед кроватью до ставок на новую Королеву.

Ставок, которые каждый делает на свою претендентку.

Ставок, которые каждый старается сделать беспроигрышными.

Ставок, три четверти, или пять шестых, или девять десятых из которых должны будут с треском проиграть. И проигравшим придется принести в жертву не только собственные силы и деньги, вложенные в свою интригу, но и собственное место в этой утренней расстановке придворных фигур в Королевской опочивальне.

Проигрывать не хочет никто.

Теперь, после своего долгого сидения под диваном, из сплетен и пересудов, шуршащих в переходах дворца и Королевских Приемных Покоях, Карлица знает, что ее обожаемая Герцогиня однажды проиграла.

Было это еще до ее волшебного перемещения в эту теплую апельсиновую жизнь.

Ее обожаемая Герцогиня, которая кажется ей всемогущей, однажды уже проиграла. Основательно. И навсегда. Почти навсегда.

При дворе Его Величества Герцогиня поддерживала партию одной из его родных сестер, Марии Анны, жены императора Священной Римской империи Фердинанда III. Того самого, над которым теперь все так дружно смеются по утрам.

Им противостояла партия другой родной сестры Короля, Анны Австрийской, вдовы короля Франции Людовика XIII, регентши при малолетнем сыне Людовике XVI, вместе со своими мушкетерами втягивающая Испанию в ненужную ей коалицию.

Раздираемая войнами с гугенотами и затяжной войной с Англией, в качестве надежного союзника Франция была практически бесполезна. Зависимая сначала от своего супруга с его кардиналом Ришельё, а после и от своего тайного любовника и явного кардинала Мазарини, Анна Австрийская была совершенно бесполезна в качестве союзника для Испании. И что гораздо важнее, в качестве союзника для Герцогини. Связей и влияния при дворе Анны Австрийской у нее не было. Связи при дворе Фердинанда III и его жены Марии Анны были! Еще какие!

Герцогиня, не слишком родовитая дворянка, за военные заслуги ее погибшего на полях сражений отца была взята ко двору, росла в покоях юных инфант и сделалась ближайшей наперсницей Марии Анны. Всегда вместе с ней дружила против ее сестры Анны – будущей Анны Австрийской.

Анна старше, надменнее.

Мария Анна проще и ближе.

Вместе пережили потерю жениха – Мария Анна с детства была обручена с эрцгерцогом Иоганном Карлом, старшим сыном и наследником австрийского императора и братом осмеиваемого ныне по утрам Фердинанда III, а когда невесте было тринадцать лет, жених неожиданно умер.

Но друзья познаются в беде – Amigo en la adversidad es amigo de verdad. Вместе пережили долгое – аж до двадцати шести лет! – безбрачие инфанты, а вместе с ней и ее, ближайшей наперсницы, безбрачие.

Отец хотел выдать Марию Анну за наследника английского престола Карла, но эта «испанская партия» не сложилась. К тому времени как отец умер и на трон взошел брат, Филипп IV, напыщенный британец даже приезжал в Мадрид знакомиться, но, сколь ни вился вокруг него Толстый Кардинал, католичество принять отказался. А отдать испанскую инфанту за протестанта не разрешила церковь.

Или жених не понравился самой Марии Анне, и они вместе с ближайшей наперсницей устроили всё так, чтобы Толстый Кардинал решил, что это он так решил, и донес всё в нужном свете до Короля? Чтобы теперь уже Его Величество решил, что это он так решил и это он не захотел заключать династический брак с домом Стюартов!

Дальше вместе смирились с обручением Марии Анны с братом первого умершего жениха – невесте к тому времени было за двадцать, выбирать не приходилось.

Дальше целых шесть лет два королевских дома не могли уладить детали брачного договора. То в духовники будущей королеве пытались навязать иезуита, но Мария Анна настояла на своем капуцине. То отстаивали сохранение за нынешней инфантой и ее наследниками права владения испанской ветви Габсбургов – отстояли! В противовес сестре Анне, уехавшей к тому времени в свою ненавистную Францию и права испанского наследования за собой не сохранившую.

Дальше больше года вместе ехали к новому двору Марии Анны в Вену. Морем плыли до Генуи (Герцогиня нынче за флот яростно бьется, но про плавание на кораблях в море до сих пор слышать не может – так и говорит Герцогу: «Не напоминай мне про это ваше море»). Едва не попали в чуму, которая поразила тогда Апеннины на севере, из-за чего для встречи с кардиналом Барберини им пришлось ехать аж до Неаполя – кардинал был очарован Марией Анной и в знак особого уважения преподнес невесте будущего императора подарок папы Урбана VIII Золотую розу.

Дальше еще много месяцев добирались до Триеста.

Дальше вместе разгадали хитрость будущего мужа – Фердинанд не доверился портретистам и приехал ко двору испанской инфанты в составе свиты королевского оберхофмейстера. Но у них-то портрет жениха с собой был, и, переглянувшись, подруги сразу выделили будущего императора из свиты.

Фердинанд был поражен красотой Марии Анны и ее умом. И все пятнадцать лет их брака не заводил связи на стороне и не имел бастардов. Что бурно обсуждалось во всех других королевских дворах – неужто такое бывает – династический брак и вдруг по любви?

После свадьбы бóльшая часть прибывшей с невестой свиты осталась при ее дворе в Вене. Но для своей ближайшей подруги, так долго вместе с ней просидевшей в девках, новая императрица подготовила блестящую партию при дворе брата. И выдала наперсницу замуж за родовитого герцога, с юности входившего в свиту инфанта, теперь ставшего Королем.

Здраво рассудив, что при дворе Фердинанда ей, чужеземке, сколь-нибудь приличную партию не составить, и нечего соваться в чужой монастырь со своим уставом – En cada tierra su uso y en cada casa su costumbre, молодая наперсница благоразумно вернулась к испанскому порогу. Полная надежд и желания занять стратегическую позицию между двумя дворами.

Мужниного влияния при испанском дворе оказалось недостаточно. Герцогу не хватало ее умений выстраивать союзы, плести интриги и устранять соперников. Стоило Его Величеству повзрослеть, отложить юношеские забавы и самому заняться делами, как Герцога и других друзей по былым проказам отправили на заранее проигрышное дело – в море.

Этого Герцогиня не могла простить мужу!

Так не удержать свое влияние! Было время, Король просыпался лишь при Герцоге, да еще при двух-трех таких же веселых и бесшабашных приятелях. А потом нашлись те, кто за время их морских походов успел оттеснить от первых ступенек перед Королевским балдахином Герцога, а вместе с ним и Герцогиню. И Первый Первый, и Толстый Кардинал, и Тощий Маркиз. И Второй Первый. И Вечный Второй. Не говоря уже о Бастарде.

Как черти из табакерки возникали они из ниоткуда и отодвигали приятелей королевской юности всё дальше и дальше к печке-brasero. Иных из них и вовсе за пределы опочивальни оттеснили. И Герцога бы оттеснили, если бы Герцогиня решительно не настояла на своем праве стоять перед мужем! И не встала бы намертво на отвоеванной позиции. И не простояла бы там, закрывая фижмами и грудью мужа, добрых полтора десятка лет.

Упущенное влияние на Короля вернуть не удавалось. Всё реже их приглашали на вечернюю партию в карты с Его Величеством. Нужно было заходить с фланга. Думать о будущем. И она придумала.

В бурной переписке с подругой увлекла Марию Анну идеей выдать замуж ее дочку, Марию Анну-младшую, проще Марианну, за наследника испанского престола Бальтазара Карлоса. Даром что дети были кузенами.

Мария Анна в свою очередь увлекла этой идеей брата. И хорошо его зная, изловчилась устроить дело так, что брат-король решил, что это его, Филиппа IV, желание еще больше укрепить союз двух империй через детей.

Всё было улажено! И было ясно, кому доверит свою дочку при дворе брата императрица Мария Анна – конечно же верной подруге! Оставалось только ждать наступления брачного возраста для инфанта Бальтазара Карлоса и принцессы Марианны. А там дождаться смерти уже успевшего овдоветь короля Филиппа IV и…

Но, как говорится, No hay mal que venga solo – беда не приходит одна. Настал год, который лишил Герцогиню всех надежд.

В марте не стало инфанта, шестнадцатилетнего Бальтазара Карлоса.

В мае ее любимая подруга, сестра и несостоявшаяся сватья брата-короля Мария Анна родами умерла. Оставив подругу решать ее главную задачу – как выжить и как усилить свое влияние при дворе Филиппа IV, когда все так тщательно выстроенные интриги и союзы разом рухнули?

К моменту появления при дворе Карлицы ее обожаемая Герцогиня находилась в ужасающей ситуации. Потерявшая собственную идеально выстроенную диспозицию. Вынужденная врываться в интриги, которые были начаты задолго до нее. В планы других коалиций женить теперь уже самого Короля.

А женить Короля жаждут все.

Короне нужен наследник. А всем им, бесконечным придворным партиям вокруг Филиппа IV, нужно влияние на него.

– Король не мальчик. Отойти к праотцам может быстрее, нежели сын – даст бог продления рода и сына нашему Государю! – станет дееспособным. И тогда править за ребенка должна королева, мать будущего короля.

Такие разговоры Карлица слышит под всеми фижмами и всеми диванами дворца. Об этом в Эскориале не шепчутся разве что стены.

Но кто она, мать возможного наследника, пошли господь ему рождения (или не пошли ему господь, как хочет Бастард)!

С какой Королевой Герцогиня сможет быть Первой Дамой и сможет влиять на Короля?

Только с одной.

Но мало убедить в этом Короля! Нужно еще и сделать так, чтобы другие равновесные силы убедить Короля в обратном не смогли. Или не успели. Или не захотели.

– Стой здесь! Да, здесь, именно! Мне нужно об кого-то думать!

Она, Карлица, как стенка, в которую Герцогине нужно бросать мячик, чтобы обратно к ней в руки отскакивал. Или она не стенка, а мячик? Похоже, Герцог на позицию партнера по размышлениям давно не рассматривается.

Ее обожаемая Герцогиня ставит Карлицу на одну из плит просторной герцогской веранды.

– На месте стой! А ты, – взмах руки в сторону камеристки, – здесь, на три шага левее! А ты, да-да, послал же господь таких нерадивых прислужниц, ты встань напротив! Шаг назад. Так и стой! Мне нужно понять всю расстановку сил!

И так, пока всех камеристок не расставит.

Герцогиня возбуждена.

– Если мы пообещаем Первому Первому пожизненное положение при регентше, он проглотит. Вечный Второй возражать не станет. Не поддержит, этот никогда не лезет на рожон, но и возражать предусмотрительно не станет – вдруг у меня всё сложится!

Ходит между Карлицей и расставленными в странном порядке камеристками и даже садовником. Ходит, засучивая свои объемные рукава.

– Сицилиец, тот сразу против! С ним не договориться. Опьянен шансом. Он сейчас Старший Сын Короля! Хоть и бастард! И заходить к нему не стоит, только лишний раз злить врага. Любой новый брак, любой шанс на законного наследника ему серпом по яйцам, una puñalada en el corazón – нож в сердце. Силилийца обходим стороной.

И подбирая широкие юбки, Герцогиня идет вокруг садовника.

– Осторожно обходим Сицилийца. Прореживая его ряды. Кто у нас в его рядах? Второй Первый. Хитер! При всей показной веселости страшен! И злопамятен! И виртуоз интриг! Что делать со Вторым Первым? Что делать?! Как его прижать?

Еще несколько петель между застывшими на своих точках «фигурами». По большей части вокруг Карлицы. Ее мартышка сегодня в роли Второго Первого. Наматывая петли вокруг нее, Герцогиня гадает, как в этих петлях своих интриг и любви его удушить.

– Играть против такого виртуоза – всегда есть шанс проиграть! Он на три шага ближе к телу. Шансов напеть что-то на ухо Королю у него больше, чем у моего глупца, надо же было настолько всё свое влияние растерять!

Гневный взор в сторону сидящего в тени азалий Герцога. Он в сегодняшней игре тоже фигура на доске сражений своей супруги, изображающая кого-то другого, или пока Герцог это просто Герцог?

Герцогиня в его сторону машет рукой как на пустое место, не принимая в своей сложной игре мужа в расчет.

– А если шансов проиграть больше, чем шансов одержать победу, что нужно сделать?

Герцогиня смотрит «своей мартышке» прямо в глаза и, кажется, спрашивает именно ее.

Карлице приходится задрать голову, чтобы видеть глаза обожаемой Герцогини.

Но что отвечать?

Что отвечать, если Герцогиня требует ответа? И что, если ответ ее разозлит, как злил учителей-монахинь в той старой серой жизни. Злил так, что они плетками хлестали по спине и рукам, на ладонях до сих пор запёкшиеся следы.

– Сделать нужно что?!

Герцогиня обходит ее с другой стороны, и Карлица, как подсолнух, поворачивается вслед за своим солнцем.

Теперь расставленная Герцогиней диспозиция смотрится иначе.

– Зайти с другой стороны… – неуверенно бормочет Карлица, силясь угадать правильный ответ.

Герцогиня привычно машет на нее рукой, как машет на Герцога, как машут на пустое место, и двигается дальше, к другим фигурам.

Как вдруг замирает. Оборачивается. И внимательно обводит взглядом все фигуры, оказавшиеся теперь в прямо противоположной диспозиции.

– Умница!

Неужели?

Она угадала?

Герцогиня довольна ею?

Она умница?!

– Какая же умница моя мартышка! Не зайти, а перевернуть! Позицию нужно пере-вернуть! И доказать Второму Первому, что это в его, именно в его интересах!

Машет рукавами в разные стороны, словно сметая только что выстроенные фигуры с доски. Оставляя на позиции одну фигуру. Ее, Карлицу, которая теперь изображает хитрого коротышку Второго Первого, которого ее обожаемой Герцогине теперь нужно убедить в его личной выгоде ее конструкции.

Но убедить в выгоде мало. Здесь нужны аргументы такой силы, против которых Второй Первый не сможет устоять.

Для этого Герцогиня и засылает «свою мартышку» в покои Второго Первого – выведывать, вынюхивать, запоминать и ей слово в слово рассказывать. Только пробираться в те покои Карлице придется самой – ее обожаемой Герцогине туда хода нет.

Несколько дней Карлица не может пробраться. У камеристок и горничных, прислуживающих супруге Второго Первого, узкие юбки, под них не залезть. Сама супруга сиднем сидит в своих покоях, лишь изредка удаляясь на богомолье – надо же, какая набожная попалась! Вот и теперь отъезжает, Карлица видит это, спрятавшись за кустами лавра. Единственная юбка с фижмами, мелькающая в покоях Второго Первого, уехала неизвестно как надолго, а ее обожаемая Герцогиня ждет, торопит. Герцогине нужно знать, что в покоях и в голове Второго Первого творится. Только как туда – в покои и в голову – попасть?

Карлица мучается этой мыслью, засев в лавровых кустах надолго. День сидит, ночь сидит. Пока под утро не замечает мелькание фижм!

Любовница!

Конечно же, любовница. Спровадив богомольную супругу, любвеобильный Второй Первый не шастает по покоям придворных дам, как это у него в другие дни водится, а вальяжно принимает в собственных покоях очередную даму сердца. Под фижмами которой Карлица и может пробраться ближе к тайнам. Главное теперь не просчитаться, под какую юбку лезть, весь двор знает – Второй Первый такой непостоянный в любви!

Первая попытка оборачивается неудачей. Карлице целую ночь приходится сидеть в запертых покоях одной из придворных дам, весьма очевидные знаки внимания которой оказывает Второй Первый, но муж так не вовремя возвращается «из похода» и принимается навёрстывать упущенное на супружеском ложе.

Зато следующая попытка приносит успех. Проведя половину дня под фижмами жены французского посланника, отбывшего «для экстренных консультаций» к своему двору, ближе к ночи вместе с ней Карлица и заходит в заветные комнаты, решительно занимает позицию для наблюдения. Не самую выгодную – под креслом в будуаре, куда присела французская посланница прежде, чем сбросить с себя юбку. До кровати, в которой явно развернутся все события и будут вестись все разговоры, далеко, ничего не услышать, но юбка сброшена, фижмы широкими кольцами покачиваются на полу уже без своей хозяйки, дальше под ними хода нет. И Карлица не знает, как из-под кресла перебраться поближе к кровати, чуть только погасят верхний свет.

Но неожиданно ее позиция оказывается самой выгодной из всех выгодных. Не любовные возгласы, а монотонное бормотание на непонятном языке доносится до ее ушей.

– Барух шем квод мальхуто ле-олам ва-эд… (Благословенно славное Имя царства Его во веки веков!)

Приподняв край полога, Карлица видит: Второй Первый в странной круглой шапочке на голове, раскачиваясь взад и вперед, теребит кисть с голубыми нитями на безрукавке-колете и бубнит непонятные ее слуху молитвы. Долго бубнит. Долго раскачивается.

– Ве-ахавта эт адо-най, элоэха, бе-холь левавха, у-ве-холь нафшеха, у-ве-холь меодэха… (Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим.)

Стоит только французской посланнице подать из спальни голос с нетерпеливым призывом задержавшемуся любовнику скорее приступить к своим обязанностям, как Второй Первый круглую шапочку судорожно срывает, прячет под то же кресло, под которым сидит Карлица, почти касаясь ее ноги.

– Иду! Иду! Одно мгновение, душа моя!

Искаженное растянутой улыбкой лицо в тусклом свете ночника кажется страшной маской горгоны, какую Карлица видела на карнавале. Закончив фразу, Второй Первый фальшивую улыбку с лица убирает и благоговейное выражение словно другую маску на лицо натягивает. Круглую шапочку из-под дивана снова на голову, и дальше бу-бу-бу.

– Ва-йомэр адо-най эль моше леймор: дабэр эль бней ве-амарта алейем ве-асу лахем цицит аль канфэй вигдейхем ле-доротам ве-натну аль цицит ха-канаф птиль тхэлет. (И Господь сказал Моше так: обратись к сынам и скажи им, чтобы делали себе кисти на углах одежды во всех поколениях своих и вплетали в каждую кисть на тех углах голубую шерстяную нить.)

Докачавшись, снимает шапочку, подходит к портрету Его Величества на стене, подозрительно оглядывается, не смотрит ли кто, но глаз Карлицы из-под кресла с бахромой чехлов не видно, и, отодвинув портрет, открывает тайник. Шапочку прячет, тайник закрывает, портрет на место. И, снова натянув улыбку, спешит на призывы французской посланницы в спальню. А Карлица устраивается под креслом так, чтобы ноги не затекли до утра, когда посланница поспешит надеть свои фижмы и удалиться.

– Умница моя! Послал же тебя мне господь, а я еще бога гневила за уродца! Послал господь такую, какая и нужна.

Герцогиня потирает руки.

– Иудей!!!

Возбужденная, она не может сидеть, вскакивает и ходит из стороны в сторону.

– Тайный иудей! Даром бы просто прелюбодей, здесь все такие! Но иудей в постели с французской шпионкой! Ради такого стоило тебя растить!

Треплет Карлицу по щеке как папильона.

Всё! Ее партия сложилась! Осталось ее только грамотно разыграть.

За всем, что Герцогиня делает дальше, Карлица напряженно следит. Снова из-под фижм.

Первым визит в Королевские Приемные Покои.

С Главным Церемониймейстером ее обожаемая Герцогиня говорит шепотом тому на ухо, что даже Карлица ничего не слышит. Но по легкой пританцовывающей походке Герцогини, почти выпорхнувшей из Приемного Покоя – еле успевает семенить за ее летящими шагами – Карлица понимает, что с Главным Церемониймейстером дело улажено. Нашла ее обожаемая Герцогиня ключик к его гордыне.

Следующий важный союзник – Тощий Маркиз. Не даром он, по слухам, последнее время терся около двора императора Фердинанда. На венценосного супруга бывшей подруги у нее самой влияния не осталось. Нужно искать новый рычаг влияния. И того, кто за этот рычаг вовремя дернет в обмен на обещание самой ближней ступеньки у балдахина следующего короля. Которого родит новая королева.

Тощий Маркиз интриган не менее изощренный, чем она сама. Но Герцогиня еще с давних времен, до изгнания Тощего, помнит – он надежный союзник. Если это в его интересах. Главное, убедить, что это в его интересах. А там Тощий сам с Толстым Кардиналом, зависшим с ним на общей приступочке, всё уладит и церковь брак сей одобрит. Должна одобрить!

У них уже вырисовывается коалиция. Коалиция левого от балдахина фланга. Самое время разобраться с флангом правым.

Вечный Второй? Тот будет молчать и выжидать. С ним можно не суетиться. Он всегда принимает сторону сильнейшего.

Бастард – безнадежно. И время тратить не стоит. Враг! Серьезный враг, которого можно только переиграть.

Остается Второй Первый. Который так жаждет быть единственным Первым. И перестать быть Вторым. И у которого есть страшная тайна, подслушанная Карлицей под диваном в его гостиной. Тайна, которая может стоить ему не только всех постов, но и самой жизни – подвалы Святой Инквизиции к жизни не располагают. Тайна, на которую ему самое время намекнуть. Нет, ткнуть в эту тайну пальцем.

В покои Второго Первого Герцогиня врывается столь стремительно, что никто из свиты не успевает ее остановить. Быстрота и натиск! Как утверждает их Герцог, это главные правила успеха в военном деле, единственном, в чем он понимает. И то немногое, что Герцогиня взяла от не слишком полезного в искусстве дворцовых интриг супруга.

Быстрота и натиск!

Герцогиня спешит. Ворвавшись в покои Второго Первого, заявляет прямо с порога: у нее есть предложение, которое в его и только в его интересах.

Дальше из покоев удаляются все. И вкрадчивый голос Герцогини, такой тихий, что стук сердца под фижмами мешает Карлице услышать всё. Долетают лишь отдельные фразы.

– …бастарды не становятся королями…

– …отличный шанс быть Первым министром при слишком молодой регентше…

– …неопытна, юна… Не обманет, как прожженный бастард…

– …верит только мне… Смогу внушить веру вам…

– …памяти покойной сестры… Продления рода ради…

Второй Первый только презрительно хохочет. Высокомерно просит Герцогиню покинуть его покои.

Неужто ее обожаемая Герцогиня просчиталась?

Им придется уйти ни с чем?

Второй Первый еще и сдаст Герцогиню с ее невыстроенной до конца интригой Бастарду?

Но та уходить не торопится, зря Карлица под фижмами сделала шаг назад – чуть не упала и Герцогиню за собой не утянула.

Герцогиня переходит на шепот. Такой невинный, почти воркующий. Только слова… Слишком страшные для воркования слова:

– …иудейские обряды…

– …кардинал узнает, позабочусь об этом…

– …изгнанные евреи…

– …подвалы Святой Инквизиции…

– …Толстый Кардинал рад будет публичному процессу против иудея, проникшего во дворец…

И после кроткого шепота пронзительное, почти срывающееся на визг:

– Хочешь быть новым Оливаресом – будешь им! В подвалах Инквизиции в Торо! Или при регентше Марианне! И при мне, ее Первой Даме! Выбирай!

Из покоев Второго Первого они возвращаются медленно и величественно. Карлице, всегда едва поспевавшей за быстрым шагом своей обожаемой Герцогини, теперь приходится почти зависать в воздухе, дабы не сделать свой шаг под юбкой быстрее хозяйки.

Торжественно входят в Королевские Приемные Покои, и уже никто не гонит их оттуда. Главный Церемониймейстер, дав отмашку, приказывает гвардейцам пропустить.

Карлица слышит только одно слово, сказанное Герцогиней Главному Церемониймейстеру:

– Улажено!

– Как?

Даже видевший всё и вся хранитель доступа к королевскому телу в недоумении!

Даже он в восхищении тем, как ее обожаемая Герцогиня делает союзников из врагов.

И дальше обрывки фраз:

– …упаси господь, не выдавать идею за свою… чтобы Его Величество решил, что это его озарение! Что это придумал он!

Вечером сияющая Герцогиня объясняет «своей мартышке» суть всего, что та видела в покоях Второго Первого.

Евреи, исповедующие другую религию иудейство, давным-давно были поставлены перед выбором: перейти в католичество или покинуть страну навсегда.

– Непокорные были изгнаны из королевства. Принявшие нашу веру продолжили жить и процветать!

Но упаси господь Святой Инквизиции или церкви узнать, что кто-то из их потомков тайком соблюдает иудейские обряды, а значит, весь род его столько поколений обманывает церковь, Инквизицию и Короля!

Круглая шапочка, бормотания на странном языке, раскачивания из стороны в сторону – всё это части иудейских обрядов.

И совершенно невозможно себе представить, что будет, если Его Величество, Церковь и Инквизиция узнают, что этот «кто-то» не простой горожанин, а ближайший придворный, стоящий на первой ступени справа от королевского балдахина.

Но, оказывается, мало страшную тайну знать! Важнее точно просчитывать, что выгоднее: со всеми потрохами тайного иудея сдать и тогда заново выведывать тайны того, кто станет на его место, или его тайну надежно хранить, за нее, как поводья дергать, удерживая Второго Первого в нужном положении.

Ее обожаемая Герцогиня не спешит исполнять свой священный долг и доносить на Второго Первого. Своя интрига важнее. Правильно выстроенная интрига!

И вскоре на церемониях пробуждения Его Величества и на иных королевских церемониях всё чаще звучат упоминания о Марии Анне-старшей – любимой сестре короля, которая «так хотела еще теснее породнить два королевских двора», а с ее «столь преждевременной смертью Священная Римская империя только дальше от нас»… И что «юные жены всегда рожают здоровых сыновей»…

Еще через несколько долгих недель Его Величество, поднявшись с кровати без очередной фаворитки и оправившись в удерживаемый в дрожащих руках Главного Горшкового ночной горшок, торжественно произносит:

– Единственно возможное решение мною найдено!

Долгая-долгая, сверхдолгая тишина.

– Я женюсь!

Томительное ожидание. Король – любитель эффектных пауз. «У актрисулек своих его величество насмотрелся!» – обычно комментирует такие случаи ее обожаемая Герцогиня. Уже после в своих покоях комментирует.

Пауза всё длится. Стоят все с раскрытыми ртами. У всего двора разом в горле пересохло.

– Я женюсь на Марианне Австрийской. Дочери моей покойной сестры и императора Священной Римской империи Фердинанда.

И все, кто последние годы каждое утро начинал с высмеивания Фердинанда, так и остаются стоять в остолбенении.

А ее обожаемая Герцогиня начинает под фижмами пританцовывать.

Получилось!

У нее всё получилось!