Наука жизни

Снежинки падали в пропасть. В голове все настойчивее стучала мысль о том, что и я вот-вот сорвусь. Двигаюсь медленно, осторожно. Ощупать ногой снег, поставить ступню, распрямиться и только после этого передвинуть другую ногу. Незаметно, с каждым шагом, я сгибался все ниже, и вот ладони коснулись снега. Я оказался на четвереньках.

– Ты что делаешь! – крикнул Хусниддин. – Выпрямись. Нужно стоять ровно.

За шесть лет я побывал в самых разных уголках Земли, но вдруг сделать крошечный шажок оказалось невозможным. Я проваливался. Снег проседал миллиметр за миллиметром. Неужели я умру в горах Киргизии и моя заветная мечта не осуществится?

Большую часть жизни я засыпал с мыслями о смерти. В кровати я накрывал голову подушкой, чтобы ничего не видеть, затыкал уши пальцами, чтобы ничего не слышать, и замирал под одеялом, чтобы перестать чувствовать тело. Казалось, если лежать тихо-тихо, ничего не замечать вокруг, то удастся почувствовать пустоту смерти. Но всякий раз в голову лезли мысли.

Стоило только подумать о том, что после смерти не будет вообще ничего, а мертвые не могут даже думать, как накатывала жуткая паника и я в ужасе открывал глаза. Волна этого страха неизменно накрывала меня каждую ночь, и в конце концов я перестал представлять смерть. Просто решил, что она непознаваема, и продолжил жить.

Все шло к тому, что я всю жизнь проведу на тихой улочке в уютном доме, окруженный любовью и комфортом. Годы медленно текли; возможно, так и было бы, но в семнадцать мой мирок с грохотом рухнул.

Мы с друзьями сидели в кабриолете, который принадлежал отцу моего приятеля Кевина. Он приглушил музыку, ответил на звонок, затем обернулся и сообщил, что нашей подруги Энн-Мари больше нет.

– Разбилась на гидроцикле.

Чуть позже вся наша компания собралась на лужайке перед домом лучшей подружки Энн-Мари. Там была Шэннон – моя соседка, которая встречалась с Кевином. Она погибнет через три года в автокатастрофе. По ее веснушчатым щекам катились слезы вперемешку с тушью. Голубые глаза другой нашей знакомой, Бритни, покраснели, и с длинных ресниц Кевина то и дело срывались капли.

Не плакал только я.

Через час я перешел улицу, зашел в свою комнату, свалился на кровать и тупо уставился в потолок.

Вскоре были похороны. Процессия обошла квартал кругом. Было жарко, люди обмахивались кто чем. Гроб оказался закрытым, поэтому я так и не взглянул на Энн-Мари в последний раз.

Ее отец Джек был разбит. Даже в мои семнадцать это было понятно. Я знал его с детства. Тихий, вежливый мужчина. Теперь он сгорбился, взгляд стал затравленным, будто он понял, что больше никогда не сможет дышать свободно.

С тех пор я думал о смерти постоянно. В груди поселилась боль, которую я считал частичкой Энн-Мари, осколком засевшим где-то возле сердца.

Мы жили через квартал. Мой дом был на Морган-авеню, а Энн-Мари жила на Фёрн. В младших классах мы вместе ходили в школу, а в старших у нас было много общих друзей.

Довольно рано я понял, что Энн-Мари лучше меня. Оценки у нее были выше, что не удивительно – по успеваемости меня обгоняли многие. Но самое главное, она была добрее. Настолько, что порой это даже бесило. Я все пытался вытянуть из нее о ком-нибудь хоть одно плохое слово, но так и не смог.

И вот девочка, которая находила хорошее в каждом, умерла в шестнадцать.

Начало двенадцатого класса прошло как в тумане. Мне казалось, что смерть стоит за плечом, а ее рука холодит кожу на затылке. Я практически не спал. Каждую ночь пытался представлять смерть так, как делал в детстве: с подушкой на глазах, зажав уши. Но мысли носились ураганом, и для тишины не находилось места. Оценки поползли вниз, туман сгущался.

Выход нашелся, когда на уроке я увидел фильм «Общество мертвых поэтов» и услышал Джона Китинга.

«Carpe diem![1] – ловите момент, сделайте свою жизнь исключительной!»

Одноклассник включил всего несколько отрывков, но я понял, что наконец-то нашел противника смерти, которого искал, сколько себя помню. Однажды я исчезну, но, пока жив, испытаю все, что только смогу. Если раньше неотвратимость смерти приводила меня в ужас, то теперь она же открывала путь к свободе. Раз конец предрешен, чего бояться? Только трусости, лени, не познать себя. Не прожить жизнь.

Два слова: «Carpe diem» – стали моим маяком.

Я поставил их на заставку телефона. Чиркал в записной книжке на уроках. Следующие несколько недель постоянно пересматривал «Общество мертвых поэтов», чтобы усвоить уроки Генри Торо, Уитмена и Фроста. В свободные дни уезжал на велосипеде на кладбище Харли, на могилу Уолта Уитмена и размышлял. Какие они, непреложные истины жизни? Какие строки оставлю после себя я? Какую непроторенную дорогу выберу?

Вопросы, которые породила фраза «Carpe diem», поглотили меня целиком. Чтобы ответить на них, нужно узнать себя, а для этого нужно действовать. Но шли месяцы, ничего не происходило. Я читал новые книги, обдумывал новые мысли и, хотя понимал, что под лежачий камень вода не течет, никак не мог побороть неуверенность, стеснительность и замкнутость.

Переломный момент наступил, когда я стоял на тротуаре и ругал себя за то, что опять не поцеловал Бритни.

У нас было уже три свидания, и поцеловать ее я мог на любом из них, но в очередной раз уныло прошелся по улице, уселся на тротуар и уставился в телефон на два слова, которые будто издевались надо мной. Я миллион раз произносил их, всей душой верил в них, но действовать не решался. Хотя моментов было в избытке, ни один из них я не поймал.

И если я не очнусь, туман не рассеется и остаток жизни я буду с горечью перебирать в голове все, на что так и не решился.

Я собрался с духом и написал Бритни, чтобы она на минутку вышла.

Было прохладно, воздух вырывался изо рта облачками пара, но трясло меня не от холода, а от адреналина. Вот-вот на освещенной веранде мелькнет тень. Думал, снять ли варежку, чтобы прикоснуться к ее щеке, но Бритни уже стояла рядом.

Тогда я поцеловал ее в губы.

Потом она отступила на шаг и улыбнулась. Я растерялся и не знал, что сказать.

– Ну, спокойной ночи, – произнесла она и побежала обратно, в тепло дома.

– Спокойной ночи, – запоздало ответил я вслед.

Моя вселенная расширялась с невероятной скоростью, в сознании возникли мириады возможностей, которые подобно разноцветным ленточкам трепетали на ветру. Я раскинул руки в стороны и поднял глаза к небу. Увидел лишь несколько звезд, но почувствовал, как сквозь меня проносятся миллиарды созвездий. И каждую из этих ярких точек я ощущал так же остро, как слова Фроста, Уитмена и Торо. Возможности, которые мне открылись не были какими-то миражами.

Как обещали великие поэты, они существовали на самом деле и несли в себе потенциал, который и представить сложно.

Я побежал по улице, прыгая и хлопая по всем дорожным знакам.

В тот вечер я осознал важную истину: чтобы жить невероятную жизнь, нужно действовать.

После того поцелуя страх действовать как рукой сняло. Теперь я не только видел возможности, во мне проснулась решимость. Надо же! Если единственный поцелуй так меня зажег, что же случится, когда я наполню неизведанным каждый день?

– Записывайся в команду по плаванию, а? – предложил мой лучший друг Фитц.

Я терпеть не мог ранние подъемы, а холодный бассейн в пять утра – тем более. С тринадцати лет не тренировался в команде. И вдруг мысль о таком приключении показалась увлекательной.

– Мы готовим одноактную постановку, предлагаю тебе поучаствовать, – сказал как-то учитель музыки.

На зиму после школы планов особых не было, так почему бы и нет? Мне досталась роль дерева в спектакле «Однажды на острове». Ну а разве найдется более удачное время, чтобы пообщаться с другими, когда ты всего лишь дерево и слов тебе не дали?

Я чувствовал, что расту, учусь, меняюсь. Каждый новый выбор открывал меня с новой стороны, а ведь раньше, пока я плыл по течению, такого не происходило. Каждое действие задавало курс, и я постепенно узнавал, что для меня значит жить полной жизнью.

Впереди ждало высшее образование. Я получил раннее уведомление о зачислении в Моравский колледж. Но что дальше? Кем я хочу быть?

Одно я знал точно: хочу путешествовать.

За пару лет до этого я участвовал в программе по обмену и месяц жил в принимающих семьях Ирландии и Англии. Это подогрело аппетит, но на самом деле тяга к путешествиям появилась из-за папы.

Есть у нас одна замечательная фотография. Стоит в гостиной, рядом с другой фотографией в рамке. На снимке – молодой папа среди ежевичных зарослей Саус-Поинта, на Гавайях. Волосы ниже плеч, руки тонкие, как ветки кустов, а на ярко-оранжевой футболке написано «секс, наркотики, рок-н-ролл». С детства папа пичкал нас с сестрой премудростями, которым научился, пока четыре года жил в палатке на Гавайях. Ловил рыбу острогой и собирал сахарный тростник на продажу. Мы над ним, конечно, подшучивали за то, что он рассказывает одни и те же байки, но незаметно его интерес передался и нам.

А вот мама в палатке бы точно жить не стала. Она художник, причем не из тех, которые живут непонятно где. Благодаря ей я осознал, что хочу познать мир глубже. Когда я был маленьким, она работала дизайнером игрушек, потом художником-фрилансером, садовником и, наконец, ландшафтным дизайнером. Ее мастерская была пристроена к гаражу. Днем через стеклянную крышу светило солнце, и развешенные повсюду картины буквально искрились и переливались. Часто она работала до самой ночи, и тогда через крышу за ней наблюдали звезды. Как всякий перфекционист, она часто впадала в депрессию: то работала по четырнадцать часов, загоревшись какой-то идеей, то погружалась в пучину уныния.

– Будь внимателен, – говорила она мне в музеях, ботанических садах или когда я просто сидел и читал.

И большую часть жизни я этому совету не следовал. Попросту не понимал, что она вообще хотела этим сказать. И только после смерти Энн-Мари наконец осознал смысл фразы. Жизнь происходит прямо сейчас, не зевай, смотри в оба.

Папа шел по жизни танцуя, а мама боролась с ней. Я был где-то посередине: достаточно легким, чтобы отправиться на поиски приключений, но достаточно приземленным, чтобы потрудиться и разобраться во всем глубже.

К концу двенадцатого класса я начал искать дешевые способы путешествовать, ведь у меня была всего тысяча долларов. Поначалу наткнулся на людей, которые ездили по Европе на поездах. Предложил эту идею двоюродной сестре Айлин, которая была одного возраста со мной. Она искала любые способы насолить родителям и сбежать от благочестивых устоев своей квакерской школы[2]. Она пришла от идеи в восторг, и мы решили летом пересечь Европу с рюкзаками.

Жажда приключений только усиливалась. Долгими зимними вечерами вместо домашнего задания я проводил время в блогах о путешествиях. Читал все что мог о приключениях с рюкзаком и уже придумывал, какие европейские столицы посетить сначала, а какие потом. Но внезапно напоролся на историю Стива Ньюмена из Огайо, который в восьмидесятых обошел пешком весь мир. Следом узнал о еще одном путешественнике, Карле Бушби, бывшем британском воздушном десантнике. Он стартовал в Патагонии, прошел Дарьенский пробел, пересек Берингов пролив по льду и добрался в Россию. Оба этих человека прошли все континенты, кроме Антарктиды.

Одна идея вспыхнула ярче других: я обойду пешком весь мир.

Мысль возникла мгновенно и засела в голове намертво.

Пешее кругосветное путешествие – невероятное приключение само по себе. А еще оно позволит неторопливо осмотреть мир, прочувствовать его глубже. На том же велосипеде при желании можно проноситься мимо каких-нибудь деревушек, а пешком я буду вынужден задержаться подольше. Так я увижу все: красивое и скучное, прекрасное и ужасное.

Я не буду ограничен туристическими маршрутами и многочисленными формальностями, а значит, разгляжу гораздо больше. Разумеется, хотелось посмотреть на прекрасное, но ведь я стремлюсь познавать, а значит, нужно искать не только красивые истории и захватывающие виды. Мир куда сложнее. Различия и особенности придают ему невероятную глубину. Это относится и к стремлению жить насыщенной жизнью, для этого нужно познать все грани собственной личности.

Пешее кругосветное путешествие поможет испытать себя. Узнать, на что я способен и чего на самом деле стою.

Через несколько месяцев, на уроке по ораторскому мастерству, где впервые увидел «Общество мертвых поэтов», я рассказал о том, что собираюсь обойти весь мир. Всерьез меня вряд ли восприняли. У подростков постоянно появляются нелепые идеи, которые чаще всего так и остаются грандиозными задумками. Но я был совершенно серьезен и чувствовал, что, раз уж рассказал о своем намерении, отступать поздно. Совсем не хотелось превратиться в человека, который направо и налево рассказывает о своих будущих великих делах, но так и продолжает сидеть на месте.

Хотелось тут же отправиться в путь, поэтому ближе к концу учебного года я посвятил в планы маму.

– Ты идешь в колледж, – категорически возразила она. – Образование – это опора. Необходимый минимум. Надеюсь, у тебя получится исполнить свою мечту, но нельзя ограничиваться только этим. Получи высшее образование, и в путь. Так будет лучше, и из путешествия ты извлечешь намного больше пользы.

Тогда мама умолчала о том, что я наивный донельзя и что если уйду в восемнадцать, то, скорее всего, домой просто не вернусь. Я действительно был домашним мальчиком, который вырос в типичном североамериканском пригороде, совершенно не подготовленным к жизни, но при этом слепо верившим в собственную неуязвимость из-за отсутствия опыта. К счастью, мама оказалась мудра и настояла на том, чтобы сначала я немного повзрослел.

Мы с Айлин так и не покорили Европу. Вместо этого я все лето устанавливал солнечные панели и копил деньги, а потом поступил в Моравский колледж в Пенсильвании. Год спустя я повстречал Лейлу.

– А это что? – постучал я пальцем по ее раскладному телефону на вечеринке. – Двадцать первый век на дворе, у всех смартфоны уже.

– А мне нравится.

– Ну так это потому, что у тебя нет смартфона и ты не понимаешь, насколько устарел твой телефон.

Она иронично хохотнула:

– Вот если бы он у меня был, я бы первым делом нашла магазин и обновила гардероб.

Она подергала пуговицу моей зеленой оксфордской рубашки, склонила голову и с широкой улыбкой показала брекеты.

После знакомства с ней папа сказал: «Она прямо излучает жизнь».

Мы встречались три года и в другой жизни, скорее всего, бы поженились, но за несколько месяцев до ее выпускного я осознал, что если продолжу отношения, то мое кругосветное путешествие так и не случится. Постепенно у меня появятся заботы и обязанности, которые просто так не отбросить. Мы бы съехались, обзавелись мебелью, начали строить карьеры и в конце концов стали бы семьей. Всего этого я хотел, причем именно с Лейлой, но ведь нельзя получить все и сразу. Каждый шаг к другой тропе удаляет тебя от той, что выбрал изначально. Нужно было копить деньги. Выплатить кредит за обучение. Если буду жить отдельно, придется тратить тысячи долларов на квартиру и еду. И тогда кредиты, которые можно выплатить за несколько лет, если жить с родителями, растянутся лет на десять. А каким я буду через десять лет? Какие у меня будут обязанности?

И вот, с тяжелым сердцем, я разорвал отношения. Я понимал, что нужно выбрать, чего хочу на самом деле: быть с Лейлой или обойти весь мир.

После колледжа, пока друзья вовсю учились в магистратуре, защищали докторские диссертации, заводили семьи и строили карьеры, я жил с родителями. Как и каждое лето во время учебы, я устанавливал солнечные панели. Деньги получались неплохие, так что чуть больше, чем за год, я выплатил половину кредитов и начал продумывать будущее приключение. Еще пару лет, и все долги будут выплачены, тогда у меня будет достаточно денег на пару лет путешествия – по моим расчетам этого времени хватит, чтобы проявить себя и привлечь спонсора. Но вдруг выяснилось, что родители могут потерять дом.

Мама осталась без работы во время рецессии[3], а разработку больших солнечных панелей, которой занимался папа, пришлось временно заморозить. Родители, особенно папа, изо всех сил старались оградить нас с сестрой от денежных вопросов. О том, что ипотека за дом практически не выплачивается вот уже несколько лет, я узнал только когда мама подошла ко мне на кухне и сказала:

– Неприятно просить, – начала она, – но нам не хватает денег, чтобы платить за дом.

Меня поразила суровость в ее голосе. Обычно со мной и Лекси она разговаривала нежно и мягко, как с растениями или своими картинами. Она всегда вдумчиво слушала и давала советы, но не припомню, чтобы хоть когда-нибудь запрещала, отговаривала или говорила так прямо, как в тот день.

– Сколько нужно?

– Пока что пять тысяч, но потом нужно будет еще.

В следующие месяцы я выписал родителям еще несколько чеков. Начало путешествия откладывалось, но ради семьи я был на это готов.

Я все так же работал, жил с папой и мамой, но вскоре стало очевидно, что денег у нас не хватит и банк закроет закладную. Больше денег родители не просили. В двадцать пять, через три года после окончания колледжа, я понял: пора что-то менять. С родителями комфортно, но надо начинать самостоятельную жизнь. Моих сбережений не хватит, чтобы погасить все кредиты и два года путешествовать. Еще один год работы ничего не изменит. Но нельзя просто съехать и, возможно, навсегда забыть о кругосветке. В конце концов, я расстался с Лейлой чтобы изменить жизнь, а не плыть по течению без нее.

В двадцать пятый день рождения я решил, что в этом году отправляюсь в путешествие.

Дата назначена. Пора взяться за подготовку.

Неожиданная поддержка

Маршрут путешествия был продуман еще несколько лет назад. У меня было две задачи: побывать на всех материках и минимизировать хлопоты с оформлением виз. Я прикинул, что буду проходить по двадцать километров в день, тогда с учетом привалов мое путешествие продлится около пяти лет.

Начну с Нью-Джерси и за первый год дойду до Панамы. Во второй – от Боготы до Монтевидео, столицы Уругвая. К концу южноамериканского лета[4] сяду на корабль до Антарктиды. Третий год – Ирландия, Великобритания, Западная Европа и Северная Африка. Хотелось пройти через страны Африки к югу от Сахары, но это огромная территория с настоящим гордиевым узлом из визовых ограничений. Это увеличило бы и без того длинное путешествие еще года на три. Поэтому я решил добраться через Марокко, Алжир и Тунис до Италии, а оттуда – до Турции. Дальше в Центральную Азию и до самого Улан-Батора, столицы Монголии. Затем я проведу несколько месяцев, путешествуя вдоль побережья Австралии. И останется полгода, чтобы от Восточного побережья Соединенных Штатов вернуться в родной Нью-Джерси.

От времени года зависели только два этапа. На корабль до Антарктиды нужно успеть к концу местного лета. Значит, если выйти из дома второго апреля, накануне моего двадцать шестого дня рождения, до Уругвая я доберусь меньше чем за два года. Получится почти два года непрекращающегося лета: шесть месяцев в Северной Америке, потом год в умеренной зоне и полноценное лето на юге.

Следующий этап – путь к Улан-Батору. Регион расположен далеко на севере, а значит, у меня будет не так много времени до наступления суровой зимы. Но до этого еще несколько лет, а сейчас я полностью поглощен стартом.

Первым делом я заказал детскую коляску, которую можно прицеплять к велосипеду. Две недели походов с рюкзаком показали, что я терпеть не могу ходить с ним. Совершенно не хотелось провести пять лет с тридцатикилограммовым баулом за спиной. Ну уж нет, только тележка.

Я поехал в творческую мастерскую «The Factory Workers», чтобы доработать тележку. Мастерская находилась неподалеку от Хэддон-авеню, в здании бывшего кинотеатра, построенного еще в начале двадцатого века. Никогда там не был и никого не знал, но решил: если прийти туда, где люди работают руками, наверняка найдется кто-нибудь, кто сможет мне помочь.

Я протоптался возле входа всего несколько минут, и ко мне вышел бородатый мужчина с удивительно теплым взглядом.

– Тебе помочь, дружок?

– У меня есть детская коляска для велосипеда, – махнул я на багажник своей «джетты» за сто долларов. – Нужно переделать крепление так, чтобы ее получилось цеплять за ремень или обвязывать вокруг пояса.

– Можешь ее вытащить?

Я поставил тележку между нами. Он взялся за крепление и наклонил тележку.

– Алюминий. Подходящего сварочного аппарата у меня нет. Но в любом случае лучше все крепление заменить, чем переделывать.

– А вы сможете это сделать?

– Собираешься за собой тянуть? С ребенком? Бегаешь? Вообще-то, для этого есть спортивные коляски. Возле реки Купер многие с такими бегают.

– Ребенка у меня нет. Я собираюсь дойти пешком до Южной Америки, а тележка для вещей.

Он изучающе посмотрел на меня. Впервые за несколько лет я поделился своими планами с кем-то, кроме родных и друзей, и теперь вспомнил почему. Звучало, наверное, нелепо. Кто я такой, чтобы делать такие заявления?

– Ты откуда? – спросил он.

– Из Хэддон Тауншип.

Уголки его глаз чуть дернулись.

– А на какой улице живешь?

– В детстве жил в квартале Блюберд, но несколько лет назад мы переехали на Хэмптон.

– А семью Мароуз знаешь?

– Фитц – мой лучший друг.

– Мы с Сэнди росли вместе. Тебя как зовут?

– Том Турчич. А вас?

– Том Маркетти.

Мы пожали руки.

– Вы здесь помещение арендуете? Слышал об этом месте только хорошее.

– Я владелец. Не помешало бы тысяч пятьдесят на реставрацию, но в целом ничего, живем. Откуда у тебя взялась идея дойти до Южной Америки?

– На самом деле я собираюсь обойти весь мир пешком. Все семь континентов. Лет за пять.

– Говоришь, вы с Фитцем лучшие друзья?

– С четырнадцати.

– А стартуешь когда?

– Через полгода.

– У тебя спонсор есть?

– Нет, но я несколько лет копил деньги.

– А с прессой общался?

– Тоже нет. Вам-то рассказал только потому, что нужно тележку доработать.

– У меня есть друзья в журнале «The Inquirer», а Мэтт из местной интернет-газеты работает у нас в кофейне. Позвоню нескольким людям и устроим пресс-конференцию, чтобы о тебе узнали. Ты сейчас свободен? Могу познакомить с арендаторами. Один из них точно станет твоим спонсором. Черт, да они все должны поддержать парня, который решился весь мир обойти! Только вот эта велосипедная тележка никуда не годится. В нее войдет не так много вещей, да и думаю, тебе захочется ее не только тянуть, но и толкать впереди себя. Могу сделать тебе тележку покрепче, побольше, которую еще и закрывать можно будет.

– Откуда у вас такая уверенность, что у меня все получится?

– Не похож ты на человека, который болтает впустую. К тому же Мароуз в людях разбираются, – он показал пальцем на себя.

Мы встречались с Томом еще несколько раз. Компанейский и общительный дядька с радостью рассказывал другим о моих планах. Мне было до боли трудно говорить о себе и о путешествии, а он делал это очень живо. Он познакомил меня с арендаторами и помог найти первого спонсора, радио «Wildfire» – они пообещали создать для меня веб-сайт. Когда я поделился с Томом, что переживаю из-за своего ограниченного бюджета, он решил запустить в мастерской сбор средств.

Он должен был начаться за две недели до моего дня рождения. За месяц до старта Том организовал пресс-конференцию для крупнейших газет Филадельфии. Вскоре журналисты вовсю делали заметки в блокнотах об Энн-Мари, маршруте будущего путешествия и о том, чего я жду от этого серьезного приключения.

В центре помещения мастерской, в окружении токарных станков, резаков, планировщиков, дрелей и прессов стояла тележка, которую сделал Том, – металлический ящик на колесах с бескамерными шинами. Она походила на белый морозильник для мороженого с надписью «Прогулка по миру» на борту. В нее точно войдет все, что нужно, и даже еще место останется. По просьбе фотографов я немного походил с ней туда-сюда. Как оказалось, на следующий день один местный бизнесмен во время обеда с сыном прочитал обо мне заметку.

Я стоял за конторкой администратора в «Indeblue», индийского ресторана, где последние полгода работал официантом, когда получил сообщение от Брайана Мемута, с которым учился в школе. Его отец, владелец «Philadelphia Sign», компании, производившей вывески, хотел встретиться со мной и стать спонсором путешествия. Я перечитал сообщение раз двадцать, чтобы убедиться, что ничего не перепутал.

Через несколько дней мы встретились с Брайаном и его отцом, Бобом.

– Ты сумасшедший? – спросил Боб, когда вошел в свой кабинет.

Я встал с дивана и пожал ему руку:

– Нет, сэр.

– Не мог не спросить.

Он сел в кресло напротив, а рядом уселся улыбающийся Брайан. Позади них было окно во всю стену, выходившее на сад камней.

– Серьезно собираешься это сделать?

– Серьезней некуда. А теперь об этом еще и в газетах написали, так что деваться некуда.

Брайан рассмеялся, а Боб, кажется, не обратил внимания на шутку.

– И сколько, по-твоему, на это нужно денег?

Этот вопрос я обдумывал годами и бесконечно изучал блоги о путешествиях. Но сейчас Бобу я мог сказать что угодно: пятьдесят тысяч, шестьдесят! Отель каждый вечер и самый изысканный обед в каждом городе. Только вот мне такого не надо. Если кто-то хочет дать денег на мою мечту, этого уже более чем достаточно.

– Думаю, четырнадцати тысяч в год хватит.

– Но это ниже минимальной зарплаты.

– А мне многого не надо, только еда и иногда номер в гостинице.

– Тебя можно оформить как нашего сотрудника. Попрошу бухгалтерию что-нибудь придумать. Еще хочется сделать что-нибудь и для Энн-Мари. Например, открыть фонд стипендий ее имени и отправлять доллар за каждые пройденные полтора километра.

– Это все, конечно, замечательно, но не хочу, чтобы меня неправильно поняли, поэтому поясню: я делаю это не для Энн-Мари. Да, ее смерть меня подтолкнула, но путешествие не призвано собирать деньги. Я просто хочу увидеть мир.

– Хорошо, но пожертвовать в ее честь надо обязательно. Сколько километров ты будешь проходить в год?

– Думаю, около семи тысяч.

– Замечательно. Тогда по доллару за полтора километра.

– Фонд Шеннон тоже нужно создать, – подал голос Брайан. – Они были лучшими подругам. Вы же все дружили.

Вечером накануне старта мы с сестрой, родителями и моей девушкой Кэтрин просматривали вещи, разложенные на обеденном столе. Еще на первом свидании я сказал ей, что уйду через год, но это время мы можем провести вместе. Она согласилась, и все было замечательно, но я не позволял себе раскрыться перед ней до конца. После разрыва с Лейлой я не хотел ни к кому привязываться, пока не вернусь домой.

Кэтрин взяла стопку карточек с испанскими словами и книгу «Гарри Поттер и философский камень» на испанском.

– А не тяжеловато?

– Я должен хоть немного выучить испанский до того, как дойду до Мексики.

– И недели не пройдет, – заметил папа, – как этот стул сломается.

– Зато он почти ничего не весит.

– Палатка и та легче.

Но место для стула все равно нашлось: в сложенном состоянии он был немногим больше бутылки для воды. Он поместился рядом с походным столиком.

– Разве нельзя просто обойти Америку? – спросила мама, вытирая слезы.

– Мне не нужно приключение на полгода. Я хочу увидеть весь мир. Узнать, на что способен.

Я засунул в рюкзак карты, по которым собирался идти до Флориды.

– Но тебя так долго не будет дома.

– Иначе это не было бы большой мечтой, – вставила Лекси.

– Если что, звони, – сказал папа. – Пока не уйдешь слишком далеко, поможем мы, но и в Мэриленде, и Вирджинии у нас есть знакомые. Митч живет в Южной Каролине, а Майкл в следующем месяце будет в Вирджинии.

– Хорошо.

– Ты же попросишь о помощи, если будет нужно? – спросила мама.

– Конечно. Когда катался на велосипеде на берег и порезал руку, я стучался в соседние дома до тех пор, пока мне не помогли.

– Но нужно и головой думать. Не все люди хорошие, Том. А ты иногда такой наивный.

– Знаю.

– Но в основном люди хорошие, – сказал папа.

– Не все, – возразила мама.

– Но большинство, – не унимался папа.

– Не начинай, – рассердилась мама. – Он должен быть осторожен.

– Все с ним в порядке будет, – махнула рукой сестра.

– Да, все со мной в порядке будет, – подтвердил я.

– Просто будь внимателен, – сказала мама, – и думай головой.

– И знакомься с людьми, – добавил папа. – Именно для этого мы живем. Так и только так узнают новые места.

– Хорошо. Буду.

– Людей он встретит ой как много, – не удержалась Лекси.

– А тебе точно нужно брать столько еды? На Восточном побережье супермаркеты повсюду.

Я взглянул на два пластиковых ящика, забитых макаронами, хлебом, арахисовым маслом, джемом, мюсли, походной смесью, протеиновыми батончиками, белковым порошком, сушеным манго, консервированным тунцом и сардинами, шоколадом. В принципе, мама права. Я все это и за неделю не съем, но раз купил, почему бы не взять?

– Постепенно съем.

– Завтра схожу за пончиками, – пообещал папа. – Народу придет много.

Проснулся я в шесть утра. Друзья и соседи стали приходить в семь. Первым был наш сосед Боб, ветеран Второй мировой. Когда у меня не было дел после школы, мы частенько слушали на его проигрывателе биг-бэнд тромбониста Томми Дорси и Фрэнка Синатру. Боб дал мне на удачу свою медаль за победу в соревновании по бегу в 1933 году. Я с благодарностью повесил ее на шею. В семь тридцать надел рюкзак и выкатил тележку на улицу. На проводы собралось человек двадцать.

Люди столпились на подъездной дорожке к гаражу, аплодировали и ободряюще кричали. У меня на плече была закреплена видеокамера, а на рюкзаке болталась маленькая солнечная батарея. Я дошел до соседнего дома, развернулся и всех сфотографировал. Мама прижимала к носу салфетку, сестра улыбалась, а папа махал рукой.

– Увидимся через пять лет! – крикнул я.

Я прошел наш квартал, свернул в сторону детского сада, в который ходил ребенком, а потом на Хэддон-авеню. Меня обогнали несколько сигналящих машин с провожающими. Возле входа в «Factory workers» я попрощался с Томом и по Хэддон-авеню через Коллинсвуд дошел до узорчатого чугунного забора кладбища Харли. Постоял возле ворот, глянул на дядюшку Уолта.

– Вот это да! Обалдеть просто!

Путешествие началось.

Первые мозоли

Утро встретило гомоном велосипедистов и запахом нечистот, но с тем же успехом я мог бы проснуться под звуки Шопена, вдыхая нежнейшие ароматы роз. Сегодня мне исполнилось двадцать шесть, а еще это первое утро долгожданного приключения. Я разбил лагерь на полянке между велодорожкой вдоль реки Скулкилл и водоочистным сооружением. И был несказанно рад, ведь после стольких лет подготовки наконец сбывалась мечта, которой я грезил с семнадцати лет.

По этой велодорожке я дошел до Вэлли-Фордж. Взобравшись на самый высокий холм, оперся на тележку, чтобы немного отдохнуть. Передо мной возвышалась мемориальная арка, за которой развивался американский флаг и стояли три деревянных домика. По обеим сторонам долины лежал густой туман, похожий на выстроившихся солдат-призраков. Начал моросить дождь. Я открыл ящик тележки, достал дождевик и свежим взглядом оценил, сколько ненужного барахла тащу с собой. Папа был прав: походный стол и стул были совершенно лишними, как и «Гарри Поттер» на испанском вместе с карточками. Но все же я не решился просто выбросить их, отойдя всего на тридцать миль от дома.

Около полудня дождь прекратился. В пять вечера нашлась подходящая полянка. Под холмом виднелся дом, из трубы которого шел дымок. Дом был достаточно далеко, вряд ли оттуда кто-то заметит мой костер.

Я поставил свою ярко-оранжевую палатку, столик и стул. Вскипятил воду. После дождя было промозгло. Натянул на уши вязаную шапку, до подбородка застегнул молнию куртки. Порыв ветра сбросил с кленов капли воды. Я съел быстрорастворимый ужин, зажег сигару и достал из коробки карточки с испанскими словами. Какое-то время думал о Лейле и о том, как бы мы счастливо жили вместе. Так я провел свой день рождения. После него проблемы посыпались как из рога изобилия.

Начался затяжной дождь. Мне хватило ума взять с собой стол и стул, но о непромокаемых рукавицах я даже не подумал. Ладони на железной ручке тележки настолько заледенели, что, когда я укрывался от ливня на автобусной остановке или под козырьком церкви, пальцы выпрямлялись только после пяти минут яростного растирания.

Хотя за пределами Филадельфии Пенсильвания населена не очень густо, дома стояли достаточно близко друг к другу. Поэтому найти место для ночлега оказалось той еще задачкой. Ночью накануне Пасхи я спал на небольшой полянке, окруженной аж восемью домами. В следующий раз остановился в лесочке напротив школы, а шедшие домой ученики заметили меня, что-то кричали и махали руками. В другой раз нашел подходящее место уже в темноте, а когда вылез утром из палатки, на меня кричала женщина, а коп спрашивал, знаю ли я, что нахожусь на частной территории.

Не все гладко оказалось и с велосипедной дорожкой, по которой я планировал идти до Флориды. После реки Скулкилл и тропы через Вэлли-Фордж я с дюжину раз чуть не помер, пока петлял по узким извилистым тропкам, по которым вели карты. Слепые повороты приходилось буквально пробегать. Дважды меня чуть не сбивали машины, которые замечали пешехода в последний момент. После нескольких опасных дорожек карты полетели в мусор. Подвела и тележка. Через три дня после старта, когда я сошел на обочину чтобы пропустить машину, тележка попала в яму, и колесо с бескамерной шиной переломилось пополам. К счастью, я отошел от дома всего на пятьдесят миль, так что Боб и заведующий складом Пэт привезли парочку колес с обычными надувными шинами. Но после того случая я морщился каждый раз, когда сходил на обочину, и стал задумываться о том, от каких бы вещей избавиться, чтобы облегчить тележку.

Я думал, что раз с детства занимаюсь спортом, то к ежедневным марш-броскам приспособлюсь легко и быстро. Но нагрузки оказались куда серьезнее. Постоянно болело все тело: колени ныли, лодыжки распухли, на ногах набухали мозоли, а мышцы задней поверхности бедра постоянно сводили судороги. Случались особенно сильные спазмы, во время которых я падал на траву и накидывал на носок ступни рубашку, чтобы растянуть мышцы и сухожилия. В один из таких «удачных моментов» по видеосвязи позвонили бабушка с дедушкой.

– Ты вроде идти должен, – удивилась бабушка, когда увидела, что я разлегся на травке.

– Планировал проходить около двадцати пяти километров в день.

– Господи, не нравится мне это, Том, – дедушка заложил руки за голову. – А что, если тебе придется так вот прилечь в Мексике?

– Тело со временем привыкнет.

– Как ноги?

– Одна-две мозоли есть. На пятке как раз набухает. Скоро нужно будет вскрывать.

– О боже.

– Да ничего.

– Где ты? – спросила бабушка.

– В Мэриленде.

– Так поймай машину, приезжай домой на педикюр, а назад еще до темноты вернешься. – Она захихикала над собственной шуткой.

К концу первой недели я добрался до городка Парксбург. Вымотался жутко, но, как обычно перед тем, как завалиться спать после долгого дня, начал искать место для палатки. Сразу за городом, у дороги был небольшой лесок. На каждом дереве была желтая табличка: «Частные владения». Но Google-карта показывала, что следующий будет через много миль, поэтому я оставил тележку на дороге и отправился на разведку. Уже через несколько футов зацепился штанами за острые ветки. Преодолев лабиринт колючих кустов, поднялся на вершину холма. Сверху лес выглядел еще более заросшим, чем у дороги. Ночевать попросту негде.

Я вернулся к дороге и посмотрел вперед. Уснул бы прямо там, стоя, н