Оглавление

У каждого есть такие места, забыть о которых невозможно, хотя бы потому, что там воздух помнит твоё счастливое дыхание

Эрих Мария Ремарк

Пролог

В деловой поездке в Канаду, в Торонто, в кругу городских журналистов меня познакомили с Бэлой Бэйли. Бэла работала помощником главного редактора газеты «Торонто стар», одной из старейших газет Канады. Узнав, что я из Москвы, она рассказала, что её предки — выходцы из России, и ей приятно познакомиться с её представителем. Бэла попросила рассказать ей о нашей стране. В течение вечера я рассказывал новой знакомой о нашей жизни. В конце встречи мы обменялись визитками, попрощались и пожелали друг другу новых встреч…

С той поездки прошла пара лет, и неожиданно мне на почту пришло письмо от Бэлы. Приведу вам это письмо:

— «…Февральским днём на адрес газеты, почтовый рассыльный принёс на моё имя посылку. Я была удивлена этой посылке, так как она была из Аргентины, а её отправитель Георгий Мендель был мне незнаком. Вначале я не придала значения этой фамилии, но, открывая посылку, вспомнила, такая фамилия в девичестве была у моей мамы.

В посылке сверху лежал свёрток плотной бумаги, развернув который, в моих руках оказался странный предмет верхней одежды серого цвета. Данный гардероб был мне не знаком, он одновременно был похож на полупальто и на камзол старого образца с короткими рукавами. По виду и состоянию, одежда была очень старой, из выцветшей ткани, но ещё достаточно крепкой на вид. На левой и правой стороне, где грудной отдел, были пришиты длинные трубочки похожие на пенальчики (их было 14, по семь с каждой стороны). Поискав в справочниках, я узнала, что данный образец одежды называется черкеска, и он распространен среди горцев и казаков Кавказа.

Кроме черкески, в небольшой картонной коробочке лежали две медали, бережно завёрнутые в хлопчатобумажную ткань. Нижняя часть медалей была в виде серебряных крестов, а верхняя в виде черно-оранжевой ленты, частью завязанной бантом. В справочнике о наградах я определила, что это ордена Российской империи под названием «Георгиевский крест — 3 и 4 степеней».

Вместе с орденами там же лежал овальный серебряный медальон, инкрустированный минералом. Минерал ещё с университета был мне знаком под названием «лунный камень». Внутри медальона были две черно-белые фотографии мужчины и женщины. Фотографии выцвели, но на них ещё можно было рассмотреть молодого усатого мужчину в военной форме и красивое лицо девушки восточного типа.

Также там лежал лист бумаги с запиской и пожелтевшая от времени стопка тетрадей, бережно завёрнутая в пергаментную бумагу. Текст записки был следующий:

— «Дорогая Бэла!

Меня зовут Георгий Леонтьевич Мендель. Мы с Вами не знакомы, но являемся родственниками. Ваш дедушка (по матери) и я — родные братья. Наш отец Леонтий Борисович Мендель родился в Российской империи на Кавказе в 1874 году, его отцом был Борис Петрович Мендель. У нашего отца было три брата и одна сестра. С Вашим дедом и двумя нашими сёстрами мы так же родились на Кавказе. Вам дали имя в честь нашей тёти Бэлы, так как она помогала нашей семье после гибели отца и старших братьев. Во время гражданской войны в России, когда мы были детьми, наша большая семья переселилась во Францию. Повзрослев, мы с моим братом (Вашим дедушкой) переехали в Канаду…

Дорогая Бэла, я уже старый и одинокий человек (мне исполнился 91 год) и я не знаю больше родственников, кроме Вас (после войны мы с братом много лет искали наших родных во Франции, но так и не нашли). Во вторую мировую войну мой единственный сын, служивший в канадской армии, воевал в Нормандии. Он погиб летом 1944 года, освобождая Францию. Вещи в посылке, которые я передаю Вам, достались мне от моего отца. Ордена принадлежали моим старшим братьям.

Надеюсь, эти вещи Вы передадите своим детям как память о наших общих предках.

С Любовью к Вам,
Георгий Мендель»

Причина, по которой Бэла отправила письмо, заключалась в том, что, по её мнению, часть сведений из дневника её аргентинского родственника меня заинтересует. Прочитав записи, я нашёл их интересными, в связи с чем предоставляю читателям часть дневника, присланного мне Бэлой (любезно согласившейся на его публикацию).

Дневник Бориса Петровича Менделя

Что подвигло меня к написанию этих страниц? Рождённый и воспитанный на равнине, где окружающий мир воспринимается в плавных линиях, остальную сознательную жизнь я прожил горцем. Изломанный рисунок гор горячим темпераментом матери отпечатался в моих детях, разбавив отцовскую тихую кровь. Я видел, как аборигены покидали благословенный край и он заселялся новыми жителями. В те времена корабли ходили под парусами, а передвижение по земле происходило по лесным тропам. Разрушая неведомую до этого ойкумену, я застал некоторых врагов, воюющих с нами луком и стрелами, часть из них были босыми. Я увидел страну, где дворяне жили разбоем и торговали людьми, приравнивая это к доблести. Страну, где большая часть населения не знала грамоты и не ведала мира дальше трёх дней конного пути…

На моих глазах уходило прошлое, чтобы дать рассвет новому. Исчезали селения с примитивными строениями, и появлялись каменные дома посёлков и городов. Я видел и ощущал явления, неповторимые и труднообъяснимые. Я познал много радости и горя, их было примерно поровну. Несмотря на тяжести жизни, я видел вокруг громадное стремление выжить, сделать свою жизнь лучше, не только на уровне личности, но и в обществе.

Для памяти я делал заметки, чтобы когда-нибудь описать всё видимое и упомянуть встреченных мною людей, от которых слышал их мечты и видел плоды их дел.

⠀

Начало службы — Пицунда —
дело у Псахэ — Гагры

Мои предки, прусские дворяне по фамилии Мендель, переселились из Пруссии в Российскую Империю в конце 17 века. Родился я 21 апреля 1842 года. Жили мы тогда в городе Могилеве. Отец мой, Мендель Пётр Леонтьевич, рано ушёл из жизни, оставив мою мать с семью детьми. Нашей большой семье, оставшейся без кормильца, помогал родной брат отца Константин, бывший флотский офицер, живший в Лужском уезде.

В 1858 году, с участием уездного предводителя дворянства города де-Липского и доктора из губернской медицинской управы Роланда (товарищей моего отца), меня в 16-летнем возрасте определили в фельдшерскую школу при Обуховской больнице Петербурга. Школу я окончил с отличием и получил звание младшего фельдшера.

Я был старшим в семье, и все ждали от меня помощи. По совету благодетеля нашей семьи я направил прошение для зачисления меня на военную службу, дававшую в то время хорошее материальное довольствие и некоторые льготы. С точки зрения моего дяди, служившего когда-то на Кавказе, наиболее перспективным в плане карьеры и довольствия был кавказский театр военных действий. Я был молод, мне было всё равно где служить.

Через какое-то время после моего прошения я получил предписание о моём направлении на службу в Абхазское княжество. Приехав на несколько дней в Могилев, я попрощался со своей семьёй и отбыл на Кавказ.

25 марта 1861 года в Новороссийске я сел на пароход до Сухума. Весь мой багаж состоял из одного дорожного сундучка, в котором была смена белья и стопка книг. К чтению меня пристрастила учёба в больничной школе и близость её библиотеки.

На пароходе было много новобранцев для пополнения абхазских гарнизонов. Погода при переходе в Сухум стояла солнечная, большую часть пути мы не покидали палубы. По левую сторону от нашего движения простирался горный пейзаж. Ближайшие к побережью невысокие волнообразные гряды утопали в молодой зелени лесов, выше, на фоне синевы неба, простирались серые скал и заснеженные вершины каменных громад. Видимое нам побережье, населённое горскими народами, в то время было нам неподвластно. Все с интересом всматривались в новые места, в места нашей будущей воинской славы или погибели.

Прибыв в Сухум, я доложил о себе полковнику Шатилову[1], а он в свою очередь после беседы отправил меня с запиской к доктору N. Посмотрев мои бумаги, доктор зачислил меня фельдшером в 3 роту 33 Кавказского линейного батальона, дислоцированного в селении Пицунда. Доктор, будучи немцем, узнав, что я имею прусские корни, любезно предложил мне переночевать в его доме, а вечером в кругу своей семьи устроил для меня чаепитие. Переночевав в уютном домике доктора и получив от него необходимые наставления и советы специфике местной службы, я поспешил к интенданту за полевыми вещами. Получив военную форму и мединструменты, я отправился на причал.

Сообщение между Сухумом и Пицундой в то время осуществлялось лишь по морю. В сухумском порту я и несколько молодых солдат погрузились на баркас, отправляющийся в Гагринское укрепление, с заходом в Пицунду. Баркас управлялся азовскими казаками.

На пицундском берегу меня встретил капитан N — начальник гарнизона. Познакомившись, мы пошли в укрепление, где располагалась рота. Местность здесь была ровная, заросшая травой и кустарником, изредка на ней произрастали сосны. К северу от укрепления ровная поверхность переходила в лесистые так называемые «пицундские высоты», соединённые с покатостями уже довольно высоких, покрытых дремучими лесами гор.

Гарнизон стоял укреплённым лагерем на развалинах древней крепости, окружённой ещё более древними развалинами монастыря и, судя по площади, бывшего когда-то здесь города. В укреплении находились несколько целых каменных строений, самым большим из которых являлось здание, похожее на церковь. Лазарет располагался в этом древнем храме, в нём же находился и склад ротного провианта.

В основном служба моя состояла в лечении солдат, страдающих лихорадкой. Болотной лихорадкой болел практически каждый второй солдат в подразделении. Пики заболеваний приходились на знойные летние месяцы, в холодные месяцы лихорадка отступала. Лечение сводилось к выдаче больным рвотных порошков и хинина. Два раза в месяц из Сухума к нам приходило судно с провиантом и фуражом.

15 июля 1862 года с баркасом в укрепление прибыл нарочный с приказанием явиться мне и одному из моих санитаров в Гагринский гарнизон. Сев на этот же баркас, мы с санитаром к вечеру высадились в гагринском укреплении.

Начальник гарнизона полковник Стражецкий направил меня к батальонному доктору. Доктор сказал мне располагаться пока в гарнизоне и ждать дальнейших указаний. С моим санитаром, солдатом Захаром Мораитисом, прикомандированным ко мне из инвалидной команды, мы расположились в одной из комнат батальонного лазарета. Захара Мораитиса, самого «старого» солдата нашего батальона, все уважительно величали по отчеству — Порфирич.

Гагринский гарнизон состоял из трёх линейных и одной стрелковой рот Кавказского линейного батальона №33 (к этому батальону относилась и наша пицундская рота).

18 июля, после обеда, мне было приказано с санитаром отправиться в распоряжение поручика Дмитрова, рота которого выходила в полном походном снаряжении на прибрежную полосу. В это же время к Гаграм уже подходил паровой транспорт[2]. Погрузившись на судно, мы увидели здесь генерал-губернатора[3] и капитана генерального штаба[4].

Выйдя в море, через какое-то время наш пароход догнал другие транспорты[5], тащившие за собой с десяток баркасов. Так, конвоем мы направились вдоль берега в сторону Новороссийска. Во время похода никто из нас кроме начальства не был в курсе о том, куда мы идём, и какую задачу нам необходимо выполнить.

Прибыв до рассвета к назначенному пункту, нам прояснили предстоящую операцию. Высадиться десант должен был в земле убыхов[6], в устье небольшой горной реки Псахэ[7]. Десант должен был захватить урочище, где находились административные здания меджлиса горцев, уничтожить эти здания и отступить на корабли. Наша рота должна была прикрывать отход других рот.

На рассвете, ввиду близкого берега, мы пересели с транспортных судов на баркасы и линией одновременно высадились на берегу. Баркасы сразу же отошли и заняли позиции вдоль места высадки. Пройдя неширокий галечный пляж, роты без единого выстрела вышли густым лесом на небольшое плато.

Здесь, посреди большой поляны с отдельно стоящими громадными дубами, находилось несколько деревянных строений. Наша рота цепью растянулась вдоль поляны. Солдаты из других рот стали поджигать здания меджлиса и другие хижины.

Буквально с нашим появлением на поляне убыхи подняли тревогу, начались перестрелки. Когда постройки сильно разгорелись, две сухумские роты стали отступать на прибрежную полосу. Для нашей роты, рассеянной линией по опушке леса, нужно было время для сбора. Пока мы стягивались, прошло какое-то время. Ввиду большого скопления неприятеля рота уже не могла отступать по тропе, которой мы сюда поднялись (она была занята противником).

Отступление было обременено и тем, что у нас было убито четверо и ранено около десятка солдат.

Перевязку раненых мы делали у крутого откоса, обрывавшегося в сторону моря. Склон был покрыт густым кустарником, лианами и небольшими деревьями. Здесь Порфирич по счастливой случайности нашёл тропинку, ведущую к берегу. Тропа была крутой, но за неимением лучшей рота, цепляясь одеждой и амуницией за колючки, быстро скатилась на берег моря. По пятам, стреляя нам в спины, бежали горцы.

Как только на берегу показались первые солдаты нашей роты, две роты, до этого отстреливающиеся от неприятеля, стали спешно грузиться на баркасы и уходить в море. Без арьергарда отступающие стали лёгкой мишенью для горцев, обстреливающих баркасы с ближайших высот.

Здесь, на берегу, перевязывая раненого солдата, я был тяжело ранен в плечо. Захар Порфирич ползком оттащил меня к баркасу и под его защитой перевязал рану, он же помог мне перевалиться через борт лодки, где я и потерял сознание. Тем временем наша рота, умело руководимая командиром, отстреливаясь, постепенно отошла к своим баркасам, быстро погрузилась и отчалила от берега.

При этом деле у нас были большие потери[8]. Некоторые лица потом ставили нашей роте в упрёк эти потери, дескать, если бы мы, как и они, быстро отступили и вовремя погрузились на баркасы, то потерь было бы намного меньше…

По прибытии в Гагринский гарнизон, я был помещён в лазарет. Только через месяц после ранения я смог восстановить свои силы, и более или менее мог управлять раненой рукой. В моё отсутствие, в пицундскую роту уже прибыл новый фельдшер, и, по ходатайству полковника Стражецкого, я был оставлен служить в Гаграх в должности старшего фельдшера.

До начала 1864 года служба в укреплении проходила мирно и скучно. Местность из-за своей возвышенности была здоровой, лихорадки здесь были редки по сравнению с другими гарнизонами, в наш лазарет на лечение переводили раненых и больных из Пицунды и Сухума.

К укреплению часто приходили абазины — «досты», или, как их называли приазовские казаки — «кунаки» (товарищи) наших солдат. Практически каждый солдат укрепления имел среди абазин своего доста. Они обменивались взаимными подарками. С забавой можно было наблюдать, как, жестикулируя руками или просто молча, на пригорке, на фоне моря, часами сидят двое, солдатик и абазин. О чём они общаются, можно было лишь догадываться. Временами казалось, что только спирт, до которого были охочи оба собеседника, сближал их общение.

Старослужащие, прослужившие в укреплении несколько лет, могли запросто общаться с местным населением на их языке. У меня тоже был дост, лекарь из селения Хысха князей Анчибадзе — Пата Квадзба. Познакомил меня с ним Порфирич, так как он дружил с его родственником. С Патой у нас была общая страсть — медицина. Он мне много рассказывал о своих методах врачевания, принося при этом целые охапки местных растений, по его опыту, являющихся лекарственными и помогавшими при многих заболеваниях. В свою очередь, я делился с ним своими скромными познаниями в медицине, вначале с помощью своего санитара, знавшего абазинский, а со временем и без переводчика, так как со временем изучил, более или менее язык моего доста.

Лечение травами, которые передал мне абазинский лекарь, я потом много раз применял на практике, при этом с благодарностью вспоминая Пату Квадзбу, с которым, покинув Гагры, я так больше и не увиделся.

В нашем гарнизоне несла «службу» дюжина больших лохматых собак. Собаки были натасканы охранять периметр укрепления. Любые попытки хищников незаметно подойти к стенам крепости прерывались их громким лаем.

Из забавного можно упомянуть о том, что среди местного населения ходили легенды о нашей крепости (как и в Пицунде гарнизон располагался на древних развалинах). Среди горцев ходили слухи, что под нашей крепостью есть большая разветвлённая сеть тоннелей, в которых спрятаны большие сокровища. Веря этим слухам, солдаты перерыли всю территорию гарнизона.

Вначале начальство смотрело на эти забавы снисходительно, заставляя солдат потом засыпать свои подкопы. Но когда начальнику донесли, что солдат Пилипенко собирается взорвать часть северной стены, где по его расчётам была заложена камнями потайная дверь в тоннели (при этом, предварительно украв из погреба порох и, подговорив на это дело пару своих товарищей), терпение начальника лопнуло, кладоискательство было запрещено. Когда дело открылось, Пилипенко в своё оправдание говорил, что если бы он нашёл сокровища, то начальство ему бы всё простило. Провинившийся был отправлен на гауптвахту, предварительно получив тридцать палок за проступок.

Военная обстановка вокруг гарнизона в целом была спокойной. Несколько раз вызывались роты для усмирения высокогорных обществ в бассейне реки Бзыб[9].

За это время к западу от нас кубанскими войсками постепенно были покорены все прибрежные общества[10]. С побережья, от нашего укрепления до Тхагапса[11], на фелюгах и транспортах шло переселение горцев в Турцию. Лишь малая их часть не желавшая переселяться к османам, получив разрешение, переходила через перевалы на плоскости Кубани для расселения.

Жившие среди горцев муллы, турецкие и английские эмиссары, вначале подговаривали народ к бесполезному сопротивлению, теперь же стали уговаривать их к переселению. Местные князья и дворяне, напуганные отменой крепостного права в России и беспокоившиеся, лишь о том, чтобы у них остались подвластные сословия и привилегии, в короткие сроки собирали свой народ к выселению.

Все эти фракции горцев, шли в фарватере плана, разработанного известными генералами[12]. План по очищению горной части от аборигенного населения, был согласован с турками.

В начале апреля 1864 года в гарнизоне началось движение. С Сухума стали прибывать по суше и по морю воинские части. Носились слухи о том, что война с горцами скоро закончится, и войска собираются для последнего похода перед её окончанием.

Также, все уже понимали, собранные части[13] должны выступить для окончательного покорения двух горных обществ ахчипсху[14] и айбуга[15] в стране Ахчипсоу[16]. Жителей Ахчипсоу, адыги северного склона и наше командование именовало медовеевцами.

Всем непокорные, отличающиеся духом воинственным, эти два общества до падения убыхов были с ними в тесной связи. С покорением их соседей, они практически одни остались наедине с нашими войсками. Сложная, закрытая гористая местность, где проживали эти общества, затрудняла их покорение до сегодняшнего дня. Вьючные тропы в их горные котловины шли через земли приморских джигетов[17] и высокогорное общество псху[18] (покорённое нами несколько лет назад).

Если в последний год дворяне Ахчипсху делали попытки для переговоров с нами, то айбуга решили обороняться до последнего. Как поговаривали прибрежные абазины, к такому решению их побуждали скопившиеся в их землях недовольные части покорённых горцев (в основном молодёжи). Поджигало пламя сопротивления и то, что жители Ахчипсоу искренне считали, будто бы в их землях зародилось «семя абхазства», что их земля является колыбелью абхазской чести и мужества. По понятию горных абазин, они были вправе делать набеги на своих соседей, потерявших и то, и другое, покорившись иноземцам.

В подразделениях, прибывшими в Гагры, было много так называемых «фазанов» — офицеров, которые до этого мирно служили в штабах и губернаторстве. Узнав о походе, они решили без особого риска и труда добыть себе «воинской славы», наград и поощрений. Так как война заканчивалась, то это был их последний шанс в этом преуспеть. Зная об этом их желании, офицеры и солдаты строевых частей косо на них посматривали и презирали.

Поход в страну Ахчипсоу — бой за гору Дзыхра — окончание Кавказской войны

Ещё во время сосредоточения войск, в расположение гарнизона со своим штабом прибыл командующий войсками в Абхазии[19]. 10 апреля в сторону мыса Константиновского выдвинулся конный авангард, за ним охраняемые линейными батальонами сапёрные и строительные отряды. Передовые части приступили к разработке вьючной дороги вдоль морского берега к реке Псоу. В этот же день, получив приказ и инструкции от батальонного доктора, я с младшим фельдшером Ю. Зуевым и тремя санитарами стал готовить лазаретный обоз. Завьючив походные палатки, провиант и аптечку, мы раздали каждому солдату по индивидуальному пакету с перевязочными бинтами. На следующий день в поход вместе со всеми частями выдвинулся и наш батальон.

За время перехода была одна незначительная стычка, в результате которой ранены были два солдата из сапёрной роты. Во время продвижения нам встречались идущие к побережью многочисленные группы джигетов. Абазины скапливались на морском берегу, в ожидании отправки в Турцию. Большая часть горцев состояла из низших сословий, оно больше всего и страдало в этом хаосе переселения. Многие солдаты и унтер-офицеры, видя плачевное состояние переселенцев, отдавали свою пайку старикам, женщинам и детям. Весна в этом году была тёплой, стояли жаркие дни. Находясь в заболоченной местности, в антисанитарии, среди джигетов начались лихорадки. Находя нужным им как-то помочь в этой беде, я через Порфирича уменьшил лазаретные запасы хинина более чем на треть. Там же на морском берегу, в ожидании скорого подхода кораблей, среди народных толп отдельно стояли кучки горских аристократов, окружённые своими семействами и слугами. Среди них нередко можно было увидеть женщин с кокетливыми зонтиками.

К 25 апреля наши части подошли к устью реки Псоу[20]. Не переходя реку войска стали лагерем. Рядом с устьем на морском берегу, турецкими и греческими торговцами был устроен импровизированный рынок. Как говорили солдаты: «Кому худо, а у кого мошна жмёт». На рынке продавался за бесценок абазинский домашний скот и нехитрый скарб, лошади и оружие. Причиной продажи было то обстоятельство, что на суда скотину не допускали. Лошадей перевезти могли себе позволить зажиточные дворяне, оружие перевозить было запрещено турецкими властями. Оплата проезда в Турцию осуществлялась за счёт казны Российской империи.

Разбив лагерь, на рынок устремились офицеры и нижние чины. К вечеру в наш лагерь Захар Порфирич привёл молодого абазина, ведущего за собой статного вороного коня и молодую рыжую кобылу. Порфирич на пару с абазином стали уговаривать меня купить или коня, или кобылу. В то время я был безлошадным, так как не считал это необходимостью. Куда в укреплении ездить на коне? После долгих уговоров я уступил и купил вороного, а так как цена за него была очень мала, я пожалел его хозяина и заплатил за него цену, которая была (по моему мнению) справедливой. Абазин радостно поблагодарил меня за этот поступок, поклонился и убежал, за ним побежал и мой санитар.

Не успев рассмотреть с солдатами приобретённого коня, я услышал сзади взрыв хохота. Оглянувшись, я увидел улыбающегося Порфирича, едущего верхом на рыжей кобыле, при этом на его ногах не было сапог. Побранив его за сапоги, на которые он поменял животное, я спросил, как он собирается дальше служить без сапог? И з