Оглавление

Глава 1. Сладкая гниль

Я узнаю труп по запаху корицы — именно такой был у сестры, когда она истекла кровью на моих руках три года назад.

Но это не она. Конечно, не она. Элис мертва. А этот труп — мужской, лет тридцати, в дорогом пальто с вышитым гербом Дома Вересков. Он лежит на полу заброшенной красильни, и его кровь уже смешалась с лужами фиолетового красителя. Выходит чернильно-синяя жижа, в которой отражаются лампы моего фонаря.

— Эйрис, ты застыла. — Голос Дорна звучит сбоку, глухо, как из бочки. Он натягивает перчатки, края которых прожжены кислотой. — Шевелись. У нас пятнадцать минут до обхода Стражи.

Я моргаю. Корица. Откуда здесь корица?

— Чувствуешь? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Чувствую только вонь и твою тягомотину. Работаем.

Дорн — мой напарник уже два года. Он груб, но он единственный, кто не пытался меня убить или трахнуть. В Эшпорте это почти одно и то же.

Я опускаюсь на корточки рядом с телом. Аккуратно, чтобы не оставить следов своих сапог — подошвы я специально набила грубой пробкой, она не повторяет рисунок. Пальцы в перчатках касаются воротника пальто. Герб Дома Вересков: перекрещенные ключ и кинжал. Значит, покойный — один из курьеров магической почты. Их убивают часто. Но не так.

Я откидываю воротник. Шея перерезана. Аккуратно, одним движением — так режут мясо опытные повара, или… чистильщики. Мои бывшие коллеги.

— Дорн, взгляни. — Я указываю на край раны. — Края оплавлены. Лезвие было зачаровано на жар. Это не обычное убийство.

Дорн подходит, хмурится, тяжело дышит — у него астма от дыма красилен. Он трогает рану кончиком своего ритуального ножа.

— Совет Семи не заказывал эту чистку. — Голос у него меняется. Становится тихим. — Эйрис, отойди от тела.

— Почему?

— Потому что это ловушка.

Он не успевает договорить. Глаза трупа открываются.

Они белые. Совсем. Без зрачков, как яйца всмятку. Из распоротой глотки вырывается не звук, а вибрация — низкая, на грани слышимости, от которой у меня начинает кровоточить десна.

Я падаю назад, задеваю лужу красителя. Холодная жижа заливает сапоги.

— Беги! — кричит Дорн, но его голос тонет в гуле.

Труп садится. Механически, как марионетка, у которой обрезали веревки, но она все равно двигается. И в этот момент я понимаю, что корицей пахнет не от него.

Корицей пахнет от меня.

Мои пальцы. Татуировки на правой руке — те самые блокираторы — начинают светиться тусклым оранжевым. Я никогда не видела их такими. Они нагреваются, впиваются в кожу, будто хотят вырваться наружу.

— У тебя дар, — выдыхает Дорн. И в его глазах впервые за два года я вижу страх. Не перед трупом. Передо мной.

— У меня ничего нет, — шепчу я. — Я чистильщик. Я уничтожаю магию, а не создаю.

— Ты создаешь только одну проблему на мою голову, — говорит он, но хватает меня за руку и тащит к выходу.

Сзади раздается хруст. Труп встает на ноги. Он поворачивает голову на сто восемьдесят градусов, и его белые глаза смотрят прямо на меня.

— Эйрис Вэрроу, — произносит он голосом, в котором смешались шесть или семь разных людей. Старики, дети, женщины. — Ты думала, что спрячешься в грязи. Но грязь помнит своих дочерей.

Я не знаю, кто это говорит. Но это знает мое тело — оно холодеет, будто наступила зима посреди октября.

— Кто ты? — выдавливаю я.

— Я тот, кого убила твоя сестра. — Мертвец улыбается. Из разреза на шее вываливается клочок плоти. — А потом воскресила. Спроси у нее, когда увидишь. Если, конечно, ты правда веришь, что она мертва.

Я слышу, как Дорн выстреливает из арбалета. Болт входит мертвецу в глаз, но тот даже не шатается. Только смеется. Тем же многоголосым хором.

— Выход сзади! — орет Дорн. — Я задержу!

— Ты с ума сошел?

— Я чистильщик третьего ранга. Мне все равно не дожить до пенсии. Беги, Эйрис. И найди, кто убил твою сестру на самом деле.

Я бегу. Не потому что я трусиха. А потому что если я останусь — умру, и тогда правда умрет вместе со мной.

Позади раздается хруст костей. Крик Дорна обрывается. Я не оборачиваюсь.

Вылетаю в заднюю дверь, в переулок, где воняет мочой и гнилой капустой. Дождь — как всегда в Эшпорте — льет так, что за две секунды я промокаю до нитки.

Прижимаюсь к стене, пытаясь унять дрожь. Смотрю на свою правую руку. Татуировки все еще светятся, но уже тусклее. Они будто… поют. Тихо, едва слышно. Мелодию, которую я не могу вспомнить, но которая знакома мне со дня рождения.

— Элис, — шепчу я в пустоту. — Что ты наделала?

И в этот момент у меня за спиной раздается голос. Не мертвеца. Живого. Низкий, насмешливый, с металлическими нотками, как лезвие о лезвие.

— У тебя проблемы, чистильщица. Две проблемы, если быть точным. Я и вон то, что сейчас выйдет из двери с твоим напарником на завтрак.

Я оборачиваюсь.

На крыше соседнего склада стоит мужчина. Лет двадцати семи. Длинные черные волосы мокрые, прилипли к лицу. На нем нет плаща — только кожаная куртка с нашивками Дома Терний (враги Совета Семи). В руке — кинжал, лезвие которого светится синим, как у трупа горело красным.

Я узнаю его по портретам в розыскных листах. Кайнан Векс. Самый опасный маг вне Закона. Изгнанник. Убийца. И мой личный кошмар — потому что именно его я должна была «чистить» два года назад, но провалила заказ.

Он улыбается. Криво, одним уголком губ.

— Привет, Эйрис. Я смотрю, ты все так же плохо кончаешь. — Он спрыгивает с крыши, приземляясь почти бесшумно. — Хорошая новость: я здесь не ради твоей головы. Плохая новость: ради того, что в тебе проснулось. А это, поверь, гораздо хуже.

Глава 2. Псы и тернии

Кайнан Векс смотрит на меня так, будто оценивает, насколько быстро я сломаюсь.

Я не двигаюсь. Спиной чувствую холодную стену переулка, животом — вибрацию от двери красильни, за которой что-то чавкает и переступает. Труп. Теперь уже не труп. Тварь, которая носит чужое лицо.

— Зачем ты здесь? — Голос не дрожит. Это я могу.

— Уже сказал. — Он прячет кинжал в ножны на бедре, но не расслабляется. — Твой дар проснулся. А когда у чистильщицы просыпается дар, это всегда воняет. — Он нюхает воздух. — Корица. Сладкая, приторная. Корицей пахнут только проклятия крови.

— У меня нет проклятий.

— У тебя нет своих. А вот сестра, кажется, расщедрилась. — Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно вскидываю руку с блокираторами, но он даже не моргает. — Расслабься, Эйрис. Если бы я хотел тебя убить, ты бы умерла ещё до того, как твой напарник успел обоссаться.

— Он не обоссался.

— Ну да. Просто захрустел. — Кайнан кивает на дверь. Там уже не чавканье, а тяжелые шаги. Медленные, как у ростовой куклы, которую накачали свинцом. — У нас три минуты, пока эта штука не выломала дверь. Я знаю безопасный маршрут до Нижних Галерей. Ты идешь со мной, или предпочитаешь стать закуской для воскресшего курьера?

— Почему ты мне помогаешь?

— Потому что я хочу найти того, кто убил твою сестру. — Он говорит это так спокойно, будто речь о погоде. — А без тебя — никак. Ты ключ.

Я могла бы спорить. Могла бы достать свой нож — обычный, стальной, без магии — и попытаться прирезать его прямо здесь. Но дверь красильни выгибается наружу. По ней проходят трещины, из которых сочится фиолетовый пар.

— Веди, — говорю я.

Он ухмыляется. Хватает меня за запястье — грубо, выше блокираторов, где кожа чистая. И тянет за собой вглубь переулка.

— Не отставай и не смотри назад. Твари этого типа видят движение. Если побежишь — поймут, что мы жертвы. Иди быстрым шагом, как будто мы просто два пьяных идиота, которые ищут, где бы облегчиться.

Мы идём. За спиной раздается треск — дверь падает. И следом — голос того самого хора:

— Эйрис… Вернись… Я ещё не доел твоего друга…

Кайнан сжимает моё запястье сильнее. Я не оборачиваюсь. Но краем глаза вижу, как его свободная рука чертит в воздухе знак — что-то вроде спирали, которая гаснет за секунду. Противомагический полог? В Эшпорте такое запрещено под страхом смерти.

— Ты идиот, — шепчу я. — Если Стража засечёт…

— Если Стража засечёт, мы оба умрём быстрее, чем эта штука нас догонит. — Он сворачивает в подворотню, где из стены торчит ржавая лестница. — Лезь первой.

Я лезу. Сапоги скользят по мокрым перекладинам, но я цепляюсь пальцами, подтягиваюсь. Сверху — крыша, залитая дождём, а дальше — провал между зданиями, перекинутый досками.

Кайнан забирается следом, легко, как кошка. На крыше он наконец отпускает мою руку. На запястье остаются красные следы.

— Теперь можем перевести дух. — Он садится на парапет, свесив ноги вниз. Под нами — та самая красильня. Из выбитой двери никто не выходит. Может, тварь застряла внутри. Может, питается останками Дорна.

— Ты сказал, что я ключ, — напоминаю я. — К чему?

Кайнан смотрит на меня. В темноте его глаза кажутся чёрными, но когда молния разрезает небо, я вижу — они серые. Как сталь.

— Твоя сестра Элис не была простой чистильщицей. Она была Плетельщицей. Слышала такое слово?

Нет. Я не слышала. Но от одного звука у меня начинает зудеть правая ладонь — там, где татуировки блокираторов самые плотные.

— Плетельщица может переплетать проклятия, превращая их в заклинания нового порядка. Это запрещённая магия, за которую Совет Семи сжигает на площадях. Твоя сестра работала на них, но втайне плела кое-что другое. — Он делает паузу. — Она плела тебя.

— Прекрати. — Я делаю шаг назад. — Меня не плели. Я родилась.

— Родиться — это просто выпасть из утробы. А стать неуязвимой для проклятий — это работа. — Кайнан встаёт. Теперь он возвышается надо мной, и дождь течёт по его лицу, как слёзы. — Ты думала, что просто чистильщица, которая убирает чужую магию? Нет, Эйрис. Ты — живой контейнер. Элис спрятала в тебе самое сильное проклятие, которое когда-либо существовало в Эшпорте. Проклятие, способное убить Совет Семи.

— И она погибла, — выдыхаю я.

— Или её убили, чтобы это проклятие никогда не проснулось. — Он наклоняется ближе. Я чувствую запах кожи, дыма и чего-то горького — полыни. — Но оно проснулось сегодня. Труп в красильне — не случайность. Кто-то знал, что ты придёшь. Кто-то активировал тебя. Вопрос — зачем.

Внизу раздаётся вой. Не собачий, не человечий. Тот, от которого хочется зажать уши и закричать.

Кайнан не реагирует. Он смотрит на меня, ждёт.

— Что ты хочешь взамен? — спрашиваю я. — Ты не благотворитель.

— Умная девочка. — Он кривит губы. — Я хочу, чтобы ты помогла мне уничтожить Совет Семи. Твоё проклятие — единственное оружие, которое может пробить их защиту. Ты даёшь мне доступ к своей силе, я защищаю тебя и помогаю найти убийцу сестры. Сделка?

— Нет.

Он не удивлён.

— Тогда я ухожу, и ты сама разбирайся с тем, что вылезет из твоего дара. — Он поворачивается к краю крыши. — Кстати, предупреждение: через три дня ты перестанешь контролировать даже дыхание. Корица начнёт идти изо рта. А потом ты просто лопнешь. Как переспелый фрукт. И проклятие разлетится по городу.

— Ты врёшь.

— Хочешь проверить? — Он не оборачивается.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Дождь заливает глаза, смешивается со слезами — или мне только кажется.

— Один месяц, — говорю я. — Ты работаешь на меня. Не я на тебя.

Он оборачивается. Улыбается. Такая улыбка бывает у людей, которые только что выиграли спор, который не начинали.

— Месяц. Идёт. — Он протягивает руку. Грязную, с обломанными ногтями. — Но первый шаг за мной. Завтра на рассвете мы идём к информатору, который знает, где пряталась Элис в последние дни. А сейчас — спи. Ты выглядишь так, будто тебя переехала повозка.

— У меня нет дома. Тварь, возможно, знает мой адрес.

— У меня есть убежище. — Он спрыгивает на соседнюю крышу, приземляясь почти бесшумно. — Не драм-клуб, но сухо и нет трупов. Идёшь?

Я иду. Потому что выбора нет. Потому что внутри, под блокираторами, что-то шевелится и поёт мелодию, которую пела мне Элис перед смертью.

И потому что где-то в глубине души я знаю: Кайнан Векс не сказал мне главного.

Он не сказал, кто именно убил мою сестру.

А я не спросила.

Глава 3. Кровь на подушке

Убежище Кайнана оказалось старым маяком на южной оконечности Эшпорта. Туда вела полуразрушенная дамба, которую во время прилива заливало по колено. Мы шли по ледяной воде сорок минут. Я молчала. Он тоже.

Маяк не работал уже лет двадцать. Внутри пахло солью, сухой плесенью и чем-то сладковатым — дурманом или сушёными травами. Кайнан зажёг масляную лампу, и я увидела: одна комната на первом этаже, лестница наверх, ржавый фонарь на крыше. В углу — матрас, накрытый серым одеялом. На столе — карты, пустые банки из-под тушёнки, три кинжала и человеческий череп, используемый как подставка для свечи.

— Роскошно, — сказала я.

— Мне нравится, что никто не жалуется на запах, — ответил он, скидывая мокрую куртку на пол. Под ней оказалась чёрная рубашка с закатанными рукавами. Я заметила шрамы на предплечьях — ровные, параллельные линии, как от бритвы. — Матрас твой. Я сплю наверху, у фонаря. Туалет в кустах за дверью. Вопросы?

— Ты доверяешь мне спать с ножом?

— Ты доверяешь мне спать в одном доме с тобой. — Он поднял лампу и пошёл к лестнице. — Мы квиты.

Я дождалась, пока его шаги затихнут наверху. Потом стащила сапоги — ноги промокли насквозь, кожа побелела, как у утопленницы. Села на матрас, обхватила колени.

Рука всё ещё светилась. Блокираторы пульсировали оранжевым в такт сердцу.

«Ты ключ».

Я не хотела быть ключом. Я хотела чистить проклятия, получать монеты и иногда пить дешёвое пиво в таверне «Сонный угорь» вместе с Дорном. Дорн, который сейчас лежит на полу красильни без позвоночника.

Я не заплакала. Чистильщики не плачут. Им выжигают слёзные железы на второй год обучения. Шутка. Но правда была близка.

Я легла, накрылась одеялом, пахнущим Кайнаном — дым, полынь, пот. И закрыла глаза.

Сон пришёл сразу.

Я стояла в коридоре нашего старого дома — того, который сгорел, когда мне было десять. Обои в цветочек, скрипучие половицы, запах маминых пирогов с капустой. В конце коридора горел свет.

Я пошла на него. Босиком. Пол был ледяной, но я не чувствовала холода.

Комната оказалась спальней Элис. Она сидела на кровати, поджав ноги, и расчёсывала свои длинные рыжие волосы — такие же, как у меня. Только у меня они сейчас тёмные от грязи и копоти, а у неё — огненные, живые.

— Элис? — позвала я.

Она подняла голову. Улыбнулась. Но глаза были чёрные. Не карие, как у неё при жизни. А чёрные-чёрные, без белков.

— Привет, маленькая, — сказала она голосом того самого хора из красильни. — Скучала?

— Ты мертва.

— Это никогда не было проблемой. — Она отложила расчёску. Встала. Подошла ко мне. Я хотела отступить, но ноги не слушались. — Ты привела его в наш дом, Эйрис. Пса Терний. Ты знаешь, сколько народу он убил?

— Он сказал, что поможет.

— Он сказал, что хочет уничтожить Совет Семи. — Элис коснулась моего лица. Пальцы были холодные, как рыба. — А знаешь, кем был Кайнан Векс до того, как стал изгнанником? Личным палачом Совета. Он резал таких, как мы. Он резал меня.

Я хотела закричать. Не получилось.

— Ты врёшь, — выдавила я.

— Проверь его левое предплечье. — Элис отступила на шаг. Её лицо начало плавиться, как свеча. — Там клеймо. Три буквы: С.Ш. — «Смерть шатунам». Так Совет клеймил своих убийц. А он носит это как медаль.

Она рассыпалась. Не в прах — в чёрных мотыльков, которые заполнили всю комнату, залепили мне глаза, нос, рот. Я задыхалась, билась в темноте, а они всё летели и летели.

— Не верь ему, — шепнул последний мотылёк перед тем, как я проснулась.

Я села на матрасе. Лампа догорела, в комнате было серо-синее утро. Дождь кончился, но ветер завывал в щелях.

Правая рука больше не светилась. Блокираторы остыли. Но внутри меня теперь поселилась вибрация — будто где-то под рёбрами жужжит пчела.

Я встала. Нашарила свой нож — тот самый, без магии, простой клинок из закалённой стали, который достался мне от отца. Сжала рукоять.

Наверх вели скрипучие ступени. Я поднялась почти бесшумно — чистильщиков учат ходить тише мышей.

Кайнан спал на голом полу возле фонаря, подложив под голову свёрнутую куртку. Во сне он выглядел моложе. Без своей циничной ухмылки — просто парень с тёмными кругами под глазами и шрамом над бровью.

Я опустилась на корточки рядом с ним. Аккуратно, не касаясь, отодвинула рукав его рубашки.

Левое предплечье.

Клеймо. Три буквы, выжженные грубым железом: С. Ш. Кожа вокруг сморщилась, как старая пергамент. Шраму было лет десять, не меньше.

Я замерла.

Сон оказался правдой.

Нож в моей руке дрогнул. Я могла бы полоснуть его по горлу — спящий не защитится. Он убийца. Он работал на Совет. Он, возможно, знал Элис. Или даже убил её.

Я занесла нож.

И в этот момент Кайнан открыл глаза.

Он не двинулся. Не вскочил. Не закричал. Просто посмотрел на лезвие в сантиметре от своей шеи и сказал хриплым со сна голосом:

— Если ты меня убьёшь, то никогда не узнаешь, почему твоя сестра на самом деле ненавидела маму.

Я застыла.

— Что?

— Элис ненавидела маму, — повторил он, не отводя взгляда от ножа. — И мама ненавидела Элис. А тебя они обе любили. Не потому, что ты была хорошей. А потому что ты была единственной, кто не знал семейного секрета.

— Какой секрет?

— Отодвинь нож. Я не буду драться с бабой, которая только что не спала всю ночь и видела кошмары. — Он медленно сел, не делая резких движений. — Пожалуйста, — добавил он. И это «пожалуйста» прозвучало так странно в его устах, что я опустила клинок.

— Ты работал на Совет, — сказала я. — Ты был палачом. С.Ш. — «Смерть шатунам».

Он не отрицал. Потёр левое предплечье, будто оно зачесалось.

— Мне было семнадцать. Мой отец продал меня Совету в уплату долга. Знаешь, как называется контракт, из которого нельзя выйти живым? — Он не ждал ответа. — Никак. Я просто вырезал тавро вместе с мясом, сбежал и три года прятался в канализации. Вопросы есть?

— Ты убивал невинных.

— Я убивал тех, кого Совет называл шатунами. Большинство из них действительно были прокляты. Некоторые — нет. — Он опустил глаза. Впервые за всё время. — Я не прошу прощения. Я просто говорю факты.

— Ты мог убить Элис.

— Я мог. Но не убивал. — Он поднял голову. Его серые глаза были пустыми, как выбитые окна. — Я знал твою сестру. Мы работали вместе три месяца. Пока она не попыталась убить меня первой.

— Зачем?

— Потому что она узнала, что я — сын того самого лорда, который уничтожил её первый ковен. — Он усмехнулся, горько и криво. — Твоя сестра была не дура, Эйрис. Она ненавидела всех, кто носил кровь Совета. А я ношу. По отцу. Даже если я его ненавижу больше, чем она.

Я села напротив него. Нож положила между нами, как разделительную черту.

— Почему ты не убил её, когда была возможность?

— Потому что она была похожа на тебя. — Он сказал это так, будто выплюнул косточку от вишни. — Упрямая. Глупая. И с большим сердцем, которое она прятала за ненавистью. Я не мог её убить. Я мог только сбежать.

Тишина затянулась на минуту. Слышно было только ветер и где-то далеко — крики чаек.

— Ты врёшь сейчас? — спросила я.

— Частично, — признал он. — Я не сказал, зачем она хотела меня убить. Потому что это связано с проклятием в тебе. И с тем, почему я не могу просто взять и использовать тебя как бомбу.

— А зачем ты меня используешь?

— Чтобы спасти свою шкуру. — Он встал, потянулся, хрустнув позвонками. — Когда проклятие в тебе разорвётся, оно убьёт всех магов в радиусе мили. Я маг. Я не хочу умирать. Поэтому мне нужно научить тебя контролировать дар, прежде чем ты взорвёшься. А для этого — найти тех, кто плел тебя. Тех, кто работал с Элис.

— Ты знаешь, где они?

— Знаю. Но сначала — завтрак. — Он спустился вниз, не глядя на меня. — У меня есть консервы и хлеб, который не заплесневел только потому, что плесень боится меня.

Я осталась сидеть наверху, сжимая нож.

Часть меня хотела верить. Часть — всадить лезвие ему в спину.

Но пчела под рёбрами зажужжала громче, и я вдруг поняла: Элис во сне сказала не всё. Она не сказала, кто именно убил её.

А Кайнан — сказал бы. Если бы я спросила прямо.

Я встала, сунула нож в голенище сапога и пошла вниз — есть заплесневелый хлеб и слушать дальше.

Глава 4. Свалочная ведьма

Информатор Кайнана обитал на Горбатой свалке — месте, куда даже крысы ходили только с оружием. Мы добирались туда два часа: сначала по затопленным тоннелям метро, где вода доходила до пояса, потом через пустырь, утыканный ржавыми арматурами, и наконец спустились в овраг, заполненный мусором на глубину трёх этажей.

Здесь пахло смертью. Не метафорически. Буквально — разложением, мочевиной, горелой пластмассой и ещё чем-то сладким, приторным, как цветы на похоронах.

— Она живёт в старом автобусе, — сказал Кайнан, показывая на покорёженный жёлтый корпус, наполовину утонувший в гнилых матрасах. — Не смотри ей в глаза дольше трёх секунд. Не бери ничего из её рук. И если она предложит угадать твою смерть — откажись.

— Почему?

— Потому что она всегда угадывает. И после этого ты живёшь с этим знанием. — Он постучал в дверь автобуса три раза. Пауза. Два раза. Пауза. Один.

Дверь открылась с визгом, будто кто-то резал кошку.

На пороге стояла старуха. Настолько старая, что невозможно было определить возраст — восемьдесят или двести. Её лицо напоминало печёное яблоко: морщины, морщины, морщины, и в них — глаза-изюминки, чёрные, живые, безумные.

— Кайнан Векс, — сказала она голосом, похожим на скрип несмазанной петли. — Привёл новую игрушку. Симпатичная. Блокираторы на руке. Чистильщица, да?

— Ейрис Вэрроу, — представился он за меня. — Сестра Элис.

Старуха замерла. Потом улыбнулась. Во рту у неё не было половины зубов, а оставшиеся были чёрными, как уголь.

— Сестра Элис, — повторила она. — Та самая сестра Элис. Входите. Чай будете? Нет, конечно, не будете. Никто не пьёт мой чай дважды.

Мы вошли.

Внутри автобус оказался библиотекой. Тысячи книг, свитков, листов бумаги — они лежали на сиденьях, висели на верёвках, свисали с потолка. В углу дымилась жаровня, на которой кипел чугунок с чем-то бурым и булькающим.

— Садитесь. — Старуха указала на груду подушек, которые, кажется, росли прямо из пола. — Рассказывайте, зачем пришли. Только быстро. Я сегодня жду важную смерть, не хочу пропустить.

Кайнан сел первым. Я — рядом, но на расстоянии вытянутой руки.

— Нужно узнать, где Элис прятала дневник перед смертью, — сказал он без предисловий. — Её последние записи. Место, куда она ходила в ночь убийства.

— Дневник, — протянула старуха. — Дневник, дневник. Плата будет особая. Не монеты. — Она посмотрела на меня. — Локон твоих волос, девочка. И одно воспоминание.

— Какое?

— О первой ночи, когда ты поняла, что осталась совсем одна. — Она улыбнулась беззубым ртом. — Не бойся, я не буду его использовать во вред. Я просто коллекционирую чужие потери. Это моя единственная радость.

Кайнан кивнул мне. Я вынула нож, отрезала прядь с затылка — волосы были грязными, спутанными, но старуха взяла их так бережно, будто золотую нить.

— А теперь — воспоминание, — сказала она. — Закрой глаза.

Я закрыла. И сразу провалилась.

Мне семь лет. Я стою на пороге нашего дома. Мама внутри собирает чемодан. Элис плачет на кухне, разбила чашку. Отец уже ушёл — навсегда, за год до этого.

— Я ненадолго, — говорит мама, не глядя на меня. — На пару дней.

Я знаю, что она врёт. Потому что пару дней назад она так же говорила Элис. А Элис ответила: «Ты просто ищешь повод сбежать от нас, потому что мы тебе мешаешь».

Мама уходит. Дверь закрывается. Я стою в прихожей, смотрю на свои босые ноги и жду. Жду час. Два. Три. Вечером приходит соседка и забирает нас к себе.

Мама не вернулась ни через пару дней, ни через неделю, ни через десять лет.

Это воспоминание. Оно не тяжёлое. Оно пустое, как комната, из которой вынесли всю мебель.

Я открываю глаза. Щёки мокрые, но я не плакала. Просто свалка сырая, наверное.

Старуха смотрит на меня с неожиданным уважением.

— Хорошая потеря, — говорит она. — Чистая. Без жалости к себе. — Она хлопает в ладоши. — Дневник Элис. Она спрятала его в склепе своей бабки. Кладбище Мёртвых Роз, участок семь, склеп номер три. Ключ — вот.

Она протягивает маленький железный ключ, покрытый зелёной патиной. Кайнан берёт его, не прикасаясь к пальцам старухи.

— Там есть ловушки? — спрашивает он.

— Были. — Старуха усмехается. — Но Элис умерла три года назад. Ловушки питаются жизнью хозяйки. Они давно сдохли. Осталась только одна.

— Какая?

— Самая простая. — Она смотрит на меня. — Правда. В дневнике ты найдёшь не только то, что искала. Ты найдёшь то, что искала твоя сестра. А это разные вещи. — Она отворачивается к чугунку. — Всё, идите. Мне нужно помешивать.

Мы вышли. Дверь автобуса захлопнулась сама собой.

На улице снова моросил дождь. Я глубоко вдохнула воздух свалки — после автобуса он казался свежим, как горный ручей.

— Она всегда такая? — спросила я.

— Ты про чокнутую или про ту, что платит воспоминаниями?

— Про ту, что знает слишком много.

— Она знает всё, — сказал Кайнан, пряча ключ во внутренний карман куртки. — Кроме одного: когда она умрёт. Поэтому и коллекционирует чужие смерти. — Он посмотрел на небо. — До кладбища час ходу. Успеем до темноты.

Кладбище Мёртвых Роз находилось на северном холме, где земля была такой каменистой, что могилы копали взрывчаткой. Когда-то здесь хоронили только аристократов, но после Чумных годов место забросили. Теперь розы, в честь которых назвали кладбище, одичали и превратились в колючие заросли высотой в человеческий рост.

Склеп номер три оказался небольшим гранитным саркофагом с выбитой на двери фамилией: Вэрроу.

— Это наша фамилия? — удивилась я.

— Твоя бабка была из обедневших дворян, — пояснил Кайнан, вставляя ключ в замок. — Элис любила здесь прятаться в детстве. Говорила, что среди мёртвых чувствует себя в безопасности.

Замок щёлкнул. Дверь открылась с протяжным стоном.

Внутри склепа было сухо и пыльно. Три каменных саркофага — бабка, дед и какой-то дядюшка, о котором я никогда не слышала. В углу, на маленьком столике, стояла шкатулка из чёрного дерева.

Я подошла, открыла.

Дневник.

Кожаный переплёт, потрёпанные страницы, замок сломан. Элис всегда была неряхой.

Я взяла его в руки. Он был тёплым. Странно — в склепе, где температура не поднималась выше пяти градусов, дневник хранил тепло живого тела.

— Открой, — сказал Кайнан.

Я открыла на первой странице.

Почерк Элис — крупный, нервный, с кляксами. Первая запись датирована семью годами ранее.

«Сегодня мне сказали, что я Плетельщица. Мама обрадовалась. Сказала, что теперь мы сможем вернуть отца. Я не хочу возвращать отца. Он бил маму. Но мама сказала, что выбора нет. Плетельщицы не выбирают, они плетут или умирают. Я выбрала плести.»

Я перелистнула дальше. Записи шли вразнобой, иногда с рисунками — странные символы, плетения, формулы магии, которых я не понимала.

«Я нашла способ. Проклятие, которое убьёт Совет Семи. Оно называется „Пепел матери“. Для него нужен живой контейнер. Чистый, не заражённый магией. Я знаю только одного такого человека. Я не хочу этого делать. Но если не я, то кто?»

«Сегодня я начала плести. Контейнер — моя младшая сестра. Эйрис. Она ещё ничего не знает. Я вплетаю проклятие в её блокираторы. Когда-нибудь они проснутся. Я надеюсь, что никогда. Но если Совет узнает правду о маме, мне придётся активировать Эйрис.»

Мои руки задрожали. Я читала дальше, быстро проглатывая строки.

«Мама жива. Я нашла её. Она прячется в Городе Сломанных Часов. Она работает на тех, кто хочет уничтожить Совет. Она сказала, что гордится мной. Впервые в жизни. Я чуть не расплакалась. Она дала мне задание — найти чертежи магической защиты Совета. Если я найду, мы сможем нанести удар. А Эйрис будет нашей бомбой.»

«Меня выследили. Псы Совета идут по следу. Я спрятала дневник в склепе. Если со мной что-то случится — найдите маму. Она закончит начатое. Эйрис, прости меня. Я хотела, чтобы ты жила обычной жизнью. Но ты никогда не была обычной. Ты — моё лучшее плетение. И моё самое большое преступление.»

Я закрыла дневник.

— Она жива, — сказала я вслух. — Моя мать жива.

Кайнан кивнул. Он не выглядел удивлённым.

— Ты знал, — поняла я.

— Знал. — Он сел на край саркофага, свесив ноги. — Но если бы я сказал сразу, ты бы не поверила. Нужно было, чтобы ты прочитала сама.

— Где Город Сломанных Часов?

— В пяти днях пути на север. Подземный город, построенный в руинах старой часовой фабрики. Туда не пускают чужаков. Но нас пустят. — Он посмотрел на меня. — Потому что твоя мать — одна из их главарей.

— Ты работаешь на неё?

— Нет. — Он покачал головой. — Я работаю на себя. Но наши цели совпадают. Она хочет уничтожить Совет. Я тоже. Элис хотела того же. — Он помолчал. — Но Элис погибла не от рук Совета.

— От чьих же?

Он встал. Подошёл ко мне, взял дневник из моих рук, аккуратно, как ребёнка.

— Её убил тот, кто боялся, что она раскроет тайну. Тайну, которую твоя мать скрывает даже от своих союзников. — Он заглянул мне в глаза. — Твоя мать знает, кто убил Элис. И возможно, это был не враг.

— А кто?

— Её лучший друг. — Кайнан сунул дневник себе в куртку. — Единственный человек, которому Элис доверяла больше, чем тебе. Я не знаю его имени. Но твоя мать знает.

Ветер завыл в щелях склепа. Дверь сама собой приоткрылась, впуская холодный свет угасающего дня.

— Мы идём к ней, — сказала я. Это был не вопрос.

— Мы идём к ней, — подтвердил Кайнан. — Но помни: она может не обрадоваться. Ты — её бомба. А бомбы не должны знать, что они бомбы.

Он вышел первым. Я задержалась на секунду, погладила холодный камень саркофага, где лежала бабка, которую я никогда не знала.

— Ты вплела меня в свою войну, Элис, — прошептала я. — Теперь я доплету за тебя.

И пошла за Кайнаном в дождь.

Глава 5. Искры в темноте

Город Сломанных Часов находился на севере, в пяти днях пути через Перегоревший лес. Кайнан сказал, что дорога опасная — там водятся не только дикие звери, но и патрули Совета, которые прочёсывают окраины в поисках беглых магов.

— У тебя есть оружие? — спросил он, когда мы покинули кладбище.

— Нож.

— Этого мало. — Он вытащил из-за пояса второй кинжал и протянул мне рукоятью вперёд. — Держи. Зачарован на холод. Если вонзишь в тварь, она замедлится на пару секунд.

Я взяла кинжал. Лезвие было синеватым, и от него исходил едва заметный пар.

— Я не умею драться двумя.

— Научишься. Или умрёшь. — Он улыбнулся своей обычной кривой улыбкой. — Третий вариант — взорвёшься раньше. Но это мы как раз поп