Оглавление

1. Море — наша любовь и беда
2. ПРЕДИСЛОВИЕ
3. Истоки
   1. Дальневосточное детство
   2. Детские игрушки
   3. КЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ СТАТЬ? (Школьное сочинение)
4. МОРЕХОДКА
   1. Поступление
   2. Санька
   3. Козлик
   4. Феноменальная карьера
   5. L’Amour
   6. Первая любовь
   7. Королевич Елисей
   8. Совхоз Ватутино
   9. Обычный рейс
   10. Остров Русский
5. РАДИСТ
   1. Марконя
   2. Чернышевский
6. Моряк на берегу
   1. Сорок лет спустя
   2. Каботажные рейсы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Выбор морской карьеры для островитянина представляется вполне естественным. Морской прибой ежедневно обрушивает свои пенные валы на скалы почти у порога твоего дома. Кажется, там, на горизонте, гонимый вечерним бризом, в любую минуту может появиться белоснежный парусник, который унесёт тебя в далёкие страны, к неведомым архипелагам, сулящим серьёзные опасности и необыкновенные приключения.

Всем этим были наполнены мои школьные годы, когда я зачитывался «Островом сокровищ» Роберта Луиса Стивенсона, «Пятнадцатилетним капитаном» Жюля Верна, «Тружениками моря» Виктора Гюго, «Морскими рассказами» Константина Станюковича, приключениями капитана Головнина. Эти книги до сих пор остаются в моей памяти знаковыми. Шансы стать моряком по причине слабости здоровья были небольшими, если не сказать эфемерными. И только неукротимая вера в своё предназначение и железная воля помогли преодолеть все препоны, чтобы достичь заветной цели.

Жизнь моряка оказалась не совсем такой, как она описывалась в приключенческих книгах, но, впрочем, романтики и приключений в ней было более, чем достаточно. Хотя этот морской период составлял относительно небольшую долю в моей беспокойной жизни, но именно он остался в памяти, как наиболее насыщенный интересными людьми и яркими событиями, достойными описания в отдельной книге. Там было немало, как романтических, так и подлинно трагических страниц, которые потом много лет вспоминаешь и переживаешь многократно, перед тем как заснуть.

Впервые я написал свои «Морские повести и рассказы» и издал отдельной книжкой для своих друзей-моряков к сорокалетию нашего выпуска из Сахалинской мореходки, когда находился очень далеко от них, в чужой стране, на другом полушарии. Затем мы встречались, вспоминали свои молодые годы с оттенками радости и грусти, поскольку многих из нас к тому времени было недосчитать, а следы других затерялись на бескрайних просторах нашей Родины. К пятидесятилетнему юбилею выпуска мы твёрдо знали лишь о двенадцати сокурсниках, из которых трое пережили инсульты, зато трое других всё ещё выходили в море.

26 августа 2019 года

Истоки

Дальневосточное детство

О военной компании отец никогда не вспоминал. Некоторые скупые сведения я сохранил лишь из разговоров мамы, которая во время военных действий Советской армии в Манжурии успела побывать там в завершающей их части. Конечно тяготы войны, её кровь, зверства и людские потери в войне с Японией, ни в какой мере, не сравнимы с теми, что имели место на Западе. Победа над Германией во многом уже предопределила главный результат этой войны на востоке, и многие считают, что наши войска прошли по территории Манчжурии победным маршем. Это справедливо лишь отчасти. Наши войска, всю войну стоявшие в запасе на восточных рубежах, не имели опыта проведения военных операций в гористой местности, поэтому горы под огнём противника преодолевались нелегко. Топливо танкам доставлялось самолётами. Однако, перевес в технике и опыте боевых действий частей, прибывших с хападного фронта, был столь значителен, что наиболее активная часть боевых действий составила менее двух недель.

Отец был командиром минометного взвода. Хотя миномёты стреляют, как правило, навесным огнём из закрытых позиций, на войне возможно всякое, и отец получил легкое ранение.

После войны он прослужил в армии недолго, шли массовые сокращения времён хрущёвской оттепели. Оставляли только кадровых военных, получивших полноценное военное образование и имевших значительный опыт боевых действий, а всех, наскоро окончивших офицерские курсы за три месяца, демобилизовали. Дело это понятное: стране нужно, так или иначе, переходить на мирные рельсы, поэтому бывшие танкисты становились трактористиами или шофёрами, артиллеристы — бухгалтерами. Вот мой отец и закончил бухгалтерские курсы, поскольку умел быстро проводить в уме сложные вычисления.

Осели они в городе Облучье, где у моей мамы жили братья и её собственная мать. Старший брат Иван был на ответственной должности в дистанции связи железнодорожного управления. Туда отец и устроился бухгалтером. Способности у него были, и он быстро продвинулся до главного бухгалтера, часто ездил с инспекционными поездками по филиалам этого управления.

Были, однако, две проблемы. Первая состояла в том, что в семье долго не было детей. Тогда они взяли из детского дома Анечку трёх лет от роду. Только долго насладиться семейным счастьем не удалось. Родная мать этой девочки, запойная пьяница, в минуты просветления озаботилась вдруг вернуть себе дочку. Понятно, что в детском доме ей отказались говорить, где девочка. Каким-то неведомым образом эта мамаша узнала адрес и однажды нагрянула в Облучье. Родители мои оба были на работе, а дочку оставили с бабушкой. Каким образом эта пьянчуга умыкнула дочку, мать моя никогда не упоминала. Придя с работы они бросились её искать. Сначала посетили детдом, где им сказали адрес, по которому когда-то жила непутёвая мамаша. Когда родители, наконец, нашли этот дом, было уже поздно. Пьянчуга-мать, будучи в разобранном состоянии, решила искупать дитя, посадила её в ванну, а на печке в чугунке грелась вода, чтобы обмыть ребенка. Ничего не соображая, мамаша и вылила весь этот чугунок с кипящей водой в ванну. Сварила, в общем, ребёнка. Умерла Анечка в страшных муках.

Пережив эту трагедию, через год родители взяли в детдоме рыженького смышленого мальчика четырех лет, которого звали Санькой. Проказник был с детства, но для мальчишки это считается нормальным. Через год появляется свой первенец, которому дают имя Женя, а еще через год появился на свет и я. На этот раз ждали девочку, даже имя подобрали — Валя. Вот так семья стала, наконец, полной — три сына росли.

Со второй проблемой было посложнее. Отец мой был человеком общительным, много читал, играл на гитаре и мандолине, обладал неплохим тенором и был душой любой компании. Собирались вечерами то у одних друзей, то у других, выпивали, пели песни, танцевали под патефон, вспоминали войну, поднимали тосты за погибших друзей и родственников. Мать же росла в многодетной крестьянской семье, окончила лишь трёхмесячные курсы учителей и немного поработала в глухих селах по программе ликвидации безграмотности у крестьян. Нигде, кроме Манчжурии, побывать не успела, потому и вспомнить в разговорах было нечего. По этой причине компании она не любила, предпочитая заниматься появившимися детьми.

Так отцу временами приходилось в компаниях появляться одному, а мать тем временем нервничала. Живо представляя, как он там играет на гитаре или танцует с хохочущими подозрительными девицами. Понятно, что по возвращении отца из гостей закатывались скандалы. Тогда отец уходил гулять назло, чтобы не слышать криков и брани. Стал напиваться и приходить заполночь, а потом и вовсе образовалась чисто мужская компания собутыльников-фронтовиков. Мать же не нашла ничего лучше, как ходить по парткомам и профкомам с требованием: «Вы власть, верните семье мужа». Это уже ничем хорошим кончиться не могло — нашла коса на камень. Отца сняли с должности. Он из гордости уволился и перевёлся бухгалтером в один из филиалов железнодорожного управления, который располагался не очень далеко от Облучья.

Вот с этого места, с города Тырмы начинаются мои детские воспоминания. Мы прожили там три года. Хорошо помню, что мы держали кроликов, я любил кормить их клевером. Здесь же получил первые впечатления о жестокостях жизни. По какой-то неведомой мне причине, после того, как крольчиха принесёт детёнышей, их следовало сразу же забирать у неё, иначе крол начинал их придушивать или даже поедать. Здесь же познакомился с соседями, у которых были дочь Нина и сын Адик. Нина была постарше меня, да к тому же девчонка, поэтому я дружил с Адиком. Это был воспитанный и аккуратный еврейский мальчик, который заметно картавил. Мы же с братьями были босяками в самом исходном значении этого слова, то есть три сезона в году бегали босиком, росли и взрослели на улице. Дрались и курили с местными пацанами, когда купались на речке. Там была полная демократия, и затянуться из самокрутки давали каждому желающему, даже таким соплякам, как я. Но Адик, видимо, что-то воровал у родителей — может быть варьенье, а может и деньги. За это его регулярно пороли, отчего он громко орал, явно рассчитывая на театральный эффект для соседей: «Мамочка, не бей меня. Я больше никогда-никогда не буду. Только не бей!».

Отец мой продолжал пить, и ему грозили уволить по статье 47в, а однажды предложили: «Сейчас реализуется программа партии по развитию отдаленных районов Заполярья и Дальнего Востока. Или ты завербуешься на три года, или мы тебя уволим по статье». Выбор был небольшой, и отец выбрал Сахалин. Ему выдали подъёмные, мы собрались всем семейством, кроме бабушки — она тогда уже умерла. Сели на поезд, заняв купе целиком, и поехали по Транссибирской магистрали до Владивостока. Ехали долго, почти неделю. Нам с братьями это путешествие очень понравилось. Всё было в первый раз в жизни. Сердце замирало, когда поезд втягивался в очередной тоннель и становилось совершенно темно, а тоннелей этих было немало. На больших станциях поезд стоял подолгу, можно было купить горячей варёной картошки, хлеба и овощей.

Владивосток был настоящим Вавилоном. Свободных мест на скамейках вовсе не было. Сложили в кучу чемоданы, сидели верхом — так надёжней, не украдут. Отец ушел за билетами на пароход, а мать вместе с нами сидела на чемоданах. Напротив на скамейке, заложив ногу за ногу, сидел прилично одетый молодой мужчина. Чтобы как-то скоротать время, мать разговорилась с ним, сообщив, что мы едем на Сахалин, на новое место работы и жительства.

— А Вы где живёте, где Ваш дом? — спросила она.

— У меня три дома, — ответил мужчина.

— Как это, три?

— В самом деле, три: вокзал, базар и милиция. На вокзале я ворую, на базаре продаю, а в милиции частенько ночую. Так вот и живу — ни тебе забот, ни хлопот.

Мать побледнела, окинула испуганным взглядом чемоданы и замолчала. Ей даже в голову не пришло, что человек этот мог просто разыграть словоохоливую и недалёкую бабу с узлами и детишками.

Через сутки мы всходили по трапу на пароход, который должен бы доставить нас в порт Корсаков на Сахалине. Эта часть путешествия мне с братьями показалась ещё интереснее — нас ждали настоящие приключения, возможно даже с пиратами. Билеты у нас были самые дешёвые, третьего класса. Каюты, соответствующие этим билетам, располагались ниже ватерлинии, поэтому там не было иллюминаторов и было очень душно. Впрочем, мы в этой каюте практически не бывали, поскольку самое интересное происходило на палубе. Оказывается, существуют так называемые палубные билеты, которые ещё дешевле, чем наши. Палубные пассажиры сильно напоминали цыган. Они расстилали тюфяки прямо на палубе, тут же спали и ели. Чемоданов у них не было. Только заплечные мешки и котомки, в которых никаких ценных вещей, по определению, быть не могло, поэтому воров они не боялись — сами прихватывали, что плохо лежит.

Отец большую часть времени проводил в ресторане, который правильнее было бы называть столовой по качеству неприхотливой еды, но там стоял биллиардный стол, а в баре подавали вино и пиво. Мы с братьями весь световой день играли на палубе, в каюту спускались только на ночлег. Зато мама сразу после отхода судна от причала лежала, не поднимая головы, только стонала и «травила» содержимое желудка в цинковый тазик. Дело в том, что в Охотском море меньше трёх баллов волнения практически не бывает, а нас прихватывало и до шести-восьми баллов. Так мы путешествовали около трёх суток, и когда сходили в Корсакове, мама едва держалась на ногах от слабости.

Затем мы купили билет на поезд до города-порта Поронайск, куда у отца было назначение. Ещё сутки ехали на поезде, с любопытством взирая через окно на мелькающие сосны и берёзки. Сахалин — это почти целиком гористый остров. Железная дорога идёт, большей частью, вдоль побережья, поэтому в окне открывались либо морские пейзажи, либо сопки, поросшие смешаным лесом.

Поронайск оказался довольно оживлённым городом, только очень грязным. Главными предприятиями здесь были цементный завод и целлюлозно-бумажный комбинат. Завод был круглосуточным генератором серой пыли, так что вывешенное на просушку бельё собственно белым уже быть не могло. Комбинат был таким же круглосуточным генератором вони, но к ней за неделю-другую привыкаешь, и далее уже не замечаешь вовсе. Зато комбинат производил очень качественную мелованую бумагу, которая целиком шла на экспорт через порт, где стояло множество иностранных торговых судов. Кроме того, в окрестностях было несколько рыбных колхозов, поэтому вонь от комбината в порту перебивалась запахом свежей рыбы и гниющих морских водорослей, выбрасываемых на берег штормовыми приливами.

В Управлении отца направили бухгалтером… на местный пивзавод. Мама охнула, но путей отступления уже не было. Впрочем, проработал он там недолго, что-то около полугода, а потом его перевели в военный посёлок Леонидово. Но я слегка забегаю вперёд. В Поронайске я пошел в первый класс. Здесь уже начались приключения, которые многое изменили в моей жизни. Я сильно простудился, будучи непривычен к сырому, промозглому климату, который типичен для острова. У меня оказалось двухстороннее воспаление лёгких, а поскольку мест в больнице не было, мама носила меня на уколы на своём плече, завернув в байковое одеяло, как в кокон.

После курса лечения, я продолжал надрывно кашлять, и мне поставили диагноз — осложнение, бронходенит. Не знаю, это ли обстоятельство повлияло или опасения матери относительно влияния пивзавода на увлечения отца, но она настояла, чтобы нас перевели куда-либо подале от моря. Так мы оказались в Леонидово, что в двадцати восьми километрах от Поронайска. Туда можно добратьсся по железной дороге до станции «Олень», но проще местным автобусом, который ходил два раза в сутки.

В Леонидово стояла дивизия, в которую входили танковый полк, артиллерийский, мотопехотный и полк морской авиации. Немногочисленное гражданское население работало в качестве обслуги этой дивизии в магазинах, школах, Доме Офицеров и банно-прачечном комбинате. В последний и был переведён отец главным бухгалтером.

Практически весь жилой фонд этого поселка и всех остальных в южной половине Сахалина был построен японцами. Типовые одноэтажные дома, сложенные из серого кирпича, строились на двух хозяев, с капитальной стеной посредине и раздельными входами с противоположных торцов. Число комнат внутри квартиры было условным, поскольку двери были только у бани, туалета и между холодной и тёплой частями жилого пространства. В средней части Сахалине японцы зимой не жили, используя эти дома лишь в тёплое время, как у нас используют дачи. Поэтому приехавшие сюда русские, первым делом, по периметру здания устраивали завалинки, засыпая их шлаком или опилками, иначе зимой тепло в здании было не удержать. В холодной части дома держали дрова и уголь, поскольку отопительный сезон здесь составляет около полугода.

Тёплая часть при японцах представляла единое прямоугольное помещение, которое на «комнаты» разгораживалось передвижными ширмами, сделанными из реек и оклееными папиросной бумагой. Вселяющиеся русские тут же начинали делать дощатые стены, разделяя пространство на привычные нам комнаты. Туалет был стандартный, солдатского типа с выгребной ямой, поэтому зимой там было достаточно холодно. Интересной была баня. В небольшой комнатке кирпичом выкладывался низкий фундамент, на который водружался огромный чугунный или медный котел, под которым разжигался медленный огонь. В котел наливалась вода, и после её согревания моющийся залезал в котёл сверху. Там он сначала распаривался, как в ванне, а потом мылся. Поскольку русский человек мыться в котлах не привых, он рядом с котлом сооружал полок, а котёл использовал только в качестве ёмкости для горячей воды.

Зимой нередко выпадало столько снега, что дома после снегопада оказывались полностью погребены под снежными массами, только трубы торчали поверх. В таких случаях, утром, прежде всего, нужно было спрессовать снег при попытке открыть наружную дверь, а потом окапываться, утрамбовывая снег по сторонам прохода.

В посёлке был свой центр, точкой отсчета которого служил Дом Офицеров. Он же был и культурным центром. Отсюда в сторону станции шла дорога, по правой стороне которой после того, как минуешь станцию, располагались авиаторы, затем пехота и артиллеристы. Танковый полк стоял в самом конце этой линии, а напротив него слева располагался стрелковый полигон. Все полки были огорожены заборами в два с половиной метра, имели КПП (контрольно-пропускной пункт) и ворота для проезда техники. На территории каждого полка был свой солдатский клуб. Поскольку солдаты ходят в кино бесплатно, туда не слишком сложно было проникнуть и пацанам.

В посёлке были две двухэтажных школы — в центре и на окраине танкового полка. Поскольку наша семья поселилась на окраине, в эту окраинную школу я и пошел в первый класс. Школа эта была начальной, а центральная давала полное среднее образование. Туда же пошли и мои браться — Женя во второй класс, а Санька в третий. После уроков мы не торопились возвращаться домой, а направлялись в спортгородок танкового полка, заодно посматривая, нет ли сегодня фильма в солдатском клубе. Летом мы целыми днями пропадали в полках либо на полигоне. Обедали в солдатских столовых. Там была пища для настоящих мужчин — как правило, гречневая или перловая каша — намного вкуснее, чем дома. Домой приходили только ночевать, но родители смотрели на это совершенно спокойно.

Приключения мои начались прямо с первого класса. Поздней осенью лужи покрывались льдом, и на переменках мы катались по этому льду на ботинках или сапогах. Как-то раз, сильно разогнавшись, я споткнулся и упал на выставленную вперёд правую руку. Почувствовал боль, но на морозе она была терпимой. На уроке учительница обратила внимание на мой бледный вид и, осмотрев руку, которую я прятал под крышкой парты, тут же отправила меня в госпиталь, где мне наложили гипс. Первоклашки в это время осваивали азы чистописания, выводя палочки и крючочки в тетрадях-прописях. Я так наловчился писать эти крючочки левой рукой, что после снятия гипса была целая проблема заставить меня писать правой, как положено нормальному советскому ученику. Писать левой в школе было категорически запрещено. Тут дело было ещё и в том, что писали мы стальными перьями. При этом важно было не просто правильно отобразить контур буквы, но изобразить её под правильным наклоном и с правильным нажимом, когда вертикальные движения пера должны оставлять более жирный след, чем соединительные линии, а переход между жирной линией и тонкой должен быть непременно плавным. Пиша левой, я делал наклон букв в противоположную правильной стороне. Позже я узнал, что каллиграфические муки у китайцев несравнимо больше, чем у советских детей.

Как только меня переучили сносно писать правой рукой, случилась «вторая часть мармизонского балета». Наш поселок и несколько других окрестных снабжались электроэнергией от Поронайской ТЭЦ. Поскольку в Поронайске было несколько предприятий, которые днём потребляли значительную часть этой энергии, в районе семи часов вечера происходило переключение режима работы ТЭЦ с дневного на вечерний. При этом лампочки в домах мигали, и частенько свет гас на полчаса, а то и более. Во всех военных госпиталях, клубах и казармах на этот случай были предусмотрены дизельные генераторы, а в домах у всех наготове стояли керосиновые лампы.

В тот злополучный вечер родители пошли в кино, а мы с братьями остались дома. Телевизоров тогда не было, мы обычно читали книжки или тайком от родителей покуривали отцовские папиросы. Тут, главное, было вовремя услышать скрип калитки и руками разогнать дым, прежде чем войдут родители. Иногда нас застукивали, давали подзатыльники и говорили «правильные слова» о вреде курения. Слова, понятно, не оказывали решительно никакого воздействия, а подзатыльники вовсе не воспринимались как нечто обидное — скорее как напоминание не хлопать ушами.

У всех пацанов в посёлке было немало ценных армейских вещичек. К таким относилась, например, офицерская линейка из целлулоида, которую можно купить в любом магазине военторга. Там же продавались погоны, значки и эмблемы разных родов войск. В этот вечер в руках у меня оказалась такая линейка, которая имеет множество прорезей, чтобы рисовать на тактических картах обозначения танков, орудий, пулеметов. Когда погас свет, мы сняли стекло у лампы, чиркнули спичкой, зажгли фитиль и поставили стекло на место, подкрутив сбоку уровень пламени, чтобы было достаточно светло и, в то же время, фитиль не коптил.

Все братья уселись за столом вокруг лампы, и я подумал: «Как, интересно, будет плавиться линейка от пламени лампы или нет?». Вопреки моим ожиданиям, линейка не стала плавиться, а вспыхнула ярким огнем, который сразу же лизнул мою ладонь правой руки. Я же, вместо того, чтобы бросить линейку, стал размахивать ею, надеясь потушить пламя. Однако, от моих движений пламя вспыхнуло ещё ярче от притока кислорода и охватило всю нижнюю часть руки. Боль была столь сильной, что я в ужасе подскочил к ведру с холодной водой, стоявшему на лавке, и сунул в него руку. Боль на мгновение притихла, но, стоило вынуть руку из воды, она начинала полыхать с новой силой. В это время хлопнула входная дверь, и в сенях послышались звуки снимаемой обуви. Это родители вернулись из кино.

Я юркнул под одеяло на своей кровати и затаился, решив, что родители меня непременно накажут за эту мою шалость. Чтобы вытерпеть адскую боль, я навалился всем телом на пылающую руку. Так боль казалась чуть слабее. Однако, долго лежать неподвижно не было сил, и я ворочался, сжав зубы от боли. Когда мать обратила внимание на мое странное поведение, и мне пришлось вытащить руку из-под одеяла, ладонь и тыльная часть кисти были покрыты сплошными волдырями от ожогов. Мать тут же приложила тряпочку, смазанную маслом, и отец отнёс меня в госпиталь. Там мне поставили диагноз: ожог кисти второй степени, сделали протитивошоковый укол и перебинтовали пракую руку до кисти. Через три дня я пришел в школу с рукой на перевязи. Ожог заживал более месяца, и я снова писал палочки и крючочки левой рукой. После снятия повязки переучиваться писать правой оказалось ещё сложнее, и я сразу же переходил к использованию левой, как только учитель не смотрел на меня. Так я и остался левшой на всю жизнь. Писать кое-как правой я всё же научился, но кидать камни, пилить ножовкой и рубить топором до сих пор могу только левой.

Детские игрушки

«Про войну будут детские игры

с названьями старыми,

и людей будем долго делить

на «своих» и «врагов»…»

В. С. Высоцкий

В посёлке стояла дивизия, и гражданских лиц почти не было, не считая корейцев, численность которых составляла около половины населения. Остальные были — офицеры и их семьи. При дивизии имелся банно-прачечный комбинат, куда нашего отца определили главным бухгалтером. Как и во всяком поселке, здесь была одна главная улица, вдоль которой и располагались полки: сначала танковый, затем артилеррийский, пехотный, а позднее еще добавили полк дальней морской авиации. Остров, вплоть до перестройки, как и Владивосток, считался погранзоной, и попасть сюда гражданскому человеку было непросто. Поселок наш пересекала горная речка Леонидовка, на левом берегу которой жило корейское население, а на правом стояла дивизия. Корейцы, среди которых могли быть японцы и китайцы (мы все равно не смогли бы их различить), считались потенциальными осведомителями иностранных разведок, и нередко по поселку ходили слухи, что тот старик, который собирал по помойкам бутылки и здорово гадал бабам по руке, оказался японским полковником и резидентом разведки. По отношению к советской власти корейцы не определились, паспортов не имели, в государственных организациях не работали, а жили продажей на рынке овощей с огородов. В огородничестве же они были великими спецами, поскольку для того, чтобы вырастить, например, помидоры в этой полосе требовалось немалое искусство, ибо солнца летом явно не хватало для из вызревания. Каждый кустик огурцов или помидоров они накрывали специальными колпачками из папиросной бумаги, защищая растения от сырого морского ветра. Как только показывалось солнышко и стихал ветер, колпачки открывались, а с заходом солнца или с началом ветра — закрывались. Так вот целыми днями и работали они, согнувшись в три дуги, на своих огородах. Только один кореец работал фотографом, но бабы говорили, что и фотография у него частная, а не государственная, хотя это и не предусматривалось законом. Был ещё один, работавший парикмахером. Потом, в начале шестидесятых вышло им постановление принять советское гражданство или уматывать в свою Корею. Но время шло, немногие уехали, а большинство так и продолжало жить без паспортов.

Мы жили на окраине поселка, рядом с танковым полком. Жилые дома, общей численностью около сорока, располагались вдоль трех улиц, соединенных буквой «П». В центре возвышалась школа — единственное двухэтажное здание в этой части поселка. Полк был обнесен высоким забором и имел два КПП, через которые нас, пацанов свободно пропускали, поскольку на территории воинской части находились магазин Военторга и клуб. Однако, для удобства жителей, а также в соответствии с русскими традициями со стороны жилых домов в заборе была проделана дырка, которою пользовались не только пацаны, но и офицеры, опаздывающие на работу. К приезду различных комиссий эту дыру заделывали, но вскоре она появлялась снова, так как удобства пользования ею были очевидны для всех. По другую сторону от домов, сразу за улицей возвыщались земляные валы, которые окружали с трех сторон стрельбище. От окна нашего дома до открытого конца стрельбища было не более ста метров, поэтому мы всегда были в курсе происходящих там событий.

Посередине стрельбища был насыпан ещё один вал, который разделял его на две равных площадки: одна для стрельб из обычного стрелкового оружия, а другая — для обучения наводчиков-танкистов. Вторая половина интересовала нас меньше. Там стоял танк с неработающим двигателем. Зато башня вращалась, пушка и оба пулемента были исправны. Рядом с этим неподвижным танком была проложена узкоколейка длиной около ста метров. По ней бегала тележка с облегченной танковой башней наверху. Тележка приводилась в действие электрической лебёдкой, установленной в конце рельсов и соединенной с тележкой стальным тросом. На эту часть полигона нас не пускали, считалось опасным. Да и во время стрельб здесь было не более двух десятков человек.

Гильзы от снарядов после стрельб увозили на склад. Так что разжиться чем-либо интересным здесь, казалось, не удастся. Для охраны этой техники на стрельбище дежурили посменно по два солдата, которые чаще всего просто дрыхли в отрытой внутри земляного вала землянке. В холодное время там у них дымилась буржуйка, растапливаемая соляркой. Вскоре мы подружились с этими солдатиками, таскали из дома им чего-нибудь съестного или ворованные у родителей папиросы. Они нам дарили холостые и боевые патроны, разрешали лазить по технике, смотреть в перископы, крутить ручки.

Через пару месяцев мы были уже почти экспертами по вооружению Советской Армии. Вот патрон побольше. Он подходит к винтовке и СКС — самозарядному карабину Симонова. Патрон поменьше калибром 5,45 — это от автомата Калашникова АКМ. Совсем короткий, как бы обрезанный — от пистолета Макарова, а тонкий и удлиненный — от пистолета Стечкина, который, как и знаменитый Маузер, имеет деревянную кобуру-приклад и значительную прицельную дальность. Если конец гильзы обжат в гармошку — это холостой патрон, он только шум производит при стрельбе. Опять же пули. Они разные. Пистолетные пули с закругленным концом. Остальные — с заостренным. Простая пуля имеет медную оболочку и свинцовое заполнение. Бронебойно-зажигательная пуля со стальным сердечником, медный её кончик маркирован чёрно-красным цветом, зажигательная — красным, с тяжёлой пулей — жёлтым, повышенной мощности — чёрным. Есть ещё трассирующие пули, используемые для пристрелки в ночное время. Эти самые интересные, их кончик маркирован зелёным цветом. По сути — это маленькие ракеты. Такую пулю можно отделить от гильзы, просто расшатав ее достаточно энергично пальцами. Потом осторожненько забить её молотком в какой-нибудь чурбан, совсем неглубоко, чтобы только держалась. Затем зажигаешь спичку и держишь ее у хвостовой части пули. Секунд через пять-десять ракета начинает действовать, выбрасывая факел искр.

На другой части полигона, где стреляют из обычного оружия, намного интереснее. Здесь не следует спешить. Нужно подождать, когда солдаты отстреляются, и смело подходи:

— Дядь, хочешь я почищу твой автомат?

Офицеры в это время где-то в сторонке обсуждают результаты стрельб, заполняют какие-то карточки. Солдатам не жалко. Кругом расстелены фланелевые тряпочки, на которые выкладываешь жестяные баночки с двумя горлышками. В одной половине баночки щёлочь для снятия порохового нагара, в другой — оружейное масло. Мы нормативы по разборке оружия знаем, поэтому разбираем за считанные секунды, соревнуясь между собой. Солдаты покуривают рядом, присматривая, чтобы мы не спёрли чего. Здесь-то мы и начинали закладывать основы своих коллекций военных трофеев. После стрельб мы тщательно осматривали огневые рубежи. В грязи и под листьями нередко можно было найти боевые и холостые патроны. Сначала-то мы даже пули и отстрелянные гильзы собирали, но когда счет нашим трофеям пошел на килограммы, мы прониклись, что эти несерьезные забавы только для малолеток. Я в то время ходил во второй класс, а братья — в третий и четвертый.

Нашему военному образованию способствовало следующее событие. Вскоре после нашего приезда в штабе пехотного полка случился пожар, а было это в декабре. Деревянное здание штаба сгорело быстро и без хлопот. Понятное дело, спасали в первую очередь знамя части, металлические сундуки с казной, секретными документами, карты — да мало ли чего полезного может храниться в штабе. А уж такая мелочь, как уставы строевой, гарнизонной и караульной службы и наставления по стрелковому делу — просто выбрасывались через окна в снег. Ясно, что кого-то наказали, но для нас этот пожар был просто праздником, ибо из снега мы натаскали домой кучу ценной литературы. Брали по десятку экземпляров, потом обменивались между собой недостающими книжками. Книги эти, кстати, практически не пострадали, поскольку стоял небольшой морозец, и снег был сухой. Уставы мы капитально проработали, не наизусть, конечно, но знания отложились попрочнее, чем по арифметике — потому что интересно. Главное же ценностью были наставления по стрелковому делу. Эти знания были наиболее прочными: тактико-технические данные оружия, его устройство, приёмы сборки-разборки, частичной и полной, смазка и многие другие чрезвычайно полезные вещи. Язык простой и понятный и, главное, всё с подробнейшими картинками. Вы возьмите пацана, который не жил в военном посёлке, — сможет он нарисовать, скажем, РПД — ручной пулемет Дегтярёва — так, чтобы марка узнавалась явно? Вот, и я говорю: не сможет. А у нас любой пацан мог нарисовать. Да и чего там рисовать, бери соответствующее «наставление» и обводи картинку, наложив лист бумаги сверху.

Гораздо выше этих книжек у нас ценились комплекты цветных плакатов с изображениями формы одежды военнослужащих различных родов войск Советской Армии, стран Варшавского договора и войск потенциального противника. Тут были всё — рядовые (краснофлотцы), сержанты (старшины), младший и старший офицерский состав, а также генералы и адмиралы. Опять же формы одежды бывают: №3 — повседневная для работ и учений. №2 — для несения караульной службы и увольнений и №1 — парадная. С другой стороны, бывает летняя и зимняя, а также полевая и для специальных условий, скажем, в пустынях, где страшная жара. На отдельных плакатах изображались нашивки, шевроны, петлицы, эмблемы родов войск. Сами понимаете, что имея такие сокровища, мы покрывали страницы своих школьных тетрадок вполне профессиональными изображениями батальных сцен. Если уж я изобразил, скажем, танк «Тигр», то даже последний двоешник не спутает его с «Пантерой» или «Фердинадом». Но самыми ценными у нас считались справочники по вооружению стран потенциального противника. У нас с братьями таких было три — по танкам, стрелковому вооружению и артиллерии. Вообще-то их было гораздо больше, но полного комплекта не было ни у кого. Папаня Витьки Сквирского был зенитчиком, поэтому у Витьки был классный справочник по иностранным самолетам. Папаня Вадика Мурадяна был начальником снабжения и тылового обеспечения, значит, Вадик мог иметь любой справочник, но Вадик играл на скрипке и серьёзным пацаном не считался. Всё же у него был довольно редкий справочник по военным кораблям стран НАТО, поэтому Вадика терпели и почти никогда не били.

Потом этот справочник у него выменял мой хороший дружок Генка Переяславцев. Генка играл на аккордеоне, у него было что-то не совсем в порядке с сердцем, а пользовался у всех уважением среди нас потому, что имел очень ценный в наших глазах талант. Он умел мастерить. В принципе, мы тоже все чего-нибудь умели, но то, что выстругивал и выпиливал Генка просто потрясало всех своей точностью и аккуратностью. Вместе с ним мы делали модели военных кораблей, стараясь воспроизвести мельчайшие детали, отражённые на картинке в справочнике. У меня, правда, терпения было гораздо меньше генкиного, поэтому мои модели казались приличными только в сравнении с моделями других пацанов, но до его моделей не дотягивали весьма серьёзно.

Вершиной же нашего творчества были, конечно, пистолеты. Казалось бы, эка невидаль — сделать пистолет. Да любой пацан минут за двадцать выпилит ножовкой и выстругает пистолет. Это так. Но это будет просто пистолет, у которого есть ручка, ствол и спусковой крючок. Если пистолет хороший, у него будет еще предохранительная скоба (тонкая работа), затвор, мушка, в лучшем случае, предохранитель с рычажком перевода на автоматическую стрельбу. То, что мы делали — это уже настоящее искусство. Берётся хорошая сухая доска без сучков. Какое дерево? Чем тверже, тем лучше — точнее будет модель, не будет сколов. Твёрдость дерева для обработки не помеха, потому что кухонного ножика мы не используем, работаем лобзиком и острыми стамесками. Но сначала на хорошо отструганную поверхность доски наносится точный чертёж изделия из справочника. Сделаешь небрежно, приблизительно — дерьмо в конце и получишь. Когда отточенным по-штурмански карандашом твердости 5Т нанесёшь все необходимые линии — это уже произведение искусства. Можно часами любоваться, ибо пистолет уже объёмно виден в доске, как прекрасная статуя в глыбе необработанного мрамора. Теперь, не спеша, пройдёшься лобзиком по контуру, отпилив всё лишнее, возьмешь результат в руки и ощутишь вес. Далее наша работа напоминает работу археологов, которые кисточками сметают пыль с окаменевших скелетов или разбитых чаш. Стамесочкой стёсываешь грани, выбираешь пазы, делаешь плавные закругления. Одно неверное движение, и мушку срежешь. Наконец, всё выточено, теперь самая утомительная часть — полировка, сначала грубыми шкурками, потом все тоньше. Самое приятное — следующий этап — покрытие чёрным лаком, тут главное, чтобы не было подтёков. После того, как лак высохнет, деревянную поверхность от металла с трёх шагов не отличишь. Щёчки должны быть обязательно накладными, поскольку у настоящего пистолета они делаются из дерева и по цвету отличаются от металла. Наносишь диагональную штриховку, покрываешь тёмно-жёлтым лаком и приклеиваешь. Теперь всё. Генка себе первый пистолет сделал марки ТТ, а мне больше понравился из справочника американский пистолет «Шток» с удлинённым стволом — настоящий шпионский.

Чтобы лучше было понятно, какого качества были наши изделия, приведу случай, который произошел со мной. Спустя два дня, как я сделал свой пистолет, да ещё сутки сушил его, вытащил его на божий свет и играюсь себе во дворе, страшно гордый. То прицелюсь в брата, то в собаку: «Пуф-ф!». А напротив нас жил милиционер-осетин, круглый, как колобок. Он в это время брился во дворе, приставив зеркало к рукомойнику. В это зеркало он и увидел меня с пистолетом. Я не успел ничего понять, как он со страшным криком: «Стоять! Ни с места!», с выпученными глазами и одной выбритой щекой оказался рядом со мной и вырвал у меня из рук моё оружие. Тут только он сообразил, что это деревяшка, сунул пистолет мне в руки и пробормотал: «Нэлзя так шютить, сынок».

Чего-чего, а оружия на Сахалине хватало. Уже в самом конце войны отсюда выбили японцев. По-моему, особо ожесточённых сражений тут не было, но следов войны было предостаточно. Соседние поселки, например, назывались Гастелло, Боюклы и Смирных, в честь героев, да и наш поселок Леонидово был назван в честь Леонида Смирных, а до этого он назывался Олень. Название это осталось за железнодорожной станцией. Оставшееся со времен войны оружие свозили на оружейные свалки прямо в тайге. Свалки эти, опутанные колючей проволокой, никем не охранялись, и оружие там потихоньку ржавело. Тем не менее, там можно было найти немало интересного. Поскольку у всякого оружия прежде всего смазывается ствол изнутри и казённая часть, где ходит затвор, ржавеет оружие неравномерно. У нас, например, с братьями был авиационный пулемет с ребристым стволом и японская винтовка «Арисаки» с плоским штыком. Слава богу, что к ним не было патронов, а то мы бы точно попробовали пострелять. Снаружи наше оружие было в меру заржавевшим, но внутренние поверхности стволов и все движущиеся части были в идеальном состоянии. Мы их регулярно смазывали, и они приятно клацали при передергивании затвора. Реально на оружейн