существует такой прием, срабатывающий в девяти случаях из десяти: если хочешь, чтобы разговор был совершенно откровенным, притворись идиотом. Собеседник моментально проникнется к тебе презрением и начнет выкладывать такое, чего никогда не сказал бы человеку хоть чуть-чуть соображающему.
4 Ұнайды
Секретарша взглянула на него со стоическим смирением монаха первых лет христианства, которого нечестивые язычники уже поволокли на костер.
4 Ұнайды
К пяти часам Дима Мамаев совершенно точно знал, что человек в неприметных «Жигулях» делает то же самое, что и сам Дима, – наблюдает за аптекой.
1 Ұнайды
Только душно было не по-осеннему. Наверное, придется все же купить кондиционеры. Конечно, по старинке, с открытым окошком приятнее, но жара давит, угнетает, не дает работать и думать. Он плохо переносит жару.
Срок для мужчины был уже назначен.
Пистолет он отверг, хотя, купленный заранее, он лежал у него в столе, ожидая своего часа.
Нет, пистолет – это слишком просто и незамысловато. Он хочет, чтобы это не было так быстро. Чтобы потребовало усилий. Чтобы его жертва не умерла мгновенно и безболезненно – вздох, а выдоха уже никогда не будет.
Ему нужно, чтобы тот человек не просто умер, а умирал. Пусть недолго, пусть всего несколько секунд, но ему-то он скажет, кто заставил его платить по счетам. Давней ошибки он не повторит. Этот умрет не просто так. Этот умрет, твердо зная, за что.
Именно поэтому он не поручил это дело никаким исполнителям, готовым за деньги на все. Он должен сделать это сам, исправив то, что он когда-то не доделал.
И зажить дальше веселой счастливой жизнью.
Он глубоко и радостно вздохнул.
За запертой дверью послышались шаги, и дорогой, любимый, единственный голос, ради которого он был готов на все, спросил озабоченно:
– Почему ты не спишь? Тебе же нужно отдыхать! Ты знаешь, который час?
– Иду-иду, – отозвался он с нежной готовностью. – Ложись скорее.
Он поправил штору на распахнутом окне и задвинул ящик стола, в котором лежал короткоствольный израильский пистолет с глушителем и моток обыкновенного капронового шнура, который продается в любом хозяйственном магазине.
Понедельник начался дождем.
Дождь шел всю ночь, и к утру весь город был мокрым, холодным и нахохлившимся, как воробей, переживший зиму.
Жара последних дней лета почти заставила уверовать в то, что невозможное возможно и осень, задержавшаяся где-то по дороге, еще не скоро вспомнит о Москве и спешно начнет наверстывать упущенное.
Не тут-то было.
Осень прибыла точно по расписанию, прихватив с собой дождь, туман и северный ветер. И сразу стало видно, что она и не собиралась нигде задерживаться и давно уже в городе – со старых лип в скверике напротив густо и обильно сыплется листва, клены уже совсем пожелтели, озябшие от ветра капли нервно дрожат на стеклах, и впереди только холод, дождь, короткие дни и ранние сумерки…
«Уеду, к черту, в отпуск», – сердито решил Сергей, глядя в окно на залитый дождем серый асфальт больничного двора. Прикрываясь мокрым плащом, под окнами наискосок пробежал санитар Дима, толкая перед собой белую больничную тележку. Полы его халата тоже были мокрыми.
Что это за климат? Шесть месяцев в году зима, а все остальное не поймешь что – то предзимье, то предлетье какое-то. Только-только придет тепло, только-только расслабятся и успокоятся замученные зимними стрессами люди, и снова – дождь, холод, ветер… Жди теперь еще полгода следующего предлетья. Настоящее лето в этих широтах бывает раз в двадцать лет.
«Точно, нужно в отпуск уехать, – обрадовавшись собственному решению, подумал Сергей. – Бог с ней, со школой, что там они пропустят, первый и третий кл
е помер…
– Попробуй, – сказал Игорь задумчиво. – Попробуй
Она сразу же позвонила, как только вошла в квартиру. Андрея дома не было.
По-моему, он ревнует и завидует, но есть там и еще что-то, я пока толком не понял, что именно… – Андрей машинально потер руку. – По словам отца и брата, Ирина в ту ночь им не звонила, хотя с моей точки зрения, это совершенно естественная вещь.
– Может, – покладисто согласился Юрий Петрович. – Вполне. Только если он отдает себе отчет в том, что делает, и не совершает никаких непростительных глупостей. А все мы отлично знаем, какие глупости ты способна совершать….
– Ну, папа-а-а! – завыла Дашка, и на глаза ей навернулись слезы. – Ты до конца жизни будешь меня попрекать, да?! До конца жизни, да?! Ну и уйду я от вас, живите как хотите, только я тоже человек, я тоже хочу жить свободно… – Она уже рыдала и по-детски вытирала щеки. Юрию Петровичу было ее жалко. – Замуж выйду и уйду, это же невозможно!
– Дарья! – прикрикнул Юрий Петрович и взглянул на Юлю. Она молчала, по опыту зная, что в диалоги отец – дочь лучше не встревать, но Юрий Петрович увидел то, что она демонстрировала всем своим видом, хоть и молча: она полностью на его стороне, и это придало ему уверенности.
– В общем, так, – сказал он, поднимаясь из кресла. – Ты едешь с нами, и точка. То кольцо, о котором ты соловьем разливалась, – покупай, денег я дам. И больше никаких ссор сегодня. Я устал, у нас проблемы на работе…
Дашка повсхлипывала еще для порядка и закрепления у отца чувства вины, но ускакала в свою комнату очень веселая – кольцо стоило совершенно неприличных денег, и выманить их у отца просто так ни за что не удалось бы. Бедный папочка, он думает, что вертит ими как хочет, а на самом деле это еще очень большой вопрос, кто кем вертит…
– Что за неприятности? – спросила Юля, когда Дашка хлопнула дверью в свою комнату. Она всегда принимала или делала вид, что принимает живейшее участие в делах мужа.
– Да так, – сказал Юрий Петрович вяло. Он подошел к бару и налил себе виски. Плюхнулся в кресло и стал массировать ноющую коленку. – Нужно Борису звонить…
– Ого, – произнесла Юля с тревогой. – Ничего себе…
Она знала, что это означает. Крайнюю степень важности.