Оглавление

УБЕЙ В СЕБЕ ДЬЯВОЛА

Глава I

Чистый, прозрачный после дождя воздух работал как линза, выталкивая на середину улицы два новых здания.

Около них, в ярком свете солнца, на фоне старых городских домов, сияла ненастоящая, наглая чистота.

Ровный асфальт, жалкие зелёные проплешины газона, вздувшиеся почки немногих деревьев — всё это создавало иллюзию ухоженного мира.

Рядом, извиваясь, разбегались узкие вонючие улочки — кривые коридоры между покосившимися домами.

На огромной территории, огороженной забором из металлических прутьев, ровными рядами стояли с десяток машин.

Открылся шлагбаум, и под ним на площадку въехал дорогой автомобиль. Он двигался медленно, водитель искал место.

Выбрав свободный пятачок, автомобиль увереннее прибавил газ, но тут же дёрнулся и замер. Место было занято стаей голубей, расхаживающих по асфальту.

Птицы переваливались с лапы на лапу, встряхивали головами, вытягивая сизые шеи.

Сквозь ровный шум мотора, если прислушаться, прорезался частый, сухой стук — голуби били клювом об асфальт.

Автомобиль медленно приближался, но птицы не замечали его, продолжая свой размеренный променад. Вздрагивали, изгибали шеи — будто старались свернуть их сами себе.

Железный монстр подполз вплотную. Вместо того чтобы разлететься, голуби лишь нехотя, по одному, подпрыгивали, взмахивали крыльями и отступали на шаг, уступая натиску непонятного существа. Без тени страха.

Машина остановилась. Из неё вышел Семён Светлов. Он встал и окинул взглядом птиц, отступивших всего на метр. Переводил взгляд с одной на другую, пока не оглядел всех.

Птицам не мешало соседство машины. Так же равнодушно они отнеслись и к человеку, удостоившему их вниманием. Продолжали клевать невидимые крупицы, поцокивая коготками.

В окне второго этажа, в кабинете Семёна, вырисовывался неподвижный силуэт человека со скрещёнными на груди руками. Тот тоже наблюдал за голубями, заворожённый.

Взгляд иногда притягивает вода или огонь. Его же манили эти птицы.

«Стальные нервы. Или просто глупость», — подумал он.

За его спиной в кабинете висела сплошная стена табачного дыма. Время от времени сквозняк из открытой форточки шевелил уже не голубое, а серое, мутное облако. Спёртый воздух, словно призрак, выписывал кренделя.

В кабинете в разных углах сидели несколько человек.

Один из них — краснолицый и упитанный Алексей Рязанцев. Его налитые щёки пылали, как половинки спелых томатов, готовые лопнуть.

Когда-то он был компаньоном Семёна. Разногласия, а точнее — желание Рязанцева быть свободным, положили конец их партнёрству.

Семён считал, что рынок требует жёсткого руководства, а не работы «по старинке».

Теперь Рязанцев был одним из мелких поставщиков Семёна. В остальном отношения оставались прежними.

Его офис был в соседнем кабинете. На правах старого друга Семён не брал с него арендной платы.

По сути, в работе мало что изменилось, кроме одного: исчезла былая зависимость Рязанцева, а вместо неё пришла его финансовая обязательность.

Никаких отсрочек по платежам, как раньше, теперь не было. Хочешь дешевле — деньги вперёд. Такие рабочие моменты обоих устраивали.

Тарас, рыжий и коренастый очкарик, был нынешним компаньоном Семёна и владел тридцатью процентами акций.

В руководство компанией он не лез. Был умелым исполнителем, выполнявшим поставленные задачи. Не устраивал интриг и пресекал любые попытки обойти шефа. На предложения конкурентов не велся. Хорошо знал дело и, кажется, был доволен жизнью.

Крупная челюсть и тонкие губы в серьёзных разговорах придавали ему властный вид — полезный для защиты интересов компании.

Сейчас он просматривал документы, отстукивая карандашом по столу. Время от времени вставлял в общий разговор меткую фразу своим чётким выговором.

Эдик Светлов, младший брат Семёна. Светловолосый и голубоглазый модник. Безвкусный и не понимавший границ дозволенного, он напоминал Муху-цокотуху.

Его искусственность в поведении уже не считалась пороком — лишь чрезмерной угодливостью. Но с посторонними он менялся до неузнаваемости. Как любой мелкий человек, он состоял из мелочей, что и было его сутью. Таких, как знали деловые люди, быстро распознавали и отторгали.

По настоянию родителей этот самоуверенный бездарь работал в компании брата. Семён, не споривший с родителями, в конце концов уступил. Взял он и отца-пенсионера, назначив его мелким директором.

Тот воровал по мелочам со своего же склада, но при этом имел лицо человека высшей порядочности. Зато мог работать с утра до ночи. Видимо, в этом был для него свой резон.

Пока брата не было, Эдик восседал в его кресле, примеряя на себя роль главы компании.

Возле окна, как старый холостяк, стоял одинокий стул. Возле него — Андрей Философ.

Прозванный так за глаза. Вслух так не называли. Разве что для уточнения: «Какой Андрюха?» — «А, Философ!»

Андрей Филосов был закадычным другом детства Семёна. Из тех, чьё досье лучше не изучать при свете дня.

Сейчас он стоял спиной ко всем и смотрел в окно. К компании и бизнесу он не имел никакого отношения. Кредо этого на вид успешного человека (хотя его истинное положение было загадкой) — любая работа, лишь бы не работать. И он с этой задачей справлялся успешно.

В этот момент все, развалившись на стульях, со скептическими улыбками слушали историю Рязанцева. О том, как он в составе профессионального коллектива выступал в Греции на Международном фестивале народного танца.

— Туристы с острова Левкада и окрестностей стекались вечерами на представление, разнообразя отдых созерцанием симпатичных участниц из разных стран.

А к полуночи все артисты, как и все остальные, высыпали на променад вдоль моря, шляясь из одного переполненного клуба в другой. Но иногда они надевали национальные костюмы, и тогда их радостно узнавали приезжие.

Рязанцев повернулся к слушателям лицом и старательно делился воспоминаниями, словно был на сцене Театра одного актёра.

— Фестиваль… — словно вступительным словом он приковал внимание слушателей и замолчал, мысленно возвращаясь в тот вечер. — Сумерки. Площадь забита людьми. Софиты ярче солнца. За кулисами — то напряжение, когда нутром чувствуешь, как воздух сотрясается от ожидания. Всё, выход. Следующий. Следующий… — Он сокрушённо закачал головой, изображая упадок сил. — А мы… — Рязанцев набрал в грудь воздуха, — так накануне напились, что плавно перешли в утро, похмелились, дотянули до обеда и… — он закрыл глаза, ставя точку в той пьянке, — только потом легли спать.

Как опытный рассказчик, он сделал паузу.

— Через несколько часов — концерт, — Рязанцев сделал испуганное лицо, — а у меня словно кости от мяса отделились. Печень, почки, селезёнка трясутся, как холодец. Двигатель, как говорят водители, троит.

Разыгрывал или нет, но он, кажется, действительно побледнел.

— Я как подумаю о танце — меня в пот бросает. А выходить надо. Всё, думаю, пропало. И вот наш выход. Все разминаются, подходят к кулисам. А я стою, ни жив ни мёртв. Сердце колотится. — Рязанцев приложил руку к груди. Рука вздрагивала в такт его словам. — Тук, — его рука дёрнулась. — Жду следующего. Тук-тук, — комментировал он.

— Волосы дыбом. Понимаю: умру. Умру на сцене, а не хочу.

Лицо рассказчика исказила гримаса мученика.

— Цепляюсь за жизнь. — Он замер.

— Слышу: нас объявляют. Разобрал только: «Ансамбль народного танца „Калинка“». Да ещё «Россия».

Оглядев слушателей, Рязанцев сделал вид, будто что-то ищет. Никто не сомневался: он пересказывал всё в той же последовательности, в какой пережил.

— Смотрю — передо мной человек с плакатом на тонкой палке выходит. Написано: Russia. Я все силы собрал и машу ему: иди сюда, да-да, подойди! — Указательный палец повторил то подзывающее движение.

— Он не понимает. Таращится на мой палец. А мне-то что? Я у него из рук — хвать плакат! И говорю: всё, иди. Потом отдам. Станцуем только.

Вышли на сцену, а я — краешком, да в сторонку. Встал с самого края, перед зрителями. Весь в поту. Мокрый, хоть выжимай. Перед собой плакат выставил, лицо кирпичом сделал, никого не вижу, не слышу. Уперся взглядом в безоблачное греческое небо и думаю: «Пусть что хотят делают, не сойду».

А мне из группы кричат, к совести взывают. Наглецом обзывают. А всё равно — хороводы водить, скакать — без меня. Я сделал что мог. За жизнь уцепился. Я потом двое суток ни с кем из нашей группы не разговаривал. Вот как тяжело было!

Послышался тяжёлый вздох, будто от тяжкого похмелья. Рязанцев воспроизвёл его так точно, что сомнений не оставалось: он запомнил этот момент навсегда.

Стоявший у окна Андрей Философ, наблюдавший за голубями, повернулся вполоборота и вклинился в рассказ, ни на кого не глядя:

— Хорошего человека сразу видно. Его, можно сказать, чувствуешь. Так природа устроена.

Все перевели на него взгляд. Произнеся это, он словно отстранился.

«К чему бы это?» — промелькнуло у присутствующих.

Андрей отошёл от окна, налил в чашку кипятка, бросил пакетик чая. Медленно помешивая сахар, обратился к Эдику Светлову:

— Не засиживайся. Вот главное твоё достоинство на сегодня. Тогда и будущее разглядишь, и развитие получишь.

Тарас поднял глаза и согласно кивнул. Он перелистнул страницу в папке и добавил:

— Кто понял жизнь, тот не торопится, — и улыбнулся, взглянув на Андрея.

Фраза принадлежала тому. Все это знали. Но как умело и своевременно Тарас ею воспользовался. Его глаза блеснули хитро, заговорщицки.

Эдик Светлов, самый молодой из присутствующих, прилежно дослушал. Возражать не стал. Лишь сунул в рот тонкую сигарету «Вирджиния Слимз» и вытянул губы, чтобы прикурить. Имея меньше опыта, но желая идти в ногу, Эдик сказал, придавая разговору деловитость:

— Всё же удача должна быть. Без неё никуда. Везенье, удача и фарт, как хочешь назови, обязательное условие успеха. Андрюх, ты как считаешь?

Он повернулся к Андрею, ища поддержки.

— Ведь в жизни каждого человека хоть раз, но шанс даётся. — Он сделал паузу. — Вот понять его, разглядеть — самое трудное. Без ума тут не обойтись.

Он сказал это таким тоном, словно ум, который он имеет в виду, у него-то как раз и имелся.

В наступившей тишине Эдик медленно выпустил струю дыма, считая, что фраза удалась. Теперь ждал ответа, как задумчивый шахматист.

Андрей не торопился. Обведя всех взглядом и увидев ожидание на лицах, он принялся обдумывать слова с видом знатока, ведающего цену своим размышлениям.

— Да, без сомнения, удача должна быть, — начал он. — Но тот редкий шанс, когда она снизойдёт, всё-таки даётся тому, кто делает больше попыток. Чем больше попыток, тем чаще неудачи. С ними приходит опыт. А везенье — фактор. Удел энергичных. Или с первой попытки, или с десятой. Но хватит ли сил до неё дотянуть? До десятой!

В коридоре послышались шаги. Под ногами заскрипел ламинат.

Андрей подошёл к Эдику и, потрепав, несильно надавил ему на плечо.

— Мух не ловишь — не будет тебе везенья.

С этими словами в кабинет, поскрипывая паркетом, вошёл прихрамывающий Семён Светлов.

Он выглядел бодрым и свежим. По очереди поздоровался со всеми. В комнате наступило оживление, словно на раскалённые камни плеснули водой. Возможно, потому, что пришлось встать и поприветствовать шефа.

Эдик Светлов в волнении сорвался с кресла, которое ему не принадлежало. Увидев свободный стул, он сдвинул его в сторону и бережно уселся на краешек, выпрямив спину. Неловкость играла на его лице чем-то девичьим, покусившимся на взрослость.

Удивлённый Тарас сухо, по-деловому спросил:

— Что хромаешь?

Все замолчали, чтобы не переспрашивать. Семён устроился в нагретое братом кресло, отрегулировал высоту, всем видом показывая досаду из-за пустой траты времени.

Возникшая пауза послужила ему дополнительным аргументом.

— В футбол играл, — сказал он спокойно, но со сожалением добавил: — Опять мениск. С армии мучает. Никак не соберусь к хирургу. Всё, в последний раз. Надо вырезать.

Он посмотрел на Андрея Философа, пытаясь убедить его в своей решимости. Мол, не вру. Действительно в последний раз.

Глава II

Прошло немного времени. Семён настраивался на рабочий лад. После выходного он притрагивался к предметам на столе, поправлял, сдвигал — ритуальное действие хозяина. Наконец он закончил и, убедившись, что его слушают, негромко сказал:

— Зачем я просил всех собраться? — Он посмотрел на каждого. — Произошёл инцидент. Сейчас расскажу, вот только мысли в порядок приведу.

Он выложил из портфеля толстую папку и ещё пару мелочей. Снова переложил что-то на столе, поводил руками, подвигал локтями — видимо, чтобы успокоиться. Продолжил:

— Через полчаса Жора Казино подъедет.

Он потянулся за чашкой. Эдик, заметив неуклюжее движение, подскочил с подобострастным видом.

— Сиди, сиди, я сделаю. Сколько сахара?

Семён, не глядя на него, ответил:

— Четыре.

Тарас, не дожидаясь конца, вклинился:

— Сень, я не вижу ноутбуков. Куда делись? Ни моего, ни твоего.

На что тот мрачно ответил:

— Я по этому поводу и попросил собраться. — Недобрая гримаса искривила его лицо.

— Мы все здесь друг друга знаем. Жора, которого между нами зовут Казино, вчера вечером снял с охраны здание, зашёл в кабинет и взял ноутбуки, из салона вынес телевизор. Позвонил мне поздно, рассказал, мотивируя тем, что взял вещи вместо невыданной зарплаты. Он замолчал, проверяя, всё ли сказал.

— Через полчаса Жора приедет объясниться.

Тарас в недоумении нарушил наступившую тишину:

— Стоп! А мой зачем взял, если у него претензии к тебе?

Он вопросительно посмотрел на Семёна. И, словно открещиваясь от общей проблемы, запричитал:

— Мне наплевать, что он думает. Также наплевать на все его объяснения. Я не принимаю. У этого человека, для меня постороннего, есть ключи от здания и офиса. Ему оказали доверие без моего согласия.

Тут же он вспомнил все детали.

— Сем, ты с ним на дружеской ноге. Я на веру, от тебя, — он сделал ударение, — принял условия его порядочности.

Он уставился в потолок и говорил так, словно накипело и наконец представился случай высказаться.

— Если у