кітабын онлайн тегін оқу  Судебный случай. Вопросы права в классической литературе

ВОПРОСЫ ПРАВА В КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

ISBN 978-5-907982-71-0

Перевод с английского, французского

и чешского языков

Художник Иван Иванов

Предисловие Д. И. Дедова и Д. Г. Шустрова

Мораль, этика и право часто служили основой для глубоких художественных обобщений в литературном творчестве, отражая сложную, противоречивую действительность общества. Уникальные истории классической литературы, представленные в этом сборнике, позволяют изучить различные стороны права и юридической практики, помогают лучше понять мотивы противоправных действий, пороки и недостатки правосудия, призванного блюсти закон и охранять справедливость, в преломлении к судьбам персонажей литературных произведений.

© Д. И. Дедов, Д. Г. Шустров, предисловие, 2026

© В. Денисова, иллюстрации, обложка, 2026

© ИД «Городец», 2026

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Право и литература:
литература в праве
и право в литературе

Дорогие читатели! Перед вами прекрасная книга «Судебный случай. Вопросы права в классической литературе», которая представляет собой сборник небольших рассказов или частей более внушительных произведений, есть в нем даже басни, а также поэзия. Эта прекрасно изданная книга способна не только украсить самую шикарную книжную полку, заинтересовать всеядного книгочея, литературного педанта, книжного эстета или страстного любителя детективных сюжетов в литературе, но и скрасить быт самого настоящего профессионального юриста, которому требуются художественные впечатления, чтобы отвлечь его от тяжелых процессов или вдохновить на новые свершения во благо Юстиции. Нельзя представить себе не только полноценной жизни человека, но даже полноты образования юриста, который бы игнорировал хорошую литературу, обделяя себя одним из самых дорогих богатств, которые создало человечество, — художественным словом, живым и действующим!

Несмотря на разные профессиональные области, право и литература тесно связаны друг с другом. Вполне уместно говорить о влиянии литературы на право и об обратном воздействии права на литературу. Это происходит потому, что искусство по своей природе гуманистично, оно сосредоточено на человеке, каким бы противоречивым не было человеческое существование: на его достоинстве и нравственной чистоте, на его страданиях, метафизических переживаниях и угрызениях совести, на его пороках и недостатках, стремлении к счастью, на субъективном представлении о реальных обстоятельствах жизни и, наконец, на величии его разума. «Человек — это звучит гордо» (М. Горький). Именно через литературу человеческие конфликты достигают высшего напряжения, «оцифровываются» и превращаются в правовые ценности и принципы. Литературе Просвещения, книгам Данте, Руссо и Вольтера мы обязаны рождению, правовому оформлению и официальному признанию концепции основных прав и свобод человека. Замятину, Оруэллу, Рэнд, Стругацким и другим авторам антиутопий мы признательны за то, что они показали, насколько губительным для любого человека является тоталитаризм, как он убивает все человеческое в тех, кто подчиняет и кто подчиняется.

В свою очередь, насколько же бедной была бы литература без юридических сюжетов, положенных в ее основу или формирующих важные сюжетные линии? Можно ли представить себе полноценный остросюжетный детектив без убийств и прочих преступлений, а также без искусного маэстро следователя, распутывающего клубок доказательств, причин, тайн и обстоятельств, связанных с этими преступлениями? Существуют ли романы, написанные великими авторами, которые бы не ставили философско-правовых проблем добра и зла, права и морали, справедливости, свободы и ответственности, властителя и подвластных, влиятельных и угнетенных и т.д.? Разве нельзя встретить практически в любом рассказе бытовую сценку, связанную с правом, судом, карательными органами или юристами?

Все это в избытке присутствует в истории мировой литературы! Разумеется, без права литература была бы скучна, скудна, серьезно обделена животрепещущими сюжетами, нередко ставящими на кон человеческую жизнь или судьбу, в ней не было бы накала бушующих страстей, сталкивающих людей друг с другом, в ней отсутствовала бы энциклопедия человеческих отношений, содержащих советы по взаимодействию с ближними, наконец, у литературы исчез бы постоянный объект критики и поиска совершенства и идеала — право!

Казалось бы, что может быть общего между правом, принадлежащим к сфере должного, и литературой, описывающей сущее или выражающей самые смелые фантазии писателя? Прежде всего, это само СЛОВО! И право, и литература работают со словом и текстом. Если в литературе слово и текст выражают мысль, передают идею, формируют настроение, воспитывают вкус, заставляют переживать, то в праве слово и текст выражают норматив, передают веление, формируют правосознание, воспитывают законопослушное поведение, заставляют соблюдать право. Право с помощью норм, сформулированных на основе слов и знаков препинания, формулирует общеобязательные веления, адресованные неограниченному кругу лиц, направленные на установление, изменение, прекращение прав, свобод, обязанностей, полномочий и правоотношений. Таким образом, слово является точкой соприкосновения права и литературы и стоит в начале их формирования и познания.

Более того, в юриспруденции существуют реалистические научные школы, которые отрицают за предложениями, сформулированными в текстах законов, нормативный характер, уподобляя их всего лишь правовым предложениям, то есть простой литературе о праве, юридическому тексту, который получает обязательность только в результате акта судебного правоприменения. Получается, что законодатели ничем не отличаются от писателей, за тем лишь исключением, что стиль первых не такой высокий, да и сюжет не такой увлекательный, как у вторых.

Очень часто искусства, верно служащие добру и правде, — а право и литература несомненно относятся к их числу, — имеют очень много общего, особенно в части высоких гуманистических идеалов. Разумеется, мы не берем в расчет антигуманистическое право авторитарных и тоталитарных государств, как, впрочем, и человеконенавистническую, деструктивную, фундаменталистскую литературу. Наши идеалы — правовой закон, справедливое право, демократическое правление и гуманистическая литература, служащие формированию свободного человека. И вот такие идеальные право и литература имеют общую цель — совершенствовать людей. Только средства у них разные. Литература совершенствует общество посредством формирования этики, воспитания морали, определения эталона нравственности на основе сюжетов, находящих отклик в сердце человека, то есть с помощью воспитания. Тогда как право — это та же возведенная в закон мораль, но находящая отклик в людском сердце более эффективным способом — с помощью общеобязательных правил поведения, нарушение которых влечет ответственность и иные механизмы государственного принуждения.

«Вода камень точит», — гласит народная мудрость. Нередко именно литература изменяла право, пусть медленно и не так результативно, как это делает властное веление, но художественное слово оказывало определенное влияние на правопонимание и даже сами нормы права. Достаточно вспомнить произведения классиков отечественной литературы XIX — начала XX в., которые заложили высокие идеалы гуманизма и справедливости в образ мышления русского человека. Убеж­ден, что юрист, однажды осиливший высочайшую философию права «Братьев Карамазовых» или «Преступления и наказа- ния» Ф.М. Достоевского, увидевший убожество полицейского государства в ехидных рассказах М.Е. Салтыкова-Щедрина, укатывавшийся от смеха под «Двенадцать стульев» или «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова, не сможет пройти мимо слезинки хотя бы одного ребенка, будет способен находить справедливый баланс между дрожью твари и обладанием правом, с отважностью отреагирует на злоупот­ребления сильных, а нередко и глупых мира сего, будет страстно хотеть не какой-нибудь там севрюжины с хреном, а настоящей Конституции, будет по-настоящему чтить Уголовный кодекс и с юмором относиться к жизненным перипетиям.

Юристы, особенно облеченные в должность, довольно часто являются на публике сдержанными и застегнутыми на все пуговицы своего костюма или мантии, поэтому литература очень редко публично проявляется в официальных юридических документах и позициях. А вот в своих устных речах политики, а также юристы, не занимающие публичных должностей, готовы цитировать литературу, прибегать к литературным приемам в попытках заполучить чаемый результат. К цитированию хорошей художественной литературы прибегали и даже ныне, — когда общий уровень эрудиции серьезно упал, — прибегают солидные адвокаты, стремящиеся ярким словом дополнить силу стройных юридических аргументов. Многие дореволюционные адвокаты увлекались литературой, состояли в дружбе с великими писателями, писали критические статьи на их произведения и сами занимались художественным литературным творчеством.

Российские судьи, как и многие судьи в мире, никогда не обращаются к литературе, ибо не принято, нет времени, да и обстановка не позволяет. В этой связи можно процитировать замечательное произведение Оноре де Бальзака «Дело об опеке», входящее в состав данного сборника и повествующее о буднях простых французских судей: «Сидя в четырех стенах тесных, убогих по своей архитектуре комнат, в спертом воздухе, парижский судья невольно хмурится, лицо его искажается от напряженного внимания, сереет от скуки, бледнеет, приобретает зеленоватый или землистый оттенок, в зависимости от природы каждого. Словом, через известный срок самый цветущий молодой человек превращается в равнодушную “машину для рассмотрения дел”, в механизм, с безразличием часового маятника приспособляющий свод законов ко всем случаям судебной практики». Не поспоришь! С нами согласится каждый судья в том, что поток дел может утомить любого, даже самого одержимого справедливостью человека. Накопившаяся за много лет усталость приводит к тому, что замыливается глаз, а душа и разум могут задремать в самый неподходящий момент. Поэтому судья должен постоянно поддерживать себя в тонусе, чтобы сохранить способность за короткое время вникнуть в дело и понять основную проблему. Но бывают ситуации намного хуже. Л.Н. Толстой в своем юридическом романе «Воскресение» беспощадно обрушивается на судей от низших инстанций до Сената, показывая их в лучшем случае безразличными людьми, формально выполняющими свои функции, а в худшем — людьми, заботящимися лишь о том, чтобы затевать интриги и пускать шпильки в адрес коллег при любом удобном случае или с помощью высокопарных слов «блеснуть ученостью» при полном ее отсутствии (Сковородников, «толстый, грузный, рябой человек, ученый юрист»). Обычно вначале они «ставят своей целью служить людям», а затем, достигая цели своей карьеры, считают достаточным получать «удовольствие видеть себя в зеркале в шитом золотом мундире» (Селенин, «человек с очень темным цветом лица и черными грустными глазами»).

Однако не везде в мире и не во всех государственных судах происходит так. Например, в американских судах свободный стиль изложения судебного решения позволяет немного разрядить накаленную атмосферу процесса и вставить в официальный текст цитату из классического художественного произведения. Однако это все равно является отклонением от общей нормы поведения.

В России приятным исключением до недавнего времени были особые мнения и мнения судей Конституционного суда РФ, в которых юристы с общепризнанной репутацией в области права отводили душу, оставшись в меньшинстве по итоговому выводу или будучи не поддержаны по отдельным вопросам аргументации. Стоит упомянуть потрясающие по красоте слога и остроте юридических аргументов тексты судей А.Л. Кононова, В.Г. Ярославцева, К.В. Арановского, больше напоминающие образцы ораторского искусства или увлекательные рассказы, чем скучные меморандумы. Более того, эти судьи позволяли себе даже ссылаться на художественную литературу, чтобы сделать аргумент более образным. Это яркие примеры того, как особые мнения и мнения судей могут быть убедительнее, ярче и интереснее решения самого Конституционного суда РФ. И дело не столько в заигрываниях с публикой красотой слога, сколько в силе правды аргументов. Жаль, что особые мнения и мнения судей не подлежат ныне обнародованию, ведь этот институт гарантировал не только статус самого судьи, делал процедуру более открытой и интересной, но и подарил российской юриспруденции литературные и научные шедевры, которые будут изучаться последующими поколениями в качестве примера того, как можно и нужно писать юридический текст.

На протяжении истории очень часто литературе от права серьезно доставалось, благодаря чему она сполна узнала, что такое сила недемократического государственного принуждения. Государства с помощью своих норм нередко определяли хорошую и плохую, правильную и неправильную, полезную и опасную, передовую и отсталую и т.п. литературу. Произведения, которые официально квалифицировались в качестве плохих, неправильных, опасных, отсталых и т.п., погружали в забвение спецхранов, изымали из оборота, уничтожали и даже публично сжигали на площади, ну а их авторов ждали тюремные застенки, психбольницы, высылка из родной страны или летальный исход. Свобода творчества и выражения мнений в демократическом государстве имеет объективные пределы и требует ограничений, однако предполагает терпимость, сдержанность, уважение и способность увидеть в инаковости произведения отражение плюрализма общества.

Сборник «Судебный случай» составлен с огромным знанием, шикарным вкусом и несомненной любовью к русской и зарубежной литературе. Смеем утверждать, что в представленных произведениях нашли отражение все отрасли права, все юридические науки, все виды практической юридической деятельности, поэтому вся кухня юриспруденции, все кулуары здания права, все тайны нашей профессии отразились в этой книге в красивом и интересном литературном обрамлении. Остановимся всего лишь на нескольких примерах.

Лев Николаевич Толстой предстает перед читателем в роли глыбы философии права. В приводимом в книге письме студенту-юристу литературный гигант на нескольких страницах отражает научные споры, которым посвящены огромные тома научной юридической литературы, и отвечает на главный вопрос философии права: что такое право? «По общему всем людям здравому смыслу», великий русский писатель дает такой ответ: «правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им — властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать все то, что им не запрещено». Исходя из такого понимания, «право есть не что иное, как только самое грубое оправдание тех насилий, которые совершаются одними людьми над другими».

Л.Н. Толстой, имевший негативный для него опыт юридического образования, выносит приговор юридическому образованию и науке права в целом: «и тысячи и тысячи молодых людей старательно изучают все эти глупости — еще не беда бы была, если бы только глупости, но гадости, на которых строится этот грубый и губительный обман, и большие миллионы простых людей, доверяя тому, что им внушают “ученые”, безропотно подчиняются той неестественной подавленной жизни, которая слагается для них вследствие этого проповедуемого и признаваемого “учеными” людьми обмана», «болтовня ученых имеет целью уклонение от решения трудных вопросов, болтовня эта, как это происходит при болтовне о “праве”, имеет часто еще самую определенную безнравственную цель — оправдание существующего зла».

Л.Н. Толстой полагал, что право не способно выполнять воспитательную функцию, не имеет этического значения, а «в суеверии и обмане “права” нет ничего, кроме самого гадкого мошенничества, желания не только скрыть от людей сознаваемую всеми нравственно-религиозную истину, но извратить ее, выдать за истину самые жестокие и противные нравственности поступки: грабежи, насилия, убийства».

Альтернативой праву великий писатель видел высший нравственный закон — самый простой и доступный всякому человеку, который состоит в том, чтобы «любить ближнего, как самого себя, и потому не делать другому того, чего не хочешь себе». А в том, что этот закон не соблюдают, опять же виноваты юристы: «если бы не те коварные и зловредные усилия, которые делали и делают богословы и правоведы для того, чтобы скрыть этот закон от людей, закон этот уже давно был бы усвоен огромным большинством людей, и нравственность людей нашего времени не стояла бы на такой низкой степени, на которой она стоит теперь».

Каждый юрист увидит в суровых строках Л.Н. Толстого дискуссии о праве и морали, о понятии права, о праве и государстве, о принудительной силе права. Разумеется, на каждый из этих вопросов существует целая палитра ответов с точки зрения разных научных юридических школ. Юристы вольны занимать ту или иную позицию в этой дискуссии, соглашаться и, скорее всего, не соглашаться с классиком, однако аргументы писателя никого не оставят равнодушными. Великий писатель имел право на свое мнение, называя науку о праве, «в сущности величайшей чепухой» (и этим он, несомненно, обидел нашего уважаемого коллегу Л.И. Петражицкого), но мы считаем себя людьми учеными и надеемся, что правовая наука оправдала ожидания Льва Николаевича и сделала мир лучше, вместе с литературой генерируя смыслы, выходящие далеко за пределы циркуляров, где зло называется злом, а добро называется добром, и никак иначе. Наука еще занимается закономерностями, о которых писатель мог бы и сам догадаться: власть несовместима с разумом и человечностью и преследует свои собственные цели, которые правовая наука может преодолеть лишь с помощью общественного мнения, пройдя через кризис и потери.

У Льва Николаевича Толстого, кстати, это основная линия мысли в романе «Война и мир», воплощенная во многих героях, темная сторона которых перевешивает. На светлой стороне один фельдмаршал Кутузов, который уклонялся от кровопролитных сражений в начале войны, а потом не хотел переступать границы России и идти до Парижа, чтобы сохранить жизни солдат. На темной стороне их много: Наполеон («Какая прекрасная смерть!»), погубивший половину Европы; Андрей Волконский, погубивший половину своего полка, стоя под обстрелом и не тронувшись с места; император, желавший унижения Бонапарта в столице Франции и лично возглавивший заграничный поход. Часто гениальные писатели (сейчас это чаще относится к кино) рождают смыслы и выражают своими произведениями гениальные идеи подсознательно, понять их и рационализировать дано далеко не всем, а правовая наука учит именно этому. Поэтому мы выступаем за союз права и литературы, которые дополняют друг друга.

Еще один пример. В книге приводится прекрасный рассказ Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг», который может выступать пособием по криминалистической тактике осмотра места происшествия и проведения допроса, теории доказывания и психологии юридического общения. Умелый следователь раскрывает запутанное дело, которое было просто обречено на нераскрытие. А убийцей оказывается… рыжий орангутанг!

Есть и контрпример — увлекательный рассказ Антона Павловича Чехова «Шведская спичка», повествующий о том, каким следователь не должен быть, как не должен осуществлять уголовно-процессуальные действия, как нельзя относиться к своему делу, к каким неудобным последствиям и стыду может привести необразованность в юридической профессии, несдержанность фантазий и презумпция виновности всякого встречного, сколько жизней и судеб такой неуч может разрушить. Отлично, что все в итоге обошлось легким курьезом!

Есть в книге изумительный пример русского дореволюционного государственного права, показывающий неприживчивость западной модели государственного и муниципального управления, основанной на свободе, инициативе, расчете, порядке и результате. В творении Николая Семеновича Лескова «Язвительный. Рассказ чиновника особых поручений» повествуется об особом пути нашего публичного права, которое долгое время с трудом воспринимало конструкции западного конституционализма по причине отсутствия опыта свободного государственного управления. Эти новшества настолько претили душам простых русских мужиков, что они выбрали идти на каторгу, но не принять иноземного управленца с диковинными разумными порядками!

Наконец, приведу последний пример, чтобы убедить читателя в юридической энциклопедичности сборника «Судебный случай». В рассказе Оноре де Бальзака «Дело об опеке» содержится эталонный анализ дела о признании лица недееспособным. Только оцените проницательность писателя, который в свое время четко сформулировал гарантии современной справедливой судебной процедуры при признании лица недееспособным:

«— Да это сумасшедший! — воскликнул Бьяншон.

— Ты так полагаешь? — переспросил судья. — Надо поговорить с ним самим. Кто слышал только припев, тот еще не знает песни».

Российскому правопорядку потребовались десятилетия, чтобы понять значимость этой гарантии и отразить в своем правопорядке. Лишь после постановления Европейского суда по правам человека по делу Штукатурова и последовавших за ним постановлений и определений Конституционного суда РФ в российском праве появилось осознание, что суд не может принимать решения о недееспособности исключительно по медицинским документам, не вступив в контакт с лицом, вопрос о недееспособности которого он рассматривает.

Приведенных примеров достаточно, чтобы заинтересоваться сборником «Судебный случай», а больше права в литературе можно найти на последующих страницах этой замечательной книги, которая, уверены, станет приятной отдушиной в череде юридических будней любого профессионального или пока только обучающегося юриста, продемонстрирует читателю простую истину, что юристы никакие не небожители, властелины, снобы и педанты, а обычные люди, со своими страстями, фобиями, пороками, но и несомненными достоинствами, честью и безграничной любовью к своему призванию и главному делу жизни — ПРАВУ!

Дмитрий Иванович Дедов,

профессор кафедры конституционного

и муниципального права юридического

факультета Московского государственного

университета имени М.В. Ломоносова,

доктор юридических наук, доцент,

лауреат премии имени И.И. Шувалова.

Дмитрий Германович Шустров,

профессор кафедры конституционного

и муниципального права юридического

факультета Московского государственного

университета имени М.В. Ломоносова,

доктор юридических наук, доцент,

лауреат премии имени И.И. Шувалова.

АНАТОЛИЙ КОНИ

Федор Михайлович
Достоевский

Я просил нашего председателя разрешить мне выйти из пределов программы сегодняшнего заседания Юридического общества, чтобы сказать несколько слов в память человека, пред гробом которого в эти последние дни пролито столько искренних слез и чей прах был предметом такого величавого выражения скорби. Я не опасаюсь, что меня спросят: «Какое отношение может иметь Федор Михайлович Достоевский к собранию юристов?» — и не думаю поэтому, что слово мое будет сочтено неуместным... Слово о великом художнике, который умел властно и глубоко затрагивать затаенные и нередко подолгу молчаливые струны сердца, не может быть неуместным в среде деятелей, посвятивших себя изучению норм, отражающих на себе душевную потребность людей в справедливости и искание наилучшего ее осуществления. Наше общество не должно составлять замкнутую корпорацию, чуждую всему выходящему из пределов узкой специальности,— мы соединились здесь не с тем, чтобы, уединившись от жизни и тщательно закрыв уши на шум и вечное движение волн живой действительности, толковать лишь о наших технических вопросах. Те темы, которые мы разрабатываем за последнее время, те вопросы, о которых говорят некоторые из нас пред вами, служили бы лучшим опровержением противоположного взгляда, если бы он мог найти себе место между нами... И когда за стенами нашего собрания происходит явление, возбуждающее общее внимание и скорбь, когда после обильной трудом и душевными тревогами жизни закрывает глаза человек, подходивший к вопросам, составляющим нашу специальность, со своей собственной, особой, оригинальной художественно-психологической стороны,— мы имеем право — нет! более, чем право,— мы обязаны помянуть его и хоть в немногих словах вспомнить, как относился он к этим вопросам.

Три вопроса, неравных по объему, но равносильных по значению, возникают пред человеком, который, познакомясь в теории с уголовным правом, впервые касается на практике обширной и темной области действий, называемых преступлением. Прежде всего является вопрос о живом содержании преступления,— не как отвлеченного понятия о нарушении норм, а как конкретного, осязательного явления. Теория дает общие положения, указывает руководящие начала, определяет состав каждого преступления,— но его сокровенное содержание не вмещается в ее рамки. Совокупность влияний, порождающих преступление, и та внутренняя борьба, которая должна происходить в человеке между волею и страстью, между совестью и влечением, прежде чем он решится на роковой шаг,— ускользают от теории. Она может наметить лишь стадии в развитии преступления, указать станции на его пути, определить самый путь — может сказать: «это приготовление», «а это уж покушение», «а вот это совершение»,— но она не в силах развернуть пред нами картину внутренней движущей силы преступления и того сцепления нравственных частиц, в которых эта сила встречает себе противодействие. И вопрос о внутреннем содержании преступления, о том — каким образом порочная наклонность, ложная идея, страсть победили и страх наказания, и привычку подчиняться условиям общественного быта — остается открытым пред юристом, в помощь которому является одна теория права. Она указывает ему на преступление как на проявление вражды против общественного порядка, описывает подробно свойства и вооружение врага и по большей части оставляет его лицом к лицу с неизбежным жизненным вопросом о том, как дошел этот враг до того, чтобы сделаться таковым.

Затем вырастает вопрос о наказании в том виде, в каком оно существует в действительности,— вопрос не о той указанной в кодексе poena, которая не может быть sine lege1, а о настоящей каре, обусловленной историею и бытом страны. Теория дает точные указания, как должно быть организовано наказание, и рисует целую схему карательных мер и учреждений, существующих в стране, но жизнь наполняет отдельные клеточки этой схемы своим содержанием, и без знакомства с этим содержанием мыслящий юрист обойтись не может.

Наконец, когда он познакомился с практическим осуществлением теоретически изображенного наказания, у него невольно рождается новый вопрос,— важный по нравственному свойству своему, по свету, который бросает он на всю уголовную деятельность. Человек, совершивший преступление, наказан, буйная воля внешним образом сломлена и придавлена уголовною карою,— но этим далеко не все исчерпано. Он не хотел подчиняться условиям общежития, совершая преступление, — где же доказательства, что он захочет сознательно, а не насильственно, со злобою или презрением, подчиняться и последствиям нарушения этих условий? Отрицая общественный порядок, он может, в самом себе, не признавать никакого значения и, по возможности, влияния за уголовною карою, налагаемою обществом. Как причина этой кары — преступление — было совершено вопреки требованиям общества, так и вызванный им результат внутренней работы в душе виновника может произойти независимо от этой кары, даже вопреки ей... У него, у этого виновника, может оказаться свое наказание. Постановленное неумолимым и непрерывающимся внутренним судом, это свое наказание может явиться гораздо раньше законной кары и существовать еще долго после отбытия ее. Окончание его, примирение с собою, может наступить вне всякой зависимости от срока или от давности. И пред вопросом о том, как слагается и как и в каких проявлениях осуществляется это свое наказание, невольно остановится юрист. Для него будет ясно, что чем более гармонии, соответствия между этими poena scripta и poena nata2, тем жизненнее и целесообразнее система наказаний, тем лучше исполняет она свою задачу — вкладывать исправительное в карательную форму. Для него станет несомненною непригодность такого наказания, между обветшалым существом которого и внутренним миром наказуемого вырыта целая пропасть...

Наша старая уголовная система давала недостаточные ответы на эти вопросы. Не в ней можно было найти средства для их, хотя бы и отдаленного, разрешения. Эта система не умела или не хотела — или, вернее, то и другое вместе — исследовать преступное деяние не как внешний факт только, но и как душевное проявление. Живой человек, со своей индивидуальностью, был ей чужд. Она не хотела его знать и всемерно избегала встречи с ним. Вам известен, милостивые государи, наш старый уголовный порядок. Не доверяя судье, связывая его целою сетью формальных предписаний о предустановленной силе доказательств, наш прежний процесс отдавал важнейшее исследование дела, ту его часть, где и он не мог обойтись без живого человека, в руки людей малоразвитых, односторонних, узких и подчас грубых. Затем — и только затем — являлся на сцену элемент судебный. Но в каком стесненном, ограниченном виде! Устраняя судью, по возможности от самодеятельности, наш процесс рекомендовал ему иметь дело преимущественно с грубыми фактами, с наглядностью — с доказательствами — и, сурово косясь на улики, указывал на собственное сознание, как на «лучшее доказательство всего мира». Во всем ходе судьбища, во всем механическом измеривании и взвешивании вины — живой человек, о котором шла речь, стоял на заднем плане и был лишь нумером дела. Он всплывал наружу, в самом конце, не для того, чтобы защищаться, чтобы проявить свою живую, конкретную личность, а лишь для подписки под постановленным уже приговором. Он был чем-то отвлеченным, не имеющим плоти и крови.

Этому отвлеченному подсудимому соответствовало и отвлеченное наказание. Ибо что знали мы о главнейшем нашем наказании — Сибири, кроме того, что изображено в XIV и XV томах Свода законов и в учебниках? Долгое время для большинства русских юристов Сибирь представлялась чем-то вроде «погибельного Кавказа» для нашего простолюдина. Пред их умственным взором не возникало никаких реальных представлений о том, как именно живется там, в насильственном сообществе, среди суровых условий и суровой природы; жизнь каторжника, поселенца за Уралом, была почти неведома и не давала о себе знать ни яркими картинами, ни скорбными звуками. И эти люди, и учреждения, их вместившие и ими управлявшие, ускользали от практического изучения. Рудники Сибири, точно исполняя завет Пушкина, «хранили гордое молчанье»3...

Необходимо было обновление. В одной сфере — в суде, оно и свершилось вполне. В другой — в наказании и его организации, в тюрьме и ссылке — оно, по-видимому, начинает свершаться. Но для плодотворности этого обновления необходим был ответ на указанные мною вопросы, ответ, почерпнутый из жизни, данный опытом, явившийся плодом глубокой думы и истекавший из не менее глубокого сердца.

Судьба благоволила к нашему развитию в этом отношении. Она нашла человека, который сумел дать именно такой ответ,— она дала нам Федора Михайловича Достоевского. Кто из образованных русских людей не знаком с капитальными произведениями его: «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание»? Кто не почувствовал на себе влияние этих страниц, которые одни, сами по себе, давали бы своему автору право на место в русском Вестминстерском аббатстве — если бы мы умели его устроить для людей, составляющих нашу гордость...

Вам памятны, без сомнения, все подробности «Преступления и наказания» — этой трогательной эпопеи, где художник ведет читателя по ступеням всякого рода «падений», а, заставив его перестрадать их в душе, мирит его, в конце концов, с падшими, в которых, сквозь преходящую оболочку порочного, преступного человека сквозят нарисованные с любовью и горячею верою вечные черты несчастного «брата». Созданные им в этом романе образы не умрут, по художественной силе своей. Они не умрут как пример благородного, высокого умения находить «душу живу» под самой грубой, мрачной, обезображенной формой — и, раскрыв ее, с состраданием и трепетом, показывать в ней то тихо тлеющую, то ярко горящую примирительным светом — искру божию...

Но я хочу указать на другую сторону этого произведения, придающую ему в наших глазах еще особую цену. В нем затронуты все или почти все вопросы уголовного исследования. И как вдумчиво и всесторонне затронуты! Вы имеете в нем полную картину внутреннего развития преступления, сложного по замыслу, страшного по выполнению,— от самого зарождения мысли о нем до пролития крови, которым заключился ее роковой рост. Картина написана незабываемыми чертами и с самым широким взглядом на предстоящую задачу. Везде в этой картине мысль о преступлении, как зерно, тесно связана с почвою, на которую падает. Она не развивается сама из себя, путем логического процесса, — она везде находит приготовленную жизнью почву, которая воспринимает и возвращает ее. Эта жизненная связь проходит чрез весь роман и придает ему такую поразительную правдивость. Можно проследить, как начинает замирать и ослабевать мысль о преступлении и как, получив новый толчок, новое питание в житейской обстановке, она возрождается с еще большею силою и стремительностью.

Задавленный бедностью, оскорбленный и раздраженный неудачами, болезненно чуткий, нежный и впечатлительный студент Раскольников видит, как все более и более сжимается круг теснящей его нужды, за пределами которого тщетно выбивается из сил скорбная фигура его любящей матери. Молодые силы напрасно ищут исхода. Почти неизбежный в страдающей душе затерянного в огромном и чуждом городе человека вопрос о праве сытых, спокойных, способных жить только для себя, бесплодно и бездушно,— возникает и у Раскольникова. Случайно подслушанный разговор о злобной закладчице, сидящей «сторожевою тенью» на сундуках, где бесполезно лежат средства для развития одних, для спасения от гибели других, порождает мысль о праве этой «вши» на существование. И тут в первый раз, как змейка, мелькает мысль об отнятии этого права. Она еще неопределенна,— еще она не коснулась практических вопросов, еще как и каким образом не существуют, — но она упала на подготовленную голодом, нуждою, унынием почву. Это зерно уже не склюют придорожные щебетуньи; а мрачные птицы отчаяния, летающие над душою Раскольникова, для зерна этого не опасны. В долгие дни сумрачной думы больная фантазия рисует мало-помалу картины практического осуществления; в обдумывании его, без всякой веры в его серьезность и возможность, но без освежающих ум картин, проходит время. И вот «проба» — и вдруг встает с ясностью эта возможность, осуществимость предприятия. Будущая удобная обстановка с назойливой очевидностью бросается в глаза. Зерно всходит на поверхность молодым побегом. Змейка, свившая себе гнездо в душе Раскольникова, приходит в движение. Вы знаете, как она будет расти, и скользить, и извиваться в борьбе с добрыми порывами и светлыми мыслями. У ней есть точка опоры: — то, что предполагалось, оказалось возможным. Но возможность эта так отвратительна, что все, кажется, может кончиться презрительным смехом над собой и омерзением при мысли: «На какую гадость способно, однако, мое сердце!» Нет! Этим не кончится... Жизнь иногда не знает пощады — и против измученной души Раскольникова последовательно, один за другим, пойдут бессознательным, но победоносным походом — и кающийся пьяница Мармеладов, и «худенькая, бледненькая, с кротким голоском» Соня, продавшая себя чужим детям и «мачехе, злой и чахоточной», и сама эта глубоко несчастная мачеха «с красными пятнами на щеках», и голодные дети, и весь ужас безвыходного страдания и ежечасных толчков нищеты. А затем, среди вихри скорбных и озлобленных дум, раздается одна, все покрывающая нота, звучащая из смоченного слезами Раскольникова письма его матери. Она подавит все — и, вызывая в нем горькое сопоставление Сони, которая «чистоту наблюдать должна», с сестрой, выходящей за «кажется, доброго человека»,— вновь, с ужасающей силой, заставит вырасти мысль об убийстве. То, что было мечта вчера, что казалось возможным сегодня утром — созреет в необходимое к вечеру. Не обойдется, однако, без последней борьбы. Волнуемое негодованием, подавленное мыслью об убийстве, сердце не в силах бороться с умом, болезненно бодрствующим и ревниво оберегающим свою мечту, готовую перейти в действительность. Но, когда сон сжимает в своих объятиях усталую голову Раскольникова, на сырой земле Александровского парка, со дна души его поднимаются видения — и вся зверская, дикая сторона убийства встает с ужасающей правдой в образах, связанных с чистейшими воспоминаниями детства... Смерть несчастной савраски, не шедшей «вскачь»,— последний протест здоровых начал в душе Р