Книга знакомит читателя преимущественно с небольшими, но довольно запоминающимися историями из жизни простых людей. Читатель может погрузиться в разные ситуации и обстоятельства, некоторые из которых очень похожи на те, что переживал и он сам… Об отдельных он может догадываться, наблюдая за происходящими процессами из окна или в замочную щелку… В большинстве сюжетов нет героев в привычном понимании этого слова, но есть личности с их переживаниями, поступками, иногда — муками выбора. Автор в свои пятьдесят пять посчитал возможным поделиться некоторыми наблюдениями с читателем.

УДК 821.161.1-3

ББК 84(Рос=Рус)6-44

СТАЛИНГРАДСКАЯ САГА*

ПРЕДИСЛОВИЕ

Пока бойцы невидимого фронта
На страже нашей Родины стоят,
Не может враг иметь успеха, —
Настигнет кара Божия его!

С момента этой истории, пережитой обычным подростком, прошло более пятидесяти лет. А корнями она уходит в еще более давние времена — около ста лет назад. Много это или мало? Полагаю, достаточно, чтобы обозначить тему связи поколений, о которой мы в последнее время стали забывать. Потому и сага. Героя этого произведения прошлое не только затронуло — оно его захватило, перевернуло, решающим образом повлияло на его детство и даже на выбор жизненного пути.

Тема войны на различных ее фронтах, казалось бы, уже подзабытая и в последние годы точно «не модная», вновь обретает важность. По-другому и быть не может. Не только потому, что это наша история, память народа, семейная память… Именно в сложные периоды личной жизни, а ее порой немыслимо оторвать от жизни общества и государства, человек начинает ставить перед собой вечные вопросы и пытается дать на них честные ответы. По крайней мере, для себя… Что с нами происходило и что происходит сегодня, почему так, а не иначе? И, конечно, кто виноват и что делать?

Маятник изменений в очередной раз (под влиянием геополитических и макроэкономических потрясений) качнулся, да настолько сильно, что напугал так называемые элиты, которым страшно терять все то, что строилось многие годы. Строилось, но для чего? Вот здесь возникают вопросы, на которые многие бояться ответить по-настоящему честно. Такой ответ не устроит не только их самих, он не устроит даже «толерантное» общество, а иногда и государство. Это уже серьезно. Как только возникает турбулентность, рушатся сложные конструкции, поддержание которых требует значительных средств и усилий; толерантность быстро улетучивается… На смену понятным отношениям все чаще приходят сомнения, метания, даже мучения, но они бесплодны и лишены смысла, когда в людях нет веры, нет твердой нравственной основы.

Вопросы выбора, справедливости, свободы, долга продолжают волновать людей вне зависимости от того, какой идет век — двадцатый или двадцать первый. Они стоят перед людьми опытными, многое повидавшими. Критически значимы они и для подростков, молодых людей. Герой произведения, полагаю, не один раз в течение нескольких месяцев, описанных на этих страницах, задавал себе непростые вопросы… Находил ли он на них ответы? Вряд ли. Об этом, в силу избранного стиля изложения, фактически «телеграфного», в книге почти ничего нет. Однако читатель, имеющий хоть каплю воображения и потому способный поставить себя на место этого подростка, сразу же поймет, о чем идет речь.

Для того чтобы читателю, не погруженному в узкопрофессиональные вопросы, не было сложно, автор по ходу повествования допускает иногда сознательные упрощения. Искушенный читатель, наоборот, может посчитать описание некоторых действий поверхностным, фрагментарным. Однако не это главное. Главное — это люди, а не методы и технологии, применяемые для решения стоящих перед ними задач. Все необходимые методы и технологии подробно излагаются в специальной литературе. Навыки формируются и оттачиваются в процессе практической подготовки тех, кто избрал для себя довольно редкую для наших дней профессию.

ДЕТСТВО

Я, Александр Михайлович Милин, родился в городе Сталинграде1 20 декабря 1958 года, через пятнадцать с лишним лет после окончания Сталинградской битвы. Но, несмотря на это, в городе очень многое напоминало и до сих пор напоминает о прошедшей войне.

История, которой я хочу поделиться, началась в далеком 1970 году. Лето того года местным жителям запомнилось очень хорошо: наш город посетила Ее величество Холера. Впрочем, дело не только в холере, хотя она довольно жестко вклинилась в жаркую и размеренную жизнь областного центра, нарушив планы его жителей.

Жили мы с мамой на печально известном «четвертом участке». Поселок этот располагался на границе Тракторозаводского и Краснооктябрьского районов города Волгограда. Известен он был своими обитателями: бывшими осужденными, досрочно освобожденными, направленными к нам в послевоенные годы на восстановление города, и прочими «неблагонадежными элементами». Конечно, не все поголовно были такими, но этот контингент выделялся даже на фоне обитателей ближайших пролетарских микрорайонов. Хотя для нас, пацанов, это был скорее плюс, чем минус.

Дурная слава жителей «четвертого участка» позволяла относительно спокойно ходить по другим районам города, не опасаясь, что автоматически «огребешь» от сверстников или тех, кто постарше. Перемещение в составе группы в пять-семь человек было более-менее безопасным. Как правило, стычки с «местными» обходились словесной перепалкой или угрозами. Если это не помогало, мы первые начинали молниеносную драку, после чего резко меняли дислокацию.

Пограничное состояние «четвертого участка» отражалось и в том, что никому до него не было дела. Строился он в довоенные годы, а восстанавливался, перестраивался, латался — сразу после войны. И за два с лишним десятилетия в нем мало что изменилось. Все дома были двухэтажными, а большинство квартир в них — трех— или четырехкомнатными. Однако это вовсе не означало, что там жили большие многодетные семьи. Скорее наоборот. Почти все квартиры в этих домах были коммунальными, и в каждой из комнат жила небольшая семья или один человек.

В нашей квартире было четыре комнаты (две больших и две малых), кухня, туалет, ванная комната и квадратный коридор. Мы с мамой занимали одну из больших комнат. «Большая» — название условное. В таких комнатах можно было разместить: диван, кровать, шифоньер, комод, письменный стол и два стула. В меньших комнатах две кровати и небольшой домашний скарб помещались уже с трудом. Если две кровати и стояли, то грядушка к грядушке2. Иначе места для другой мебели не оставалось.

Вторую большую комнату занимал Бэр, мужчина средних лет, и его жена Светлана. Бэр — это прозвище. Когда и почему его стали так называть, я не знаю, как и не знаю его настоящего имени. Все в квартире, включая Светлану, звали его Бэр. Судя по татуировкам на пальцах рук и на плече, он был на «зоне», в местах заключения. Вел он себя довольно тихо. Разговоры на «отвлеченные темы», которые заводил на общей кухне, особенно если подвыпьет, Светлана пресекала быстро и резко. Если же Бэр «расходился», то жена грозилась выгнать его со своей жилплощади, после чего он сразу уходил в комнату. И Бэр, и Светлана работали на Волгоградском тракторном заводе3. Он — токарем, она — поваром в рабочей столовой. Детей у них не было.

В комнате через стену жил одинокий дедок, который величал себя художником и носил аристократическую бородку. Звали его Петр Иванович. Утром он шел на работу несколько позже других, вечером возвращался с авоськой, где был батон хлеба, бутылка кефира и пакетик с карамельками к чаю. На общую кухню Петр Иванович заходил лишь за кипятком для чая. В праздничные и выходные дни по просьбе обитателей квартиры мог присоединиться к общему столу. Чаще всего предложение сесть за праздничный стол исходило от Бэра. Петр Иванович смущался, благодарил за приглашение и скрывался в своей комнате. Через несколько минут он выходил с бутылкой водки, ставил ее на стол и садился на табурет, услужливо приготовленный Бэром. Были слухи, что он родом из Керчи — города на берегу Черного моря. Во время оккупации Крымского полуострова он еще подростком попал в фашистский концлагерь. Освобожден был советскими войсками. По какой причине оказался в Сталинграде и остался в нем жить — загадка.

Еще одну комнату занимала баба Нюра. Она недавно вышла на пенсию, но работала учетчицей на тракторном заводе. Это была очень суетливая женщина. Все время или стряпала на кухне, или занималась постирушками, или бегала в туалет. Мама говорила, что у Анны (Нюры) сахарный диабет, поэтому она много пьет и часто ходит в туалет.

Вот в таком ближайшем окружении прошло мое детство.

Конечно, надо сказать и про мою маму — Людмилу Михайловну Милину. Работала мама учителем начальных классов в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома. Как учитель она и получила комнату в этой квартире. Раньше мамина семья, по ее рассказам, жила почти в самом центре Сталинграда. Но во время войны их дом был полностью разрушен.

Про папу я ничего не знаю. Когда был совсем маленьким, пытался расспросить о нем, но внятного ответа не получал; видел лишь, как сильно это раздражало маму. Уже в младших классах я понял, насколько трудно было отвечать на такие вопросы и моей маме, и многим другим мамам моих сверстников. У одних отец был в тюрьме, у других — ушел к другой, у третьих — пустился в «путешествие» по необъятной нашей стране. Не случайно песню «Мой адрес — Советский Союз»4, которая в начале семидесятых появилась на эстраде, в народе сразу же назвали песней алиментщика.

Мои лучшие друзья — Валик и Витек. Валик, или Валентин, жил в соседнем доме. Был он старше меня на год. Воспитанием его занимался в основном дед — Василий Иванович. Мать работала посменно медицинской сестрой в медсанчасти тракторного завода, дома бывала редко. А у его деда свободного времени было много. Совсем недавно его проводили на пенсию с завода «Баррикады»5, где он работал киповцем (специалистом по контрольно-измерительным приборам). Часто деда Василия можно было увидеть в нашем либо соседнем дворике за столом, где играли в домино или шахматы. Еще он любил рассказывать всякие байки из жизни.

Дед Василий — моряк. Во время Великой Отечественной войны служил на Балтийском флоте, готовил в походы подводные лодки. Об одной из них, «Щ-317», он вспоминал не реже двух раз в год: в День Победы и в День Военно-Морского Флота. По его рассказам, экипаж этой подлодки не вернулся на базу, но во время своего похода потопил пять видов транспорта, израсходовав все торпеды. Возвращаясь, «Щука», скорее всего, подорвалась на мине, их на Балтике было с избытком. Лодка стала братской могилой для целого экипажа молодых и веселых моряков-подводников.

Витек, или Виктор, — мой одноклассник. Рыжий парень, непоседа; из него бил фонтан разных идей, часто несбыточных, по крайней мере, в нашем возрасте и в тогдашних реалиях. Весной ему исполнилось двенадцать.

Сразу после выполнения уроков, других домашних дел мы собирались у кого-нибудь дома и, составив план, принимались к его исполнению. Наши излюбленные места были на Волге: там, где в нее впадает Сухая Мечетка, и выше по течению, в сторону плотины Волжской ГЭС6. До этих мест, правда, было далековато от наших домов. Поэтому, когда времени не хватало, мы спускались к Волге почти напрямую с «четвертого участка». Если же мы шли на весь день, то всегда выбирали места за Мечеткой. Наши дневные стоянки зависели от того, нет ли поблизости мертвых белуг и осетров. Браконьеры, которые тогда промышляли на Волге, черную икру забирали, а вспоротую рыбу выбрасывали в воду. Позже ее прибивало к берегу чуть ниже по течению реки… Иногда, в нежаркую погоду, мы могли исследовать балки и овраги, которыми были исчерчены все пригороды.

Лето семидесятого года обещало быть таким же беззаботным, как и всегда. Все должно было идти своим чередом: сначала земляника, сразу за ней абрикос, потом нас ждали арбузы и дыни… Пока же мы перебивались раннеспелыми яблоками, хотя и они еще не дозрели. А вот вода в Волге уже прогрелась и больше не обжигала своим холодом. Одним словом — обыкновенное лето в южном городе…

Однако это лето с самого начала пошло не так. Мама прибежала из школы, собрала всех, кто был в квартире, и объявила:

— Волгоград на карантине. Воду питьевую отстаиваем, потом кипятим. Пьем только кипяченую! Из открытых источников воду не пить, в Волге и ближайших озерах не купаться! Никакую зелень не рвать и не есть!

Потом она сказала о каких-то патрулях, которые создаются из милиционеров и учителей школ. Они будут следить за порядком, а нарушителей чуть ли не на месяц отправлять в обсерваторы и больницы. В этот же день по местному радио объявили о карантине по холере. Вот так лето…

Я, Валик и Витек решили поподробнее расспросить о карантине у кого-нибудь из бывалых взрослых, чтобы понять, чего действительно делать нельзя. Было ясно, что сидеть все лето в квартире, в стенах единственной комнаты, невозможно. Таким бывалым нам показался дед Василий.

— Дед, а дед? — заговорил Валентин со своим дедом, который как ни в чем не бывало играл с соседом в пекаша7в тени старого тополя.

— Говори, что нужно? Если разговор серьезный — подожди, пока я доиграю.

Мы отошли в сторонку и стали продумывать вопросы, которые ему зададим.

— У матросов нет вопросов или остались? — спросил минут через десять дед Василий.

— Есть! — ответил Валик.

— Докладывай по порядку, говори один, а не все сразу! — скомандовал дед.

— Дед! Карантин какой-то. Что делать? Говорят, облавы будут устраивать, в больницу забирать или еще куда…

— Между должным и реальным, между намерениями и действиями, между словами и делами — пропасть… Если не на флоте, не в авиации. Уже в пехоте полный бардак! А в тылу?! Мы далеко от центра города, не переживайте. На баке постоят и по каютам… У магазинов будут, на рынке, возможно, по берегу Волги рейды проводить будут. Если не хотите неприятностей, по центральным улицам района не ходить, большими группами не собираться. Пути отхода продумывать заранее. Гоняться за вами по жаре никто не будет.

Несколько успокоившись, мы решили посидеть по домам денек-другой, прочитать по одной книжке из заданных на лето. Так мы покажем свое прилежание, усыпим бдительность старших. А потом — на природу!

Встретившись через два дня, мы решили отправиться в одну из глубоких балок на северо-восточной окраине Волгограда. Там в дневное время мало кто бывает, а главное — на дне балки есть небольшое озеро и родник. Лишь отдельные дачники посещают ее, да и то рано утром или поздно вечером, чтобы набрать чистой воды.

Дальняя дорога, даже для велосипедистов, наконец закончилась. Мы на месте. Купание, отдых в тени деревьев, снова купание. Перекус из помидоров и хлеба с салом. Ледяная родниковая вода малыми глотками… Благодать! Но уже к вечеру, ближе к отъезду домой, Витька стали посещать всякие мысли.

— Нужно у той дороги соорудить блиндаж. В нем можно прятать кое-что из нашего скарба, чтобы не возить туда-сюда, и еще, чтобы из блиндажа просматривать местность. Видите, туда ведет всего одна дорожка. Очень удобное место!

— Хорошо, — сказал Валька. — Нужно будет взять лопаты, лучше маленькие, пехотные. Большие внимание взрослых привлекут.

— Поспрашиваю, может, есть у кого, — ответил Виктор.

На следующий день захолобурдило8, подул северный ветер, и я остался дома. Тем более что баба Нюра взяла больничный. Так что оказался я под присмотром, на весь день исчезнуть точно не удастся.

Я читал книжку, баба Нюра сначала громыхала посудой на кухне, а потом пошла к себе в комнату. Тишину, которая воцарилась в нашей квартире, около пяти часов вечера прервал крик ворвавшейся мамы.

— Ты где, сукин сын? Где вас постоянно черти носят?! Сказано — сидеть дома, никуда ни шагу без разрешения!

— Дома я весь день, книгу читаю. Баба Нюра может подтвердить, — удивленно сказал я.

Она могла быть несдержанной и даже кричала иногда, но такой я ее ни разу не видел. В это время из своей комнаты вышла заспанная баба Нюра.

— Что так раскричалась, что стряслось?! — спросила она.

— Витька погиб, в одной из балок на мине подорвался! Слава богу, Валька поодаль был. Несколько осколков по касательной его задели. Сейчас в больнице. Там мать его хлопочет…

— Ой, горе какое! Никак не покинет землю нашу война, фашист проклятый! — завопила и запричитала баба Нюра, вспоминая и взрослых, и подростков, подорвавшихся на ее памяти в послевоенные годы.

Комок подступил к горлу, хотелось задать маме вопрос, но не смог. Дышать могу, хоть и с трудом, а говорить — нет. Уткнувшись в подушку, я пролежал на кровати, вытирая скатывающиеся слезы, весь вечер. Если бы не случай, то и я бы там был, где взрыв, там, на строительстве блиндажа… Витьки, моего лучшего друга, больше нет!

Не любит земля Сталинграда, когда беспокоят ее,
В ней тихо спят воины Божьи, ты их не тревожь никогда…

На следующее утро мама сказала, что похороны Вити послезавтра, но из-за карантина допускают только родственников по заранее согласованному списку. Меня же мама отправляет к бабушке.

Бабушка, Мадина Александровна Милина, жила в частном доме на Нижней Мечетке, рядом с железнодорожной станцией Спартановка. Место довольно глухое. Добраться до него можно было на автобусе с пересадкой, а лучше — на велосипеде. Только что мама купила мне велосипед, решавший теперь многие проблемы. Доехать до бабы Мадины с весны и до поздней осени можно так, как ходит общественный транспорт, а можно — по частному сектору, огибая кварталы растущих многоэтажек. Этот маршрут стал особенно важным для меня летом 1970 года.

Моя бабушка была известной в округе собачницей. Как говорила мама, она всегда держала двух немецких овчарок, а иногда — и других собак. Своими овчарками очень гордилась. Их родословную она вела от одной из трофейных собак, доставшейся ей сразу после разгрома немцев под Сталинградом зимой 1943 года. К лету 1970 года у бабы Мадины жили две трехгодовалые немецкие овчарки: Дина и Мина.

Работала она продавцом в ликеро-водочном магазине, что в районе Тракторозаводского рынка. От ее дома до работы можно было добраться пешком или проехав пару остановок на автобусе. Все свободное время баба Мадина проводила на небольшом огороде за домом, где выращивала зелень, клубнику, помидоры и огурцы.

Ранним утром мама собрала мои вещи, и мы отправились к бабушке. Частный сектор встретил нас криком петухов, лаем собак, а также спешащими на работу жителями, угрюмыми, серыми и сутуловатыми.

Подойдя к бабушкиной калитке и постучав в нее, мы услышали лай собак. Они прибежали, обнюхали нас, замолкли, сели у входной двери напротив. Минуты через три подошла баба Мадина и отворила калитку. Собаки, завиляв хвостами, потащились следом за бабушкой. Мину мне удалось погладить и даже слегка потрепать за бока.

Мама быстро ввела бабу Мадину в курс текущих дел, дала краткие указания и убежала. Этим летом всех педагогов по графику привлекали к работе. Нужно было обходить семьи школьников, проводить санитарный инструктаж, дежурить по району.

Так началась моя летняя жизнь у бабушки. Ежедневно я поливал огород, пропалывал траву. Бабушка учила меня ухаживать за собаками, рассказывала об их повадках, правилах дрессировки. С Миной мы быстро сдружились. Я часто брал один из поводков, всегда висевших на крючке за входной дверью, и гулял с ней по берегу Мечетки. Дина не проявляла ко мне никакого интереса. В целом же от скуки и однообразия я даже перешел на дневной сон. Дни тянулись долго…

Примерно через неделю во время очередного приезда мама сказала, что Валентина выписали из больницы. Я стал проситься домой, чтобы увидеть друга. Мама обещала переговорить с его родителями о нашей встрече на следующей неделе.

Так и случилось. Встретились мы у него в квартире. Он во всех подробностях описал мне тот трагический день. Я слушал его, не перебивая. Несмотря на плохую погоду, которую принес тогда северный циклон, Витька уговорил Валика поехать в ту балку и начать строить блиндаж. «Прохлада ускорит нашу работу», — говорил Витек, с силой втыкая лопату в сухую, выжженную солнцем и высушенную ветром землю. Потом земля пошла чуть влажная, и Витька копал с еще большим энтузиазмом. Валька же искал поблизости доски и палки, чтобы сделать из них перекрытие. И тут грохнуло! Виктора отбросило на несколько метров от места раскопок, а Валентина ударило взрывной волной в спину. Он только что принес большую доску к месту будущего блиндажа и пошел за следующей… Вот такая история.

В местной газете появилась короткая заметка: «Эхо войны: под Волгоградом на снаряде военных лет подорвался 12-летний школьник». Вспоминая недавно вышедший фильм «Возмездие»9, мы на этой скупой заметке поклялись давить фашистскую гниду, где бы она ни была, где бы ни пряталась…

На следующий день я уехал к бабушке на Нижнюю Мечетку, но уже сам, на велосипеде, по пыльной дороге частного сектора. Маму вызвали в школу, и она не смогла меня проводить.

Жизнь вновь потекла по однообразному плану: подъем, зарядка, уборка, завтрак, огород, обед, дневной сон, занятия с собаками, ужин, чтение, ночной сон. Иногда можно было покататься по ближайшим улицам на велосипеде, который был теперь рядом со мной.

Однажды ранним утром разбудил меня мужской голос, доносившийся с кухни. В приоткрытую дверь я увидел бабушку, она стояла ко мне спиной и что-то резала. За кухонным столом сидел мужчина, которого я видеть не мог, а только слышал. Они о чем-то тихо говорили. Вдруг незнакомец заговорил на немецком. Судя по мелодике речи, он процитировал отрывок стихотворения или какого-то высказывания.

— Halt den Mund, halt die Klappe10! — резко сказала баба Мадина и запустила нож, который держала, в висевшую у нее за спиной доску для разделки мяса. Вонзаясь в дерево, нож издал глухой, но довольно громкий звук.

Сразу после этого она заглянула ко мне в комнату. Я притворился спящим. Мадина прикрыла дверь. Все, что мне теперь оставалось, так это напрягать слух изо всех сил, чтобы расслышать хоть что-нибудь из разговора бабушки со странным гостем.

Минут через пятнадцать незнакомец тихо ушел. Из разговора мне удалось понять лишь то, что ему нужны какие-то документы или чертежи. Достать их могут заводские алкоголики, которые за водку «мать родную продадут».

— Вставай, подъем! — прокричала баба Мадина, открывая дверь. — Пора делать утренние дела и завтракать. А я в город11 еду.

Пока я потягивался в кровати, она расспросила меня про сон, про то, хорошо ли спалось. Я утвердительно кивнул и ответил:

— Еще бы полчасика! Такой сон не досмотрел!

Принарядившись, она быстро убежала из дома, заперев входную калитку на замок.

Я пошел на кухню и внимательно осмотрел ее. Все было как обычно: чисто прибрано, посуда на своих местах. На столе мой завтрак. Только нож остался в разделочной доске, висящей на своем обычном месте. Значит, точно не приснилось, не привиделось…

На следующий день, как только баба Мадина ушла на работу, я поехал навестить Валика, который, как и я, был практически под домашним арестом. Он сидел во дворике возле дома и играл в шахматы с дедом Василием.

— Проходи, присаживайся! — сказал дед Василий. — Сейчас мат ему поставлю и поговорим.

Действительно, через три минуты Валик попал на «вилку», а далее — шах и мат.

— Дед Василий, — спрашиваю я, — скажите, часто люди немецкий язык в разговоре используют?

— Зависит от того, кто и где говорит. Филологи, учителя и прочие интеллигенты раньше в свою речь часто иностранные словечки вставляли. Умничали, пытались выделиться. Теперь очень редко. Немецкий вышел из моды… У нас могут и в морду дать умнику.

— Какое именно слово интересует? — спросил, немного помолчав, дед Василий.

— Halt den Mund, halt die Klappe! — насколько мог близко к первоисточнику произнес я.

— Что-то типа «закрой рот», «заткнись». Не для красного словца сказано было… Какие языки иностранные сейчас в школе учат? — задал вопрос дед Василий.

Тут в наш диалог вмешался Валентин.

— Английский и немецкий, но теперь в основном английский. В нашем классе — английский.

— Вот! А я учил немецкий. И мои сверстники тоже. Сто лет назад и более — французский. К чему это я? А к тому, что у нас всегда учат язык вероятного противника. Суворов, наш генералиссимус, каждое утро упражнялся в языках вероятного противника. Думаю, что и бабушка твоя, и мама учили в школе немецкий язык. Насколько хорошо — другой вопрос. Я ничего уже не помню по-немецки, мне это гавканье ни к чему! Пенсионер я теперь, можно сказать, заслуженный. А вы учите, учите. Может, когда и сгодится. Допросить «языка» или как лучше пробраться куда…

Лето подходило к концу, а вместе с ним отступала и холера. Новый учебный год, разные задания, школьная суета. В самом начале года в нашем классе прошло траурное мероприятие, посвященное памяти моего друга и нашего одноклассника Виктора. От школы был организован автобус на кладбище, расположенное неподалеку от Волгоградского алюминиевого завода12. Там был похоронен наш товарищ, чья жизнь в одно мгновение прервалась почти через тридцать лет с того времени, когда воевали на этой земле наши деды за будущее своих детей и внуков.

Во всех классах провели инструктаж по технике безопасности.

Приближался мой день рождения, и баба Мадина пригласила нас к себе. Сказала, что приболела и не хочет выходить из дома в промозглую погоду. Кроме того, она обещала испечь настоящий каравай и другую сладкую выпечку.

Вечер 20 декабря 1970 года мы провели в узком семейном кругу. Мама вспоминала интересные истории из своего детства, бабушка смеялась. Собаки дремали рядом со столом в большой комнате. Дина расположилась возле бабушки, а Мина легла у моих ног. Потом сели играть в карты. Но у нас не оказалось карандашей для записей, и баба Мадина попросила меня взять их в письменном столе, что стоит в ее спальне.

Я отправился в спальню к небольшому письменному столу, стоявшему рядом с кроватью. На самом столе никаких карандашей не было, пришлось открыть один ящик, потом другой… В первом ящике я увидел какие-то схемы, чертежи, но карандашей не было. Я нашел их во втором ящике, быстро схватил коробку и вернулся к столу, за которым мы играли.

Карты маме быстро надоели, и мы перешли на лото. Игра в этот вечер у меня не задалась — одни проигрыши. Мама подшучивала: «Повезет в любви». Баба Мадина говорила, что нужно тренировать память, не лениться. А еще — привлекать удачу. Готов человек — воспользуется случаем, не готов — не сможет или пройдет мимо, не поймет даже, что случай представился…

После игры в лото я вызвался отнести карандаши на место. Сунул их во второй ящик и еще раз открыл первый. Взглянул на верхний лист и быстро закрыл ящик. Вскоре мы засобирались; завтра был понедельник, маме с утра на работу, а мне в школу.

С трудом отсидев на занятиях весь учебный день, я прибежал домой, пообедал и принялся чертить. Не давался мне чертеж, увиденный в бабушкином столе. Один вариант, второй, третий… Все не то! Никакой из меня чертежник. Помню практически все, до мельчайших деталей, а изобразить на бумаге даже очень приблизительно не могу. Так я промучился около двух часов, пока в коридоре не раздался звук — в квартиру вошла баба Нюра.

— Саша, ты дома? Уроки, небось, сделал?

— Сделал, сделал, — ответил я, хотя мне было не до них.

— Поди сюда, чай пить будем. Мне премию дали, по дороге с работы сладостей накупила. Мне нельзя, а ведь так хочется. Чуть-чуть можно…

Только мы сели пить чай, как с работы вернулся Петр Иванович.

— Петр Иванович, чайку с нами попейте, не побрезгуйте, — позвала баба Нюра нашего художника.

Он кивнул, зашел в свою комнату и вышел оттуда с подарочной коробкой конфет местной кондитерской фабрики13.

Пока мы пили чай, меня осенило: а что, если я смогу объяснить, что и как изображать, а начертит Петр Иванович? У него ведь точно лучше выйдет, чем у меня. Лишь бы так объяснить, чтобы он все понял… После чаепития я попросил его зайти в нашу комнату. Он согласился.

— Петр Иванович! Игра у нас на внимание, на тренировку памяти. Показали на несколько секунд схему, точнее, чертеж, а теперь его нужно воспроизвести на альбомном листе. В памяти я его держу, а начертить не могу. Помогите, пожалуйста!

— Давай попробуем. Только я не по схемам и чертежам… Декорации готовлю к массовым мероприятиям, спектаклям, постановкам в клубе. Надеюсь, у тебя не сверхсложное задание?

Через полчаса прикидок и притирок у нас стали прорисовываться первые результаты. По просьбе художника я мысленно разложил чертеж на части, затем описал общие контуры, крупные блоки, блоки поменьше. И напоследок стал описывать мелкие детали, которые нужно изобразить внутри того или иного блока.

К вечеру благодаря нашим совместным усилиям получился более-менее правдоподобный чертеж, в целом похожий на тот, что я видел. Петр Иванович довольно заулыбался, глядя на проделанную работу, но пожурил наших учителей:

— Нельзя такие сложные задания детям давать. Они еще и курс рисования не освоили, а им задание по черчению задают повышенной сложности. — И, скрываясь у себя в комнате, пропел:

Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет.
Не верьте, не верьте, когда по садам закричат соловьи:
У жизни со смертью еще не окончены счеты свои14.

Чертеж я получил, но что с ним делать, как его понять, прочитать?

В это время домой со смены пришел Бэр.

— Дядя Бэр, как вы думаете, что на чертеже?

Бэр взял альбомный лист, посмотрел на чертеж с одной стороны, потом с другой, покрутил по часовой стрелке, потом против часовой и сказал:

— Очень сложное изделие. У нас на тракторном таких не припомню. Все болты да гайки, колеса да траки… Инженеру его нужно показать.

Никаких знакомых инженеров у меня не было. Поэтому решил я пойти к деду Василию, попытать его. Он оказался дома. А где ему еще быть в такую погоду в последние дни декабря? Вместе с Валиком мы пошли в его комнату.

— Дед, а дед? — обратился к нему Валентин. — Можешь посмотреть чертеж? Непонятный нам совсем.

— Рано вам чертежи изучать! Учится нужно, чтобы смыслить в чертежах! Не любой инженер в некоторых разберется, ежели не его профиль. Был у нас такой случай… Ладно, потом расскажу. Давай, посмотрю, что там у вас?

Дед принялся изучать чертеж, а мы тихо наблюдали. Через три минуты он спросил:

— Откуда это у вас?

— Нашли на школьном дворе, хотим разобраться, что это… — начал было Валик.

— Не ври мне! Еще не родился такой щенок, чтобы Василия Ивановича вокруг пальца обводить. С «Баррикад» этот чертеж, одного из узлов военной техники, вероятно, пусковой установки. Ясно вам?!

— Так точно! — ответил Валентин и, потянув меня за руку, стал бочком выходить из дедовой комнаты.

— Стоять! Чертеж никому больше не показывать, лучше сжечь. Понятно?!

— Так точно! — еще раз повторил Валентин, и мы быстро выбежали из комнаты, а потом из квартиры.

— Что делать будем? — чуть отдышавшись, спросил Валик.

— Припрячу пока, потом посмотрим. Сжечь всегда успею.

Ответа на вопрос, который теперь еще больше мучил меня, не было.

Вскоре наступил новый 1971 год, а за ним и зимние каникулы. Нам с Вальком и другими ребятами удалось, наконец, посмотреть на дневных сеансах фильм «Судьба резидента»15, пересмотреть «Ошибку резидента»16.

Пока не кончились каникулы, мы с мамой отправились на большое новогоднее представление в Волгоградский цирк17. Он был только что отстроен в центре города и пользовался у жителей Волгограда огромной популярностью. Мое же внимание привлекло большое здание желтого цвета, расположенное рядом с цирком.

— Мама, что это за дом со звездами и знаменами?

— Сынок, это «желтый дом». Его сразу после войны построили. Сталинская архитектура и лепнина. Здесь областная милиция находится и комитетчики.

— Что за комитетчики?

— Комитет государственной безопасности, или КГБ. Понятно, о ком речь идет?

— Да, мама.

Теперь я знал место, где меня должны будут выслушать. Пока шло цирковое представление, в голове моей крутились разные варианты дальнейших действий.

Уже на следующий день я приехал к зданию, расположенному по улице Краснознаменской, в доме номер 17. Обойдя его по кругу, нашел вход в комитет — со стороны железной дороги. Парадный же вел в областную милицию.

Место довольно тихое. Иногда к подъезду подходили люди, все как один в штатском. Некоторых подвозили к крыльцу по узкой дорожке, шедшей вдоль здания.

Пока я от остановки автобуса дошел до «желтого дома», уже стал замерзать. Поэтому решил сразу зайти в подъезд и попросить главного по конторе принять от меня заявление. Почему главного и почему по конторе, я и сам не знал. Из всего того, что слышал и видел к тому времени о разведчиках, шпионах, контрразведчиках и других людях с «холодным умом и горячим сердцем»18, такое обращение к ним казалось мне наиболее подходящим.

С трудом открыв массивную деревянную дверь, я очутился в тамбуре, где пришлось открывать еще одну тяжелую дверь, но уже с остеклением. Так мне удалось войти в большую и практически пустую комнату (приемную?), где на стенах висели разные плакаты, вдоль стен стояли стулья, а в дальнем углу одиноко висел телефон. Я был в этом помещении не один. У одной из стен на стуле, обшитом коричневым сукном, сидел мужчина лет сорока и читал «Волгоградскую правду»19.

— Разрешите поинтересоваться? — спросил я.

— Спрашивай, — ответил незнакомец.

— Не подскажете, как пройти на прием?

— Обычно они сами сюда приглашают. Можно по внутреннему телефону позвонить, если, конечно, знаешь номер. Если не знаешь, спроси у сотрудника, который за мной подойдет.

В этот момент открылась одна из внутренних дверей, и в приемную вошел мужчина лет тридцати пяти.

— Здравствуйте! Михаил Иванович? Пройдемте! Этот мальчик с вами? Тогда ему придется подождать здесь…

— Товарищ офицер! У меня дело, дело к вам, — в спешке произнес я, боясь, что он сейчас уйдет.

— Дело? Какое у вас, молодой человек, может быть к нам дело? Вам в милицию. Лучше сразу вместе с родителями идите!

— Нет! К вам, дело комитета государственной безопасности!

— Если так, ни много ни мало, а дело комитета, тогда подожди. Скоро сотрудник освободится и вас, молодой человек, пригласят.

Воцарилась тишина. Я изучал плакаты, которыми были завешаны стены комнаты. В основном на них были статьи из Уголовного кодекса РСФСР 1960 года: «Измена Родине», «Шпионаж» и другие. За чтением я согрелся, успокоился и опять стал думать о том, что скажу сотруднику комитета в первую очередь, что потом. Через десять-пятнадцать минут снова открылась внутренняя дверь, и вошел высокий худощавый мужчина.

— Что у тебя, рассказывай, — улыбаясь, сказал он, — шпиона выявил или схрон с оружием? Рассказывай, раз пришел.

Все домашние заготовки вылетели из головы.

— А как к вам обращаться? Вы точно сотрудник комитета?

— Капитан Меркулов Степан Иванович. А ты кто такой?

— Милин Александр Михайлович! — произнес я и вытащил из-за пазухи альбом с чертежом.

— Посмотрите. Говорят, важный чертеж.

Капитан Меркулов взглянул на развернутый чертеж:

— Пойдем, Александр Михайлович, поднимемся в кабинет. Нужно запротоколировать.

В кабинете было два стола: за одним из них сидел мужчина лет тридцати пяти, с которым я разговаривал в приемной, напротив на стуле — посетитель с «Волгоградской правдой» в руке. Вскоре он встал и вышел в коридор.

Меркулов сел за второй стол и рукой показал на стул рядом.

— Чайку попьем? Холодно! Согреешься. И я… — протяжно сказал Степан Иванович, встал из-за стола и прошел в конец кабинета, где стоял чайник. Вернувшись с двумя кружками чая, одну он поставил передо мной, другую — около себя. Вазу с конфетами он подвинул поближе ко мне.

— Начнем с анкетных данных: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, родители…

— Милин Александр Михайлович. Родился 20 декабря 1958 года в Сталинграде…

— Так ты наш, чекист?! — заулыбался капитан Меркулов. — Надо же, родился в день чекиста20! Откуда чертеж и что о нем сам думаешь?

— Чертеж я восстановил по памяти. А увидел его в письменном столе своей бабушки, бабы Мадины. Возможно, на нем один из блоков, узлов военной техники. Может, и секретных.

— Почему так решил? Мало ли что у бабушки может лежать в столе.

— Показал я его деду своего друга, который раньше работал на заводе «Баррикады». Он сказал, что такие или похожие чертежи были у них, когда он там работал.

— Возможно. Проверим. Каким образом, полагаешь, могли они у твоей бабушки оказаться?

— Кто-то ей принес. Однажды я подслушал ее разговор с незнакомым мужчиной, который спрашивал ее про схемы, чертежи какие-то. Он говорил, что достать их могут заводские алкоголики за бутылку водки.

— Так-так… Бабушка чем занимается, на заводе «Баррикады» работает?

— Нет. Она продавец в ликеро-водочном магазине, что на Тракторозаводском рынке.

— Так-так… Интересно. Еще что-нибудь необычное, странное заметил в ее разговоре с тем мужчиной? Может, в поведении бабушки в последнее время?

— Да. Когда он что-то сказал ей по-немецки, она крикнула на него тоже на немецком, а потом бросила кухонный нож, которым капусту резала, в доску на стене, для разделки мяса. Глубоко он тогда в доску вошел! Я еще подумал: вот бы мне так научиться ножи метать.

— Так-так. Еще интереснее… Ножи метает? Продавец, говоришь, в ликеро-водочном? Пойдем посмотрим на карту города. Покажи, где живет бабушка твоя, где она работает. Ты где живешь? Понял. Запротоколировал.

— Что мне делать? — спросил я, видя, что капитан закрывает свою папку.

— Тебе, Сашка-чекист, больше ничего делать не нужно. Живи как обычно. О том, что у нас был, никому ни слова, даже матери! Теперь мы поработаем. Посмотрим, что за чертеж и откуда… Если будет необходимо, я сам тебя найду. Это раз. Если срочное что, приходи сюда. Кого спросить, знаешь. Это два.

…А потом наступила обычная школьная жизнь. Будто и не было ни того лета, ни той встречи с Меркуловым во время зимних каникул.

КОНТОРА

После ухода подростка капитан Меркулов обратился к сослуживцу, разделявшему с ним кабинет.

— Какое впечатление у тебя о мальце?

— Не по Сеньке шапка! Сколько ему лет? Понапридумывал себе всякого. В первый раз у нас такие?! — ответил ему мужчина лет тридцати пяти. Был это майор Сипливый Николай Борисович.

— У меня сложилось впечатление, что он был искренним. Бабушку подозревает в чем-то… Очередной Павлик Морозов21? Вряд ли… Впрочем, попрошу товарищей с «Баррикад» посмотреть внимательно на этот чертеж, и все встанет на свои места.

Через неделю пришла информация с «Баррикад», и капитан Меркулов выехал на завод. Там его встретил местный особист.

— Олег Викторович, — представился на спецпроходной встречающий.

— Степан Иванович, — ответил капитан.

Пройдя ряд коридоров и лестничных пролетов, потолкав с десяток скрипучих дверей, капитан Меркулов оказался в кабинете Олега Викторовича.

— Располагайтесь! Я за документами.

На столе стали появляться папки со схемами и чертежами.

— Вот и похожий на тот, что пришел от вас.

— Похож или тот же? — спросил капитан.

— Понимаете, чертеж непрофессиональный, некоторые детали отсутствуют, — сухо и неохотно проговорил Олег Викторович, — но когда мы его показали одному начальнику одного из наших отделов, он сразу понял, что за изделие на чертеже.

— Олег Викторович! Мне-то зубы не заговаривайте… Один человек, один из отделов, одно из изделий… Что конкретно на этом чертеже?

— Товарищ капитан, завод занимается разработкой перспективного ракетного комплекса. Это один из листов большого пакета технической документации, к которой имеет доступ ограниченный круг лиц. Очень ограниченный — пять человек. Чертеж не самый важный, но сам факт утечки секретной информации… Для нас это ЧП22! Проведем расследование, о результатах доложим в установленном порядке.

— Благодарю за сотрудничество! — дежурно сказал капитан Меркулов. — Меня проводят?

— Не сомневайтесь, у нас на территории посторонних не бывает! — отчеканил хозяин кабинета.

Дорога с «Баррикад» до «желтого дома» на машине занимала около получаса. Было время подумать, чем и занялся Меркулов.

Опасения капитана относительно чертежа подтвердились — это плюс. Не зря Сашка-чекист приходил, не случайны были его подозрения. Чертеж или чертежи оказались у его бабки — Мадины Александровны Милиной. Хранились в столе… Нужны, значит, ей. Точнее, заказчику. Так-так… Кто заказчик, кто посредник, насколько широко раскинулась их сеть? Пока ничего о них не знаем — это большой минус. Также минус — офицер с завода. Глуповат и ревнив. Максимум, что они там смогут, — вычислят того, кто вынес чертеж либо возьмут того, кто будет выносить новый. Что это нам дает? Будет ликвидирован канал утечки информации, не более того. К кому здесь в городе поступают документы с завода, мы знаем. А вот кому предназначаются, это нужно узнать! На заказчика или курьера нас может вывести только Мадина Александровна. Почему она ввязалась во все это? Много неизвестных.

Тем временем комитетский газик подъехал к управлению.

Степан Иванович поднялся в приемную полковника Махова.

— Иван Павлович свободен? — спросил он секретаршу своего начальника.

— Пока занят. Минут через пять освободится. Подождите, — ответила секретарша.

Через минуту открылась дверь кабинета. Его хозяин, начинавший службу лейтенантом еще в армейском СМЕРШе23, а теперь полноватый и почти совсем седой полковник, провожал какого-то гостя. Не из наших; по крайней мере, не из нашего управления, подумал капитан.

— Заходи! — скомандовал хозяин кабинета.

— Иван Павлович, есть новости.

— Слушаю. Что там у тебя по «Баррикадам»?

— Есть утечка информации. Источник и объем пока не ясны. На местных особо не надеюсь. Прошу дать добро на разработку Милиной Мадины Александровны. Чертеж с «Баррикад» у нее. Она связующее звено между тем, кто выносил секретные материалы с завода, и их заказчиком.

— Что нам известно о ней?

— Пока ничего. Архивы Сталинграда очень скудные. Почти ничего не сохранилось, — ответил капитан.

— Добро на наблюдение? Согласую я тебе добро… Но ты дай мне все, что есть на эту Мадину или кто она там… Докладывать по делу «Мадина» еженедельно. Свободен.

За неделю удалось оформить запросы по всем архивам, где могли сохраниться хоть какие-нибудь данные по Мадине Александровне Милиной, а также получить ответы из сталинградских (волгоградских) архивов. Однако на доклад идти было не с чем. Благо, по другим делам был кое-какой материал…

— Проходи, докладывай! — сказал полковник. На дворе стояла морозная и солнечная погода. Начальник был в хорошем расположении духа.

— Иван Павлович! Данных немного. Ответы на запросы в архивы Минобороны, МВД и других ведомств еще не пришли. Пока ориентируемся на материалы, полученные из доступных нам источников.

— Не тяни, не оправдывайся, докладывай!

— Милина Мадина Александровна, 1917 года рождения. Уроженка Тулы. Отец — русский. Петров Александр Сергеевич. Инженер-оружейник. Переведен в 1923 году в Царицын24 на машиностроительный завод «Баррикады». Мать — Раиса Габдулловна (Гавриловна) Милина. Учитель— филолог, выпускница Казанского университета. По одним данным — татарка, по другим — русская. Вскоре после переезда в Царицын родители разошлись. Фамилия Милина досталась Мадине Александровне от ее мамы.

Мадина Александровна, по данным городского отдела образования, тоже учитель. В 1940 году начала работать в школе № 925. Потом Сталинградская битва, окружение города, бомбардировки, артобстрелы. Эпидемия холеры. Зачистки. Массовая гибель подавляющего большинства жителей.

После окончания Сталинградской битвы и реэвакуации завода «Баррикады» из Кемеровской области она устроилась на завод и проработала там до середины 1950-х годов. Последние пятнадцать лет работает продавцом ликеро-водочного магазина в Тракторозаводском районе.

— Кроме подозрительно частых совпадений с этими «Баррикадами», ничего нет, и зацепиться не за что?! — раздраженно спросил полковник Махов.

— Есть, товарищ полковник.

— Тогда не тяни, выкладывай!

— В доступных нам анкетах, листках по учету кадров и прочих документах нет данных о том, что Милина Мадина имеет диплом учителя и (или) работала накануне войны в школе. В единственном сохранившемся довоенном документе, в справке о составе семьи отца Мадины, есть указание еще на одну его дочь — Дину Александровну. Этот документ представил ее отец Петров Александр Сергеевич при поступлении на работу на «Баррикады» в 1923 году. Часть архива завода была вывезена в плановом порядке из Сталинграда вместе с его основной технической документацией в самом начале 1942 года. Потому и сохранилось личное дело Петрова.

— Может, сводные сестры? Потом супруги разбежались и потому не указывали?

— Нет, товарищ полковник. Мадина Александровна и Дина Александровна — либо двойняшки, либо близняшки. Дата и место рождения совпадают.

— Степан Иванович, поздравляю. Данных пока действительно немного, но какова перспектива! Наблюдение за Мадиной пока ничего не дало?

— Нет, Иван Павлович.

— Усилить наблюдение. Не только за домом присматривать, но и за магазином. Фиксировать все контакты. Теперь дай мне все данные по Дине Александровне Милиной. Не испарилась же она?! У меня должен быть четкий ответ: умерла, погибла, попала в концлагерь… Все, все что есть! Хорошо также найти кого-нибудь из той школы, в которой, возможно, работала Мадина Александровна. Может, кто из учителей жив или из школьников, у которых эта Милина вела занятия?

После небольшой паузы полковник продолжил:

— Еще какие-нибудь особенности? Что, эта Мадина — обычная девочка с типичной биографией, потом женщина с такой же биографией, как у сотен тысяч, миллионов советских женщин… И попадает в таком возрасте впервые в наше поле зрения?! O tempora! O mores!26 — покачивая головой, пробормотал Махов.

— Внук обратил внимание на брошенный ею нож, который глубоко вошел в разделочную доску на стене. Может, случайность, а может, и навык, — задумчиво проговорил Меркулов.

— Никаких случайностей у нас быть не должно. Исключить!

— Свободен?

— Бегом! Работать! Давно уже не испытывал таких чувств. Как лет двадцать — двадцать пять назад… Засиделись мы в тиши наших кабинетов. Архивы, документы, запросы, ответы. А ногами, а головой? Про руки и не говорю… Мне скоро на покой, а тебе еще служить и служить. Бегом! Работать!

Воодушевленный своим начальником, капитан Меркулов принялся готовить новый пакет запросов, но уже на Дину Александровну Милину. Кроме того, из личных довоенных дел Мадины Александровны капитан отобрал две наиболее качественные фотографии для возможного сличения.

Начались монотонные дни сбора разных анкет, досье, справок… Капитан Меркулов, чтобы не терять времени в ожидании новых материалов, решил добраться до школы, в которой, предположительно, работала М. А. Милина. Там его встретил директор, возрастной мужчина Сергей Иванович Пастухов. Быстро ознакомив капитана с историей школы, зданием, в котором она находится, он отвел Степана Ивановича в один из кабинетов.

— Знакомьтесь, наш старейший учитель, ветеран. С 1935 года в школе. Помнит не только всех учителей, но и многих учеников. Архивы довоенные у нас не сохранились. Надеюсь, что Вера Лукинична вам сможет помочь. А мне нужно бежать на совещание в гороно27.

— Здравствуйте! Капитан Меркулов Степан Иванович. Очень интересуюсь периодом накануне войны, а также 1942–1943 годами.

— Чем или кем именно? — спросила учительница.

— Вера Лукинична! Меня интересует Милина. Согласно архивным документам, такой учитель работал в школе до войны.

— Милина? Раиса? Работала у нас. Хороший учитель. Классическое образование. До революции еще получила в Императорском Казанском университете. Знала немецкий, французский, латынь. Классическую литературу, конечно. Погибла она в конце 1942 года, во время одной из бомбежек.

— Дочь у нее была, Мадина. Не помните?

— Помню. Студенткой она была Сталинградского пединститута28. У нас практику проходила. Возможно, даже подрабатывала. Не могу сказать точно. Видела ее несколько раз с Раисой в учительской. Говорят, что также погибла в одном из подвалов вместе с учениками во время бомбежки. Точно не скажу. Маму ее после войны не один раз вспоминали в учительских кругах добрым словом. Про дочь ничего сказать не могу.

— Вера Лукинична! Спасибо Вам. Вы нам очень помогли. Посмотрите на эту фотографию, — капитан Меркулов вытащил из папки довоенную фотографию М. А. Милиной.

— Похожа. Они с мамой очень похожи были.

— Еще один вопрос: не помните, что-нибудь говорила Милина Раиса про своих детей? Может, в школу не только Мадина приходила, но и другие ее дети?

— Нет. Ни о ком больше не слышала. Насколько я помню, Рая одна воспитывала свою единственную дочь.

— Еще раз большое вам спасибо! До свидания!

Приуныв, капитан возвращался в управление. Этот разговор ничего ему не дал, он лишь подтвердил уже известную информацию. Это раз. По Мадине, тем более по Дине Александровне Милиной — ничего. Это два.

Тем временем появились первые результаты наблюдения за домом и местом работы М. А. Милиной. Один мужчина частенько наведывается в ликеро-водочный магазин в дневное время, когда почти нет покупателей. При первой возможности подходит к прилавку и заводит ни к чему не обязывающий разговор. Будто заигрывает с Милиной… Работает сторожем на Тракторозаводском рынке. Ранее судим. Нельзя исключить, что используется в качестве связного.

Еще один персонаж — довольно интересный. Дважды за неделю в темное время суток заходил на пятнадцать-двадцать минут в дом Мадины. Выходил от нее с бутылкой водки в кармане штанов. По дороге перекладывал ее во внутренний карман куртки. Демонстрировал для отвода глаз покупку водки из-под полы? Работает на «Баррикадах». Живет на Нижнем поселке (Нижнем Тракторном). Не самый короткий путь к зелью, тем более поздно вечером. Допуска к сведениям под грифом «Секретно» не имеет. Следует продолжать наблюдение.

Капитан Меркулов поднялся по лестнице в свой кабинет, где встретил его майор Сипливый.

— Махов интересовался тобой. Зайди к нему.

Степан Иванович еще раз посмотрел дело и направился к начальнику. Секретарша Махова молча показала капитану на дверь кабинета.

— По вашему приказанию прибыл, товарищ полковник, — отчеканил Меркулов.

— Ты что по-армейски заговорил? В «сапоги», в солдафоны29 записался? Раньше не был замечен. Мы работаем головой, а не каблуками по паркету. Не на парады нас готовили и не в барышни в позиции… Докладывать нечего?!

— Извините, Иван Павлович! Пока нечего. По Мадине Александровне ничего. Так, отдельные контакты. Дина Александровна как сквозь землю провалилась. На запросы идут отрицательные ответы: нет данных, не значится… Мать, Раиса Габдулловна (Гавриловна) Милина, погибла во время налета фашистской авиации либо артобстрела Сталинграда в ноябре 1942 года. Труп сразу же был опознан школьниками. Захоронена в одной из братских могил, что наспех делались тогда в осажденном городе. Бабушка Мадины жила в Астрахани. Умерла в 1944 году.

— Будем считать, что женскую линию практически отработали. Ждем еще ответы на запросы. Воспроизводство по женскому типу шло. Безотцовщина, отсутствие мужского внимания и влияния… Мужчины-то рядом были, или партеногенезом30 размножались?! «Cherchez la femme, pardieu! Cherchez la femme31!» Мужчины… Сначала империалистическая, потом гражданская война. Только мирная жизнь началась — тут индустриализация. Завершила свое дело Великая Отечественная. Где взять столько мужчин, мужей, отцов? Негде. Все ложится на женские плечи. Женщинам и мальчиков воспитывать приходится. Результат мы скоро увидим… Степан Иванович, ищите мужчину! Может, здесь вас настигнет удача.

— Свободен?

— Бегом! Работать!

Легко сказать, отрабатывать мужскую линию семьи, подумал капитан Меркулов. Как ее отрабатывать?! Почти ничего не известно про мужское окружение этих женщин. Пока есть скупые данные только по отцу Мадины. И Дины, возможно. Так-так… Искать человека с фамилией Петров по всему СССР — та еще задача. Это раз. Интереса для военкоматов он, в силу возраста, в те годы уже не представлял. Никаких данных на него может и не быть в архивах Минобороны. Это два. Одно только позволяет надеяться, что где-нибудь еще следы остались, — профессия инженера. Да не просто инженера, а такого, что с оружием дело имел. Спецучет? Если, конечно, не сменил сферу деятельности. Инженеры в 30-е годы были востребованы на разных производствах. Съезжу еще раз на «Баррикады». Поинтересуюсь, как там идут дела, а заодно посмотрю личное дело этого инженера Петрова.

Как и в первый визит, капитана встретил Олег Викторович.

— Рад видеть вас снова.

— Добрый день! — поприветствовал встречающего Степан Иванович, — как завод? Пыхтит? Как служба?

— Завод работает, план выполняем. Служба служится. Пройдемте ко мне в кабинет.

— Олег Викторович! Мне бы архивные материалы на Петрова Александра Сергеевича еще раз посмотреть. Вопросы возникли. Надеюсь, поможете разобраться.

— Они у меня в кабинете. Еще не сдал в архив. Присаживайтесь поудобнее. Вот вам материалы: «Петров Александр Сергеевич. Родился 15 (27) марта 1892 года в городе Гродно. Выпускник Харьковского технологического института32. Почти два года военной службы был военным инженером на одном из артиллерийских полигонов. С 1917 по 1923 годы работал инженером на Тульском оружейном заводе33. В связи с потребностью в инженерных кадрах на новом производстве был командирован в 1923 году на завод «Баррикады». Однако уже в 1925 году перевелся на Харьковский паровозостроительный завод34».

— Олег Викторович! Чем именно занимался Петров — обслуживал, конструировал? И что за летун35 такой?

— Редкий специалист по запалам, порохам и прочим специзделиям. Был востребован очень, мог выбирать. Почему Харьков? Учился там.

— Что на паровозостроительном, тоже пороха? — удивленно спросил капитан Меркулов.

— На Харьковском заводе тогда начинали подготовку к производству танков и танковых двигателей. Этим и объясняется интерес к специалисту.

— После отъезда, конечно, никакой информации по Петрову?

— Нет. Не наша епархия.

— Так-так… — протянул Степан Иванович. — Что с чертежами? Не удалось пока выяснить, кто пытался выносить?

— Есть один инженер на примете. Кормим его дезой и следим. Пока тишина…

— Благодарю за сотрудничество! — с прищуром сказал капитан Меркулов. — Насчет проводов не спрашиваю, помню.

По дороге с завода «Баррикады» до управления Степан Иванович был погружен в глубокие размышления. Единственная ниточка, ведущая к Петрову, — Харьковский завод. Если там что-нибудь сохранилось по работникам конца 20-х — начала 30-х, то хорошо. Шансы невелики, завод во время войны эвакуировали за Урал, а сам Харьков почти два года был под оккупацией. Что может дать архив? Уточнить биографические данные, понять, когда, где и что делал Петров. Это раз. Но самое интересное — всевозможные отметки о членах семьи. Жена, дети. И это два!

Войдя в свой кабинет, капитан Меркулов увидел на рабочем столе красную карточку. Это было напоминание от начальства о сроке исполнения поручения.

— Только что секретарша занесла. Срок доклада по «Мадине», — прокомментировал Сипливый.

— Сейчас зайду. На днях был у него… — недовольно пробормотал Меркулов и вышел в коридор.

Секретарши в приемной не было. Капитан заглянул в кабинет Махова.

— Что крадешься? Заходи! — выдал начальник. — Что нового по «Мадине»?

— Данные о расторжении брака между Петровым и Милиной отсутствуют. Только что поступил ответ на запрос. Скорее всего, имелась какая-то договоренность между ними. Может, и по детям… Мадина остается с мамой, а Дина — с папой. Но это пока только предположения. Петров Александр Сергеевич не рядовой инженер. Должностей высоких не занимал, но был ценным специалистом. На «Баррикадах» пробыл недолго. Уже в 1925 году уехал работать в Харьков. В этом городе он обучался до революции инженерному делу.

— Чем именно занимался Петров? Специализация? — заинтересовался Махов.

— В личном деле формулировки витиеватые, расплывчатые. По крайней мере, одно из направлений — пороха.

— Такие люди не теряются, а если потерялись — то им в этом кто-то когда-то сильно помог! Или наши товарищи, или наши враги. Так что не трать времени, срочно оформляй командировку в Харьков. Может, и мужская линия что даст, а то все по женщинам бегаешь… Я по своим каналам свяжусь, проконсультируюсь с нашими по промышленной, технической контрразведке, — потирая ладони, произнес Махов. — Бегом, капитан! Работать! Одна нога в Сталинграде… Волгограде, другая в Харькове!

…Харьков встретил Меркулова теплым весенним солнышком. Уже появились первые проталины. Мелкие ручейки размывали землю, только что освободившуюся ото льда.

На железнодорожном вокзале капитана встретил местный офицер.

— Старший лейтенант Громыко! Можно просто Алексей.

— Степан! — ответил Меркулов и протянул руку веснушчатому старлею.

— Пойдемте сюда, сюда вот… Машина ждет за углом. Вы к нам надолго, товарищ капитан?

— Зависит от вашего гостеприимства, — с улыбкой ответил Меркулов.

— Да за нами?! Все удовольствия! А такого сала, как у нас, в Волгограде точно не кушали.

— Спасибо! Будет результат, откушаем вашего сала, да еще и с горилкой. Шутка, — улыбнулся Степан Иванович.

Не успели они как следует расположиться в машине, как из нее пришлось выходить.

— Прибыли, товарищ майор, — сказал старший лейтенант, услужливо открывая дверь машины.

— Нам бы небольшой кабинет для работы с документами, — начал было Меркулов.

— Будет кабинет. Уже все готово. Сейчас сами убедитесь, — широко улыбаясь, произнес Громыко.

— Алексей, с вами приятно работать!

Через пять минут Громыко и капитан Меркулов уже были в просторном кабинете. По своему виду и устройству он напоминал одну из приемных. Возможно, это раньше и была приемная. Для начальника сделали новую, а эту оборудовали под оперативный штаб.

— Здесь есть все необходимое для работы. Отсюда можно сутками не выходить. Рядом санузел и небольшая кухня. Если нужно отдохнуть — рядом дверь в соседнюю комнату. Вот телефоны: с нашими подразделениями, с милицией, с горкомом и другие. Отдохнете с дороги?

— Нет. Отлежал все бока в поезде. Нужно работать, — сказал капитан Меркулов.

— Тогда я распоряжусь насчет завтрака. Что предпочитаете? Яичницу-глазунью, кашу гречневую с мясом, сосиски? Может, рюмашку? У нас на любой вкус…

— Я всеяден. Вы будете завтракать? Да? Тогда и мне то же меню. Рюмашку за знакомство вечером, если вы не против.

— Понял! — весело ответил старлей и на минуту вышел, чтобы отдать распоряжения.

— Пока готовят завтрак, я введу вас в курс дела, — сказал Меркулов, — проверяем мы старые наши дела. Есть по некоторым гражданам вопросы. Инженер Петров Александр Сергеевич, 1892 года рождения. Это раз. И все члены его семьи: жена, дети. Это два.

— Эт… мы быстро, — заулыбался Алексей.

— Почему так уверены?

— Наши сотрудники вместе с военными и милицией провели в 50-е — 60-е годы огромную работу по сверке личных данных жителей области. Кое-кого тогда повытаскивали из щелей — разных притаившихся тараканов: гитлеровских прихвостней, полицаев и прочую… Основной задачей, конечно, было выявление бандеровцев36 и членов их семей. Некоторых привлекли, но установки были уже другие…

Пока завтракали, на большой массивный стол принесли дело. Из него следовало, что Петров Александр Сергеевич на момент эвакуации завода работал начальником одного из отделов. Он должен был эвакуироваться с Харьковским паровозостроительным заводом, точнее с одним из его цехов, но в назначенное время к поезду не явился.

— Больше никаких сведений о нем в архивах нет. Скорее всего, умер или был убит в период оккупации Харькова, — сказал Громыко.

— Плохо, очень плохо! — воскликнул капитан Меркулов. Что в Сталинграде, что в Харькове большинство нитей обрывается либо в начале, либо в середине войны. Жена, дети, есть что? Давайте внимательно смотреть…

— Есть, товарищ капитан. Дочь — Петрова Дина Александровна, 1917 года рождения. Данные в деле на 1925 год.

— А жена?

— Прочерк в графе, товарищ капитан.

— Нам нужно понять, как Милина стала Петровой? Почему нет данных о супруге, матери ребенка. Это раз. Дальнейшая судьба этой самой Петровой. Где училась, где работала? Где была на момент начала войны или оккупации Харькова? Это два.

— Сейчас запросим. А лучше вызовем начальника областного архива и с актами сверим еще раз.

Старший лейтенант Громыко снял трубку одного из телефонов.

— Срочно машину за Сидоренко. Доставить ко мне немедленно, где бы она ни была! С собой путь везет все по Петрову Александру Сергеевичу 1892 года рождения и Петровой Дине Александровне 1917 года рождения. Время пошло!

Дверь приоткрылась, и в нее заглянул молодой человек, судя по виду и поведению, только что отслуживший срочную службу в Советской армии.

— Товарищ старший лейтенант! Сидоренко доставлена.

— Заводите!

— Антонина Федоровна Сидоренко. Наш многолетний руководитель облархива, — представил старший лейтенант женщину неопределенного возраста, навскидку весом килограммов 120–130. — Степан Иванович, наш гость. Приехал задать вам несколько вопросов.

— Антонина Федоровна! По нашим архивным данным Петрова Дина Александровна должна быть Милиной Диной Александровной. Более того, в Сталинграде проживала ее мать. Как могло получиться, что при переезде из Сталинграда в Харьков Милина стала Петровой? Сведения о матери потерялись?

— Когда мы проводили свою внутреннюю плановую проверку в 1961 году, то также обратили внимание на недостающие в деле Петровой документы. Работницу, которой уже не было в живых, мы, конечно, допросить не смогли. Наша сотрудница, работавшая с ней в те годы, пояснила, что запросы делались своевременно, согласно инструкции, но не всегда приходили в установленный срок. Один запрос, другой запрос — ответа нет, или в нем написано: «Сведения отсутствуют». А ребенку нужно ходить в детский сад, в школу. Могли и сверху надавить… С момента прибытия в Харьков и до отъезда в Киев она значилась как Петрова Дина Александровна. Никаких изменений в документы не вносилось. С брачными документами еще сложнее. Случай для нашей практики не частый, но и не исключительный.

— Спасибо! Может, что-нибудь еще найдете по этим Петровым. Любая информация для нас важна, — подытожил капитан Меркулов.

— Мои извинения, Антонина Федоровна. Служба наша такая. Вас быстро доставят на рабочее место, — дежурно пробормотал старлей, провожая Сидоренко до двери.

— Благодарю за сотрудничество! — с нескрываемым удовольствием сказал капитан Меркулов. Нужно заказать билет и собираться на поезд.

— Считайте, что билет у вас в кармане. Один звонок. Там в железнодорожной кассе такая красавица пропадает… Чем-то смогли вам помочь?

— Петров документы заполнял верно, не врал относительно дочери, проживавшей с ним. Это плюс. Искать нужно не Милину, а Петрову — это минус. Причем большой. Милины — фамилия редкая, Петровы — одна из самых распространенных. Брак, смена фамилии. Затеряться легко даже в мирное время…

— По стопочке, по рюмашке? Водка, коньяк, нашу местную? — поинтересовался старлей.

— Коньяк какой?

— Молдавский, армянский, грузинский…

— Может, и армянский «Двин» есть? — прищурившись поинтересовался Меркулов.

— Губа не дура! — засмеялся Алексей. — Начальство для особых случаев держит, еще из старых запасов.

— Если начальство, да из старых запасов… Тогда не будем их опустошать.

— Нет, что вы, Степан Иванович, уже несут!

Действительно, внезапно возникшая женщина внесла бутылку «Двина», коньячные бокалы и поднос с бутербродами. Не спеша они выпили по бокалу армянского коньяка и стали собираться на вокзал.

…Волгоград встретил Меркулова ветреной, промозглой погодой. Пока он шел до машины, с него несколько раз чуть не сорвало кепку.

На службе Меркулова с докладом уже ждал Махов.

— Как поездка? Как Харьков? Как встретили? Весна уже пришла? К нам позже дойдет… Располагайся, рассказывай.

— Иван Павлович, встретили хорошо. Результаты следующие. Милина Дина Александровна действительно жила в Харькове, но под фамилией Петрова. Теперь нужно смотреть внимательно Петровых. Отец до самой эвакуации завода работал в Харькове. Эвакуирован вместе с заводом не был. Каких-либо данных на него с начала войны и оккупации Харькова нет.

— Версии? План действий? — спросил полковник Махов.

— Откровенно?! Никаких не осталось. Соберем данные по Петровой. Вероятность получить что-нибудь интересное о ней невысока. Это раз. По отцу запросы сделаю. Вероятность получить что-нибудь по нему также низка. Это два…

— Степан Иванович! Данных действительно пока немного. Но есть ли перспектива?!

— Нет.

— Полагаешь, нужно брать Мадину с поличным при передаче документов? И дело в суд?

— Знаю, многие так бы и поступили, — с грустью в голосе произнес капитан Меркулов. — Я под вашим началом не первый год служу… Про одноразовых, однослойных и прочих наслышан.

— Действительно, одноходовку мы всегда успеем провести, капитан. Потом на суде адвокаты будут говорить: Милина по малограмотности не понимала, что документы секретные, что использовали ее втемную. Человек всю жизнь прожил в одном городе, ходил несколько десятилетий на работу, честно трудился. Пережил тяжелейшие военные и послевоенные годы в Сталинграде. Не привлекался, не судим… Незапятнанная репутация у Милиной! И вдруг?..

Возникла минутная пауза, которую прервал сам Махов.

— Минусы я и сам за тебя посчитаю. Теперь про перспективу. Пока ты в Харькове был, весенним воздухом дышал, поступило к нам кое-что по моим каналам. По Петрову можешь ничего не искать. Нашли уже. Как ты там говоришь? Это раз. Да еще и живой. Это два. Да еще и мой старый знакомый, хоть и не близкий. Это — как там у тебя? — три.

— Разрешите, товарищ полковник, поинтересоваться по Петрову? — удивленно спросил Меркулов.

— Давняя история. Летом 1944 года началась наступательная операция «Багратион»37. Работы навалом и у армейских, и у нас. Нужно было не только не допустить никаких утечек об истинных намерениях войск, но и провести фильтрацию резко возросшего контингента, переходящего к нам через линию фронта. Особые сложности возникли тогда с партизанами. В войска за несколько месяцев должны были влиться десятки тысяч партизан. Часть подлежала направлению в тыл. Работа велась с военным и политическим руководством партизанских отрядов и одновременно по нашим каналам. По большинству партизан имелась необходимая и достаточная информация для принятия решения о дальнейшей их судьбе как у нас, так и в самих отрядах. Шел 1944-й год, а не 1941-й! Недостающие сведения мы получали от членов партизанских отрядов и оперативно снимали возникающие вопросы. Однако не все шло гладко. Были недавно примкнувшие к партизанам, бывшие военнопленные, а также уголовники… Мы не могли допустить проникновения в войска либо в тыл диверсантов, да и просто неблагонадежных. Формировались разные команды. По одним необходима была дополнительная проверка либо перепроверка, если сведения противоречивы, по другим — временная изоляция и наблюдение, по третьим — применение санкций, включая самые жесткие, как того требовало военное время.

В поле нашего зрения попал тогда Петров Александр Сергеевич. Положительная характеристика от руководства партизанского отряда. Занимался подготовкой взрывчатых веществ, «умными» устройствами, благодаря которым под откос был пущен не один фашистский железнодорожный состав, несколько мостов. Но… К отряду примкнул в самом начале 1944 года, то есть был новичком. Не из местных. На вопрос, каким образом он оказался так далеко от Харькова, что и где делал все эти годы, вразумительно не отвечал. Говорил только, что отряд, в котором он воевал в 1942–1943 годах, был уничтожен. Что ему удалось спастись по счастливой случайности, оказавшись на задании, в составе группы из трех партизан. Когда вернулись, то, с их слов, увидели свой лагерь п

...

автордың кітабын онлайн тегін оқу Мои 55Александр Мохов

Александр Мохов

Мои 55

Сборник рассказов

Информация о книге

СТАЛИНГРАДСКАЯ САГА*

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДЕТСТВО

КОНТОРА

автордың кітабын онлайн тегін оқу Мои 55
Александр Мохов