Япония ничего не выигрывает от обращения в христианство, ни в моральном, ни в каком-либо другом плане, но очень многое теряет
закрадываются сомнения, смогу ли я когда-либо найти то, что ищу, вне себя самого, за пределами собственного воображения
Почему деревья в Японии столь живописны? У нас вид сливы или вишни в цвету никого не прельщает, но здесь они превращаются в чудо настолько потрясающей красоты, что, сколько бы ты об этом ни читал, при виде реальной сцены разеваешь рот от изумления. Листва не видна, все тонет в большом облаке хрупких лепестков. Может быть, деревья в этом краю богов так долго приручали и ласкали, что они обрели души и стремятся выразить свою благодарность, как это делают любимые жены, принаряжаясь для мужей? Эти деревья покорили своей красотой людские сердца подобно прекрасным рабыням. Вернее, сердца одних японцев
Когда тории сделаны из бронзы, то симэнава тоже иногда отливают из бронзы. Однако по традиции их чаще всего плетут из соломы, и это не случайно, ибо таким соломенным канатом божество Футодама-но микото перегородил вход в пещеру, после того как бог силы Тадзикарао-но ками вытащил из нее богиню Солнца Аматэрасу-о-миками. Этот миф, синто, перевел профессор Чемберлен[4]. В своей наиболее привычной форме симэнава имеет распределенные по всей длине на одинаковом расстоянии и свисающие вниз пучки соломы, потому что, согласно легенде, веревка была свита из вырванной с корнями травы
Мы пересекаем несколько мостов и только тогда останавливаемся у подножия холма. Наверх ведет крутая лестница, перед ней стоит постройка, которая, как я уже знаю, служит и воротами, и символом веры. Она внушительна, но мало напоминает великие врата Будды предыдущего храма. Все линии поразительно просты – никакой резьбы, никакой цветной росписи или надписей, но в то же время строение дышит торжественностью и загадочной красотой. Такие ворота называются ториями.
– Мия, – говорит рикша. На этот раз он привез меня не к буддийскому храму-тэра, а к обители более древних богов – мия.
Передо мной символ синтоизма. Я впервые вижу тории не на картинке. Как объяснить, что это такое, человеку, который никогда не видел тории хотя бы на фотографии или гравюре? Две высокие колонны наподобие столбов-ворот подпирают две поперечные балки. Концы нижней, той, что тоньше, вделаны в столбы у самой их вершины. Верхняя, более крупная балка покоится на макушках колонн и далеко выступает с левой и правой стороны. Конструкция торий почти всегда одинакова, будь они сделаны из камня, дерева или металла. Увы, мое описание плохо передает облик торий, их величественность и мистический ореол, окружающий вход в неведомое. Впервые, когда человек видит благородство торий, он может подумать, что перед ним гигантская копия прекрасного китайского иероглифа, ибо все линии ворот так же грациозны, как ожившая идеограмма, как лихие углы и скругления знаков, начертанных четырьмя взмахами кисти мастера[3]
– Почему люди перед молитвой три раза хлопают в ладоши?
– Это делается в честь трех великих сил – неба, земли и человека.
– Разве верующие хлопают в ладоши не для того, чтобы призвать Бога, как, например, японцы хлопают, когда призывают слуг?
– О нет! Хлопки означают всего лишь пробуждение ото сна в Долгую ночь[2].
– Что это за ночь? Что за сон?
Ученик медлит с ответом.
– Будда говорил: «Все живые существа пребывают во сне в мимолетном мире несчастия».
– Значит, хлопки в ладоши символизируют пробуждение души ото сна во время молитвы?
– Да
английский экземпляр «Буддийского катехизиса» Олкотта
мне приносят чай в маленькой бронзовой чашке, имеющей форму лепестка лотоса. Мне предлагают маленькие сладкие пирожные (каси) с выдавленным рельефом в виде свастики – древнеиндийского символа Колеса закона
О да! Буддисты верят, что душа всегда была и всегда будет.
– Даже в нирване?
– Да
Механизация еще не успела внедрить однообразие и прагматичное уродство дешевых поточных линий (кроме как в угоду западному дурному вкусу и рыночному спросу на пошлость), каждый предмет, изготовленный ремесленником или художником, не похож на другие, даже если сделан теми же руками. Всякий раз, когда что-то прекрасное гибнет в огне, вместе с ним гибнет заложенная в этом предмете индивидуальная мысль