Подаренная жизнь

I

Коркин был человек средней физической силы, тщедушного сложения; его здоровый

глаз, по контрасту с выбитым, закрывшимся, смотрел с удвоенным напряжением; он брился, напоминая этим трактирного официанта. В общем, худощавое кривое его лицо не производило

страшного впечатления. "Джонка", бурое пальто и шарф были его бессменной одеждой. Он

никогда не смеялся, а говорил голосом тонким и тихим.

В субботу вечером Коркин сидел в трактире и пил чай, обдумывая, где бы заночевать.

Его искала полиция. Хлопнула, дохнув морозным паром, дверь; вошел испитой мальчишка, лет четырнадцати. Он осмотрелся, увидел Коркина и, подмигнув, направился к нему.

- Тебя, слышь, хотят тут, дело тебе есть, - сказал он, подсаживаясь. - Фрайер

спрашивал.

- Чего это?

- Какой-то барин, - сказал хулиган, - я с ним снюхался на вокзале. Надо ему кого-то

"пришить". Мастера ищет.

- Он где?

- Поедем в "Ливерпуль". Он там в кабинете засел, пьет и бегает. Кулачонко сжал, по

столу треснул, зубами скрипнул. Псих.

- Пойдем, - сказал Коркин. Он встал, закрыл шарфом нижнюю часть лица, "джонку"

сдвинул к бровям, торопливо докурил папироску и вышел с хулиганом на улицу.

II

По выцветшему, насквозь пропахшему кисло-унылым запахом кабинету "Ливерпуля"

расхаживал, нервно потирая руки, человек лет тридцати. На нем был короткий, в талию, серый

полушубок, белый барашек на рукавах и воротнике придавал полушубку вид фатовской, дамский. Шапка, тоже белая, сидела на бородатой, жеманно откинутой голове очень

кокетливо.

Мрачное лицо, с выдающейся нижней челюстью, обведенной густой, подстриженной

клинышком, темной бородой; впалые, беспокойные глаза, закрученные торчком усы и нечто

танцующее во всех движениях от скользящей, конькобежной походки до выворачивания

наотлет локтей, - давали общее впечатление холеного, истеричного самца.

Коркин, постучав, вошел. Неизвестный нервически заморгал.

- По делу звали, - сказал Коркин, смотря на бутылки.

- Да, да, по делу, - заговорил шепотом неизвестный. - Вы - тот самый?

- Тот самый.

- Вы... пьете?

По тому, как он резко сказал "вы", - Коркин видел, что барин презирает его.

- Пьете, - нахально ответил Коркин; сел, налил и выпил.

Барин некоторое время молчал, воздушно поглаживая бороду пальцами.

- Обтяпайте мне одно дело, - хмуро сказал он.

- Говорите... зачем звали.

- Мне нужно, чтобы одного человека не было. За это получите вы тысячу рублей, а

задатком теперь триста.

Левая щека его задергалась, глаза вспухли. Коркин выпил вторую порцию и съязвил: - Самому-то вам... слабо... или как?..

- Что? Что? - встрепенулся барин.

- Сами... трусите?..

Барин устремился к окну и, постояв там вполоборота, кинул: - Болван!

- Сам болван, - спокойно ответил Коркин. Барин как бы не расслышал этого. Присев к

столу,

он объяснил Коркину, что желает смерти студента Покровского; дал его адрес, описал

наружность и уплатил триста рублей.

- В три дня будет готов Покровский, - сухо сказал Коркин. - По газетам узнаете.

Они условились, где встретиться для доплаты, и расстались.

III

Весь следующий день Коркин напрасно подстерегал жертву. Студент не входил и не

выходил.

К семи часам вечера Коркин устал и проголодался. Размыслив, решил он отложить

дело до завтра. Кинув последний раз взгляд на черную арку ворот, Коркин направился в

трактир. За едой он заметил, что ему как-то не по себе: ныли суставы, вздрагивалось, хотелось тянуться. Пища казалась лишенной запаха. Однако Коркину не пришло в голову, что

он простужен.

Преступник с отвращением доел щи. Сидя потом за чаем, он испытывал

неопределенную тревогу. Бродили беспокойные мысли, раздражал яркий свет ламп. Коркин

хотел уснуть, забыв о полиции, железной гирьке, приготовленной для Покровского, и всём на

свете. Но притон, где он ночевал, открывался в одиннадцать.

У Коркина оставалось два свободных часа. Он решил провести их в кинематографе. На

него напало странное легкомыслие, полное презрение к сыщикам и тупое безразличие ко

всему.

Он зашел в какой-то из "Биоскопов". При кинематографе этом существовал так

называемый "Анатомический музей", произвольное собрание восковых моделей частей

человеческого тела. Коркин зашел и сюда.

С порога Коркин осмотрел комнату. За стеклами виднелось нечто красное, голубое, розовое и синее, и в каждом таком непривычных очертаний предмете был намек на тело

самого Коркина.

Вдруг он испытал необъяснимую тягость, сильное сердцебиение - потому ли, что

встретился с объектом своего "дела" в его, так сказать, непривычном, бесстрастно интимном

виде, или же потому, что на модели, изображающие сердце, легкие, печень, мозг, глаза и т. п., смотрели вместе с ним незнакомые люди, далекие от подозрения, что такие же, только живые

механизмы уничтожались им, Коркиным, - он не знал. Его резкое, новое ощущение походило

на то, как если бы, находясь в большом обществе, он увидел себя совершенно нагим, раздетым таинственно и мгновенно.

Коркин подошел ближе к ящикам; заключенное в них магически притягивало его.

Прежде других бросилась ему в глаза надпись: "Кровеносная система дыхательных путей". Он

увидел нечто похожее на дерево без листьев, серого цвета, с бесчисленными мелкими

разветвлениями. Это казалось очень хрупким, изысканным. Затем Коркин долго смотрел на

красного человека без кожи; сотни овальных мускулов вплетались один в другой, тесно

обливая костяк упругими очертаниями; они выглядели сухо и гордо; по красной мускулатуре

струились тысячи синих жил.

Рядом с этим ящиком блестел большой черный глаз; за его ресницами и роговой

оболочкой виднелись некие, непонятные Коркину, похожие на маленький станок, части, и он, тупо смотря на них, вспомнил свой выбитый глаз, за которым, следовательно, был сокрушен

такой же таинственный станок, как тот, которые он видел.

Коркин осмотрел тщательно все: мозг, напоминающий ядро грецкого ореха; разрез

головы по линии профиля, где было видно множество отделений, пустот и перегородок;

легкие, похожие на два больших розовых лопуха, и еще много чего, оставившего в нем чувство

жуткой оторопелости. Все это казалось ему запретным, случайно и преступно подсмотренным.

В целомудренной, восковой выразительности моделей пряталась пугающая тайна.

Коркин направился к выходу. Проходя мимо старика извозчика, стоявшего рядом с

бабой в платке, он услышал, как извозчик сказал:

- Все как есть показано, Вавиловна. Работа божья... хитрая... и-их - хитрая заводь! Все, это... мы, значит, вовнутри, вот... да-а!

Суеверный страх проник в Коркина - страх мужика, давно приглушенный городом. В

среде, где все явления жизни и природы: рост трав, хлеба, смерть и болезнь, несчастье и

радость, - неизменно связываются с богом и его волей - никогда не исчезает такое суеверное

отношение к малопонятному. Коркин шел по улице, с трудом одолевая страх. Наконец страх

прошел, оставив усталость и раздражение.

Коркин хотел уже направиться к ночлегу, но вспомнил о студенте Покровском. Его

непреодолимо потянуло увидеть этого человека, хотя бы мельком, не зная даже, удастся ли

убить его сегодня; он испытывал томительное желание прикоснуться к решению, к концу

"дела"; войти в круг знакомого, тяжкого возбуждения.

Он подошел к тем воротам и, подождав немного, вдруг столкнулся лицом к лицу с

вышедшим из-под ворот на улицу высоким, прихрамывающим молодым человеком.

- Он, - сличив приметы, сказал Коркин и потянулся, как собака, сзади студента. Вокруг

не видно было прохожих. "Амба! - подумал Коркин, - ударю его". Дрожа от озноба, вынул он

гирьку, но тут, останавливая решение, показалось Коркину, что у студента, если забежать

вперед, окажутся закрывающие все лицо огромные глаза с таинственными станками. Он

увидел также, что тело студента под пальто лишено кожи, что мускулы и сухожилья, сплетаясь

в ритмических сокращениях, живут строгой, сложной жизнью, видят Коркина и повелительно

отстраняют его.

Чувствуя, что рука не поднимается, что страшно и глухо вокруг, Коркин прошел мимо

студента, кинув сквозь зубы:

- Даром живете.

- Что такое? - быстро спросил студент, отшатываясь.

- Даром живете! - повторил Коркин и, зная уже, с тупой покорностью совершившемуся, что студент никогда не будет убит им, - свернул в переулок.