• • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

---

Э.В. ХОРНУНГ. МИСТЕР ДЖАСТИС РАФФЛС

ГЛАВА I. Приветственный банкет

Раффлс исчез из города, и даже я не имел понятия о его местонахождении, пока он не телеграфировал мне, назначив встречу на следующий день, в 7:31 вечера, на вокзале Черинг-Кросс. То было во вторник, накануне матча между Кембриджем и Оксфордом, а значит, ровно через две недели после того, как он таинственно пропал. Телеграмма пришла из Карлсбада, и я поразился — ну что за выбор курорта для Раффлса! Разумеется, было только одно обстоятельство, которое могло увлечь обладателя такого физического здоровья в это гиблое место. И вот, к моему ужасу, в назначенный для встречи вечер среды он сошел с поезда, выглядя при этом, как мумия блестящего джентльмена, которого я знал.

— Молчи, мой дорогой Банни, ни слова, пока я не отгрызу кусок британской говядины! — предупредил он тоном вялым, как его запавшие щеки. — Нет, я не собираюсь пока разбирать багаж. Окажи мне эту любезность завтра, Банни, дорогой ты мой.

— Как хочешь, в любое время — сказал я, подавая ему руку. — Но где мы будем обедать? У Кельнера? В Неаполо? В Карлтоне, или в клубе?

Но Раффлс на все только качал головой.

— Я не хочу туда — сказал он. — Но я знаю, чего хочу!

И он повел меня прочь от вокзала, останавливаясь то тут, то там, чтобы полюбоваться закатом над Трафальгарской площадью или вдохнуть смолистый аромат деревянных тротуаров, что был как духи для его обоняния, а беспорядочный стук колес, кажется, звучал для него музыкой, пока мы не остановились перед одним из тех политических представительств, которые дозволяют считать себя обычными клубами. К моему удивлению, Раффлс прошел внутрь, как будто весь отделанный мрамором зал принадлежал лично ему, и, не сворачивая, проследовал в гриль-залу, где повара в белейших колпаках заставляли всевозможную снедь шипеть на серебрёных решетках. Он не стал спрашивать меня о заказе. Это было решено еще в поезде. И он сам выбрал вырезку, настоял на том, чтобы кинуть взгляд на почки, перемолвился насчет картофельного гарнира и гренок по-уэльски, распорядившись подать их позже. Все это было совершенно нетипично для Раффлса, которого я знал (ведь он вовсе не был привередлив в пище), впрочем, как и вздох, с которым он рухнул на стул напротив меня, скрестив руки на скатерти.

— Не думал, что ты состоишь в таком клубе — заметил я, действительно шокированный этим открытием, но еще и потому, что не хотел сразу приступать к обсуждению его исчезновения.

— Ты многого обо мне не знаешь, Банни — устало произнес он. — Например, ты знал, что я уехал в Карлсбад?

— Ну конечно же, нет.

— Но ты ведь припоминаешь, когда мы в последний раз вместе сидели за столом?

— Ты про тот раз, когда мы поужинали в Савое?

— Прошло всего лишь три недели, Банни.

— А мне показалось, несколько месяцев.

— А мне — будто несколько лет! — воскликнул Раффлс. — Но ты, конечно, помнишь того дикаря за столом по соседству, и его нос, похожий на сельскую водокачку, и его жену в изумрудном ожерелье?

— Кажется, да, — ответил я. — Ты ведь про великого Дэна Леви, известного как мистер Шейлок? Точно, Эй Джей, ты ведь мне про него и рассказывал.

— Правда? Тогда ты, возможно, припомнишь, что Шейлоки как раз на следующий день уехали в Карлсбад. Это было последнее пиршество старика перед ежегодным оздоровлением на водах, и он убедился, что все вокруг будут об этом осведомлены. Ах, Банни, я ведь теперь даже соболезную старому увальню!

— Но что же ты сам там делал, старина?

— Ты еще спрашиваешь? Неужели ты забыл тот момент, когда увидел изумруды под их столом, едва чета ушла из залы, и как я, забывшись, дернулся их поднять, чтобы заполучить лучшее ожерелье со времен нашего знакомства с леди Мелроуз?

Я покачал головой, частью отвечая на его вопрос, но частью и из-за того, что этот чудной случай не давал покоя моей памяти. Однако теперь я был готов к встрече с еще большим чудачеством.

— Ты ведь тогда был абсолютно прав, — продолжил Раффлс, очевидно, вспоминая мои упреки, — то, что я пытался сделать было низко. Я повел себя как бестактный идиот, ведь очевидно, что такое тяжелое ожерелье не могло свалиться без ведома хозяйки.

— То есть ты признаешь, что она уронила его специально? — спросил я с возрастающим интересом, ведь я, кажется, начал понимать, чем закончится история.

— Верно, — произнес Раффлс. — Бедняжка сделала это преднамеренно, когда наклонилась за чем-то; и все это было устроено только для того, чтобы драгоценность подобрали, и сорвалась поездка в Карлсбад, куда ее увалень-муж тащил ради оздоровления.

Я сказал, что всегда ощущал, что мы пошли наперекор судьбе в том казусе с изумрудами, и меня тронуло то, как Раффлс, укоряя себя, легко согласился со мной.

— Но я все понял, как только метнулся за изумрудами, — сказал он, — и услышал, как этот боров костерит ее за пропажу. Он тоже был уверен, что она это нарочно, о чем и сказал ей; он не стеснялся в выражениях; все это обрушилось на ее бедную головку, и в результате я увидел свой порыв в истинном свете, Банни. Мне не нужны были твои укоры, чтобы осознать, какой крысой я оказался. Я понял, что теперь у тебя есть полное право на часть этого ожерелья, и ощутил позыв немедленно доставить его, честь по чести. И отправился в Карлсбад за его временными владельцами так скоро, как позволило мне врожденное благоразумие.

— Восхитительно! — произнес я, в восторге от того, что старина Раффлс определенно был не так плох, как выглядел. — Но не взять меня с собой, Эй Джей — подобной низости я не могу простить.

— Дорогой мой Банни, ты бы этого не вынес, — мрачно заявил Раффлс. — Оздоровительные процедуры прикончили бы тебя; погляди, во что я превратился.

— Только не говори, что прошел через все это! — усмехнулся я.

— Ну разумеется, Банни, прошел, и разыграл все как по нотам.

— Но зачем, во имя всего на свете?

— Ты не знаешь Карлсбада, иначе бы не спрашивал. Весь городок наводнен шпиками и мошенниками. Если бы я нарушил правила, прописанные мне одним из мошенников, я сразу же был бы замечен одним из шпиков, и вылетел бы оттуда немедленно — принятый одновременно и за шпика, и за мошенника. О Банни, если бы старик Данте был еще жив, я бы советовал ему заглянуть в это целебное болото и переписать свой Ад, поужаснее приукрасив его!

Прибыли наши стейки, дымясь от жара, каждый с кусочком почки и волной жареного картофеля. И божественный перерыв (полагаю, именно таковым он казался моему другу), когда слова Раффлса были обращены только к официанту и касались только прибывающих кружек горчащего напитка, послужил излишним свидетельством, что каждый, кто скажет, что англичане не умеют пить пиво — очевидный лжец. Честно говоря, я и не умею, но в тот вечер достиг невозможного для себя исключительно из чувства симпатии к Раффлсу. И я наконец получил награду за это: рассказ об ужасных лишениях, который я не посмел бы облечь в слова иные, чем те, что употребил он.

— Нет, Банни, ты бы там не продержался и половины недели; тебе пришлось бы постоянно так выглядеть! — промолвил Раффлс. Полагаю, мое лицо вытянулось (со мной это бывает) от такой клеветы на мою выносливость. — Бодрее, друг мой, вот так-то лучше, — продолжил он, а я и впрямь постарался приободриться. — Но западня была нешуточная. Проведя там неделю, ты не увидишь вокруг и улыбки; чувство юмора — первое, что гибнет на водах. В моем отеле проживал заядлый охотник, спускал вес ради того, чтобы оседлать какую-то особенно чистопородную кобылу — он, несомненно, тот еще бес в своем поместье — но там бедолаге было не до веселья! Он проходил бессчетные мили пешком до завтрака, все утро лежал в грязевых припарках и не нюхал питья целый день, за исключением газированной дряни под названием Гешюблер. Ему дозволялось поглощать ее в течение часа после обеда, со свисающим из пасти языком. Мы оба ходили взвешиваться перед закатом, и хотя он казался добряком, пока дрых в своем кресле, я замечал, как он в бешенстве рвал свой листок с записью веса, когда выяснялось, что, нимало не скинув, он еще и набрал пару фунтов. Мы иногда начинали прогулку вместе, но его речь была так сосредоточена на его физических кондициях, что невозможно было вставить ни слова о своих.

— Я убежден, с твоими кондициями все было в порядке, — заверил я Раффлса, но он покачал головой, как будто не был вполне в этом уверен.

— Возможно, поначалу — да, но воды быстро об этом позаботились! Я съеживался, как аккордеон, Банни, и теперь только надеюсь, что развернуться смогу так же быстро. Видишь ли, в обычаи этого пруклятого места входит телефонировать доктору, как только прибудет очередной страдалец. Я посоветовался с охотником, и он, конечно же, рекомендовал своего эскулапа, чтобы скрепить наше товарищество. Старый архимошенник склонился надо мной через десять минут, исследуя от скальпа до пяточных мозолей, и вынес бесстыднейший вердикт о моем состоянии. Он утверждал, будто у меня есть печень! Клянусь, до прибытия в Карлсбад у меня ее не было, но теперь даже не знаю, возможно, я притащил ее с собой сюда.

И он с отрешенным лицом опрокинул в себя остатки пива из кружки, прежде чем пикировать на подоспевшие уэльские гренки.

— Они будто золотом сияют, сокровище среди прочей пищи, — заявил бедный старина Раффлс. — Хотел бы я, чтобы мошенник-доктор видел меня сейчас! У него хватило наглости заставить меня самого записать мой диагноз, и он был настолько похож на тот, что был у друга-охотника, что того на целый вечер покинула его благоприобретенная угрюмость. Мы начинали день с оздоровительного питья у одного и того же проклятого немецкого колодца, и прогуливались до вечернего звонка по одной и той же колоннаде в компании одной и той же упитанной шайки. Это вовсе не шутка, Банни… Тут уж не до шуток. Кругом примочки из грязи и подвявшие продукты, а между тем и этим — жидкая отрава без запаха спиртного — вот какова была моя участь. Ты кривишь губы, Банни? Я же говорил тебе, ты бы такого не вынес; но это был единственный способ сорвать Изумрудный Банк. Так я постоянно хранил себя от подозрений. И все эти неудобства не заботили меня, как могли бы озаботить тебя или моего друга-охотника — а он ведь дошел до того, что раз упал в обморок прямо у доктора, надеясь, что в чувство его будут приводить ложечкой бренди. Но бедолага получил всего лишь глоток портвейна.

— Ну и как — удалось тебе сорвать банк?

— Ну конечно же, да, Банни, — произнес Раффлс вполголоса, глянув на меня так, что этот момент я припоминал еще долго. — Но здесь, естественно, нас подслушают официанты, и остальное я изложу тебе позже. Полагаю, ты понимаешь, что заставило меня вернуться так рано?

— Неужели окончание курса лечения?

— До этого не хватило всего трех дней. Мне пришлось выиграть пари с очень высокими ставками у Лорда Великого Мошенника, чтобы прикрыть свое поспешное отступление. Но, кстати говоря, если бы Тедди Гарланд не вырвал победу для «Синих» в последний момент, я бы все еще торчал в Карлсбаде.

Е. М. Гарланд (Итон и Тринити-колледж) был игроком в крикет, защищавший калитку за Кембридж, одним из многих спортивных талантов, кое-чем обязанных Раффлсу. Они сдружились где-то на отдыхе в деревне, потом встретились в городе, где отец юноши владел домом, и там Раффлс гостил очень часто. Боюсь, я относился немного предубежденно и к отцу, отошедшему от дел пивовару, с которым я едва был знаком, и к сыну, которого раз или два видел в Олбани. Хотя я вполне понимал взаимное притяжение, существовавшее между Раффлсом и этим гораздо более молодым человеком; конечно, тот был всего лишь мальчишка, но, как многие из его школы, он казался обладателем не по годам обширных знаний, и имел вместе с тем ту живость молодого очарования и умильность, которых не перевесить ни знанию, ни опыту. Однако у меня возникло определенное подозрение, что парень имел склонность пускаться во все тяжкие, и что именно Раффлс оказался тем, кто мог вмешаться иногда, чтобы обуздать эскапады юности, и превратил его в то, из чего куются настоящие «Синие». По крайней мере, я знал, что никто не мог бы стать более надежным другом или мудрым советчиком нуждающемуся в этом молодому человеку. Наверное, многие из подопечных Раффлса могли бы подтвердить от всего сердца мои слова, но они не знали его с той стороны, с которой знал его я; и если они заявляют, что именно поэтому столько думают о нем, пусть наберутся терпения — тогда однажды они услышат нечто, что заставит их еще больше призадуматься.

— Я не мог оставить бедного Тедди играть за Лордов без поддержки, — пояснил Раффлс. — Видишь ли, Банни, я научил его паре приемов во время тех матчей, что наши провели в прошлом августе. Я по-отечески забочусь об этом ребенке.

— Должно быть, ты ему много добра сделал, — предположил я, — во всех смыслах.

Раффлс поднял глаза от счета и уточнил, что я имею в виду. Я видел, что он недоволен моим замечанием, но не собирался брать слова назад.

— Ну я так понимаю, ты в чем-то наставил его на истинный путь, если уж тебе интересно мое мнение.

— Я его не спрашивал, Банни, в этом-то и дело! — заявил Раффлс. И, пока я без тени какой-либо задней мысли разглядывал его, он щедро вознаградил официанта.

— В конце концов, — заметил я, пока мы спускались по мраморной лестнице, — ты сам немало рассказал мне об этом пареньке. Однажды, я помню, ты упомянул, что он наделал долгов.

— Да, я именно того и опасался, — просто ответил Раффлс, — и, скажу между нами, я предлагал ему помощь деньгами, пока не уехал. Но Тедди не хотел и слышать об этом, ведь против этого восставал весь его темперамент, а то, как он все это объяснял, было совершенно очаровательно. Так не будем спешить со скоропалительными выводами, Банни, а лучше прогуляемся до Олбани и выпьем.

И мы, получив назад свои пальто и шляпы и выкурив по «Салливану» в большой зале у входа, вышли наружу, причем я чувствовал себя таким же совладельцем клуба, как и Раффлс.

— Это, — сказал я ради смены темы, ощущая себя единым целым со всем миром, — определенно лучшее заведение с грилем во всей Европе.

— Потому мы в него и пошли, Банни.

— Но, должен сказать, я был удивлен, узнав, что ты — завсегдатай заведения, где официанту дают на чай, а шляпе положен номерок!

Однако я не был удивлен, услышав, что Раффлс встал на защиту своего караван-сарая.

— Я бы пошел дальше, — заметил он, — и заставил бы каждого носить табличку со своим именем, как делают в игровом павильоне у Лордов.

— Но портье, конечно, узнает своих сразу?

— Только не он! Туда ведь приходят тысячи.

— Я думаю, это входит в его обязанности.

— А я знаю, что нет.

— Ну тебе полагается, Эй Джей, ведь ты сам из членов клуба.

— Напротив, мой дорогой Банни, я это знаю потому, что не состою в нем!

ГЛАВА II. Его близкий друг

Как мы хохотали, когда свернули в Уайтхолл! Я начал понимать, что ошибался в Раффлсе, и это только усилило мое веселье. Конечно, он был тем же старым и веселым мерзавцем, и только пользуясь своей невероятной волей смог довести себя до того, чтоб явиться передо мной такой изможденной мумией на перроне. В свете фонарей Лондона, который он так любил, под звездным небом почти искусственной синевы, он выглядел совсем другим человеком. Раз уж эта перемена случилась благодаря нескольким глоткам горького пива и нескольким унциям говяжьей вырезки, тогда, решил я, я буду другом пивоваров и врагом вегетарианцев до конца дней. Но все же я отметил существенную перемену в настроении моего товарища, особенно когда он снова заговорил Тедди Гарланде, и рассказал, что перед отбытием из Карлсбада послал телеграмму и ему. И я, ощутив постыдный укол, не мог не задуматься, не породило ли знакомство с этим честнейшим парнем у Раффлса угрызений совести насчет его собственных грешков, то есть тех чувств, что я часто пытался вызвать в себе, неизменно терпя неудачу.

Итак, мы добрались до Олбани в меланхолическом, но беззаботном расположении духа, впервые за свою беззаконную жизнь не помышляя ни о каком злодействе. И там нас встретил наш добрый друг Бэркло, швейцар — он поприветствовал нас, едва мы вошли во двор.

— Наверху джентльмен пишет вам записку, — сообщил он Раффлсу. — Это мистер Гарланд, я провел его к вам.

— Тедди! — воскликнул Раффлс, и понесся вверх, перескакивая через ступеньки.

С тяжелым сердцем я последовал за ним. Я ощущал не ревность, но скептицизм в отношении их быстро растущей близости. Итак, я поднялся, понимая, что вечер будет для меня испорчен — и, во имя Господа, как же я был прав! До смертного часа я не забуду зрелище, которое ожидало меня в этих, так хорошо знакомых, комнатах. Я вижу эту сцену так же ясно, как картину на стене перед собой — и, честно сказать, картина была еще та.

Раффлс открыл дверь в свои покои так, как только он открывал двери — с непременным мальчишеским желанием пугнуть того, кто находится за ними; и молодой Гарланд очень естественно отскочил от бюро, за которым писал, услышав в резком возгласе позади свое имя. Но это было единственное естественное движение, которое он сделал. Он не подошел, чтобы пожать руку Раффлса, на его свеженьком, загорелом и румяном лице с янтарно-карими глазами, (оно всегда напоминало мне о Фебе с «Авроры» Гвидо), не появилась приветственная улыбка… Его румянец погас под нашими взглядами, а загар приобрел нездорово-землистый оттенок; Тедди Гарланд стоял, будто приклеенный к полу, прямо между нами и бюро, держась за его край. Я видел, что костяшки его пальцев побелели под загаром, как слоновая кость.

— Что такое? Что вы там прячете? — с требовательным нажимом спросил Раффлс. В его восклицании еще звучала приязнь к мальчишке, в его озадаченном голосе были и шуточные и дружелюбные нотки, но иное настроение скоро взяло верх. В это время я стоял на пороге со смутным чувством ужаса; но Раффлс подозвал меня и зажег еще несколько ламп. Их свет упал на мертвенно-бледное лицо, полное чувства вины, но обнаружил взгляд, полный отваги. Раффлс запер дверь за нами, положил ключ в карман и направился к столу.

Нет необходимости упоминать первые растерянные восклицания, которыми они обменялись. Довольно сказать, что молодой Гарланд не писал никаких записок, но кропотливо копировал в чековую книжку Раффлса более старый чек из книжки, крупно подписанной большими золотистыми буквами «Эй Джей Раффлс» поверх коричневой кожаной обложки. Раффлс только в этом году открыл себе в банке этот счет, и я помню, как он твердил мне, что решительно игнорирует инструкции, написанные прямо на чековой книжке и воспрещающие оставлять ее без присмотра. И вот он, результат. С первого взгляда было ясно, что намерения молодого друга были преступными — рядом лежала целая страница, исчерканная пробными подписями. Но тут Раффлс повернулся, и с бесконечной жалостью посмотрел на недостойного юнца, глядевшего с вызовом.

— Мой бедный друг! — только и заметил он.

И сломленный мальчишка подал голос, надтреснутый и дрожащий, как у старика.

— Может, сдадите меня, и покончим с этим? — прохрипел он. — Неужели вам самому обязательно нужно мучить меня?

Я собрал все силы, чтобы не вмешаться, и не указать юнцу, что сейчас он не вправе задавать вопросы. Раффлс же скромно поинтересовался, задумал ли тот это дело заранее.

— Бог свидетель, конечно же, нет, Эй Джей! Я поднялся сюда, чтобы написать вам записку, клянусь! — воскликнул Гарланд с неожиданным всхлипом.

— Не стоит ни в чем клясться, — ответил Раффлс с улыбкой. — Вашего слова для меня достаточно.

— Бог благословит вас за это! — задыхаясь, выкрикнул тот в ужасном смятении.

— Это было очевидно, — ободряюще произнес Раффлс.

— В самом деле? Полагаете? Вы ведь предлагали мне чек в том месяце, и вы, конечно, помните мой отказ?

— Ну да, еще бы! — объявил Раффлс с той непосредственной сердечностью, которая убедила меня в том, что он и не вспоминал об этом с тех пор, как разъяснил мне ситуацию за обедом. Но я не понимал причин его странного облегчения — что за смягчающее действие могло бы иметь это обстоятельство в его глазах, ведь оно, как мне казалось, только ухудшало преступление?

— Я успел с тех пор пожалеть о своем отказе, — просто продолжил молодой Гарланд. — Я совершил ошибку, но эта неделя была настоящей трагедией. Мне необходимы деньги, и я прямо скажу вам, почему. Когда вчера вечером я получил вашу телеграмму, казалось, что на мои жалкие молитвы откликнулось Небо. Я было собирался поутру обратиться к кому-нибудь еще, но вместо этого решил дождаться вас. Вы были единственным, к кому я мог пойти, хотя месяц назад я и отверг ваше предложение. Но вы сказали, что вернетесь сегодня вечером; однако вас здесь не было, когда я пришел. Я позвонил, и узнал, что поезд прибыл благополучно, и что поездов не будет до утра. Завтра утром для меня настает крайняя точка, и к тому же завтра игра нашей команды, — он остановился, глядя на то, что делал Раффлс. — Не стоит, Раффлс, — я этого не заслуживаю! — добавил он с видимым волнением.

Но Раффлс уже открыл домашний бар, нашарил сифон в угловом шкафчике, и протянул кающемуся юнцу полный до краев стакан.

— Выпейте, — сказал он, — или я не стану вас слушать.

— Я буду разорен еще до начала матча. Правда! — настаивал бедняга, повернувшись ко мне, а Раффлс покачивал головой. — И сердце моего отца будет разбито, и… и…

Я думал, что он наконец расскажет нам, в чем дело и что приводило его в отчаяние; но либо он передумал, либо мысли его приняли иное течение против его воли, и, когда он заговорил снова, мы услышали объяснение его дальнейшего поведения.

— Я пришел только написать пару строк Раффлсу, — сказал он мне, — на случай, если он все же уже вернулся. Швейцар сам предложил мне воспользоваться этим бюро. Он расскажет вам, сколько раз я звонил, чтобы что-то разузнать. А здесь я увидел вашу чековую книжку прямо у себя перед носом, в ящичке, а рядом с ней — старую книжку, полную исполненных чеков.

— И, поскольку меня здесь не было, — заключил Раффлс, — вы решили выписать себе чек за меня. И совершенно правильно сделали!

— Не смейтесь надо мной! — выкрикнул мальчишка, и кровь обратно прилила к его щекам. Он снова уставился на меня, будто мое строгое лицо причиняло ему меньше боли, чем живая симпатия его друга.

— Я вовсе не смеюсь, Тедди, — мягко ответил Раффлс. — Никогда в жизни я не был более серьезен. Как мой друг, вы пришли ко мне за помощью, но только самый верный друг стал бы за меня заполнять эти бумажки, вместо того, чтобы дать мне почувствовать, будто я разрушил его жизнь, не появившись вовремя. Качайте головой сколько угодно, но мне никогда не делали комплимента настолько возвышенного.

И этот законченный казуист пустился в снисходительные рассуждения в том ключе, который принудил бы любого менее упорного грешника признать, что он не совершал ничего предосудительного; но юный Гарланд не собирался ни придумывать, ни принимать никаких оправданий своему поведению. Я ранее не встречал человека, более полного самообвинения и признания своих ошибок, высказанных в более сильных выражениях; и хотя в его раскаянии было нечто столь искренне и подлинное, что я и Раффлс утратили давным-давно, в глубине души я уверен, что мы приняли его проделки куда серьезнее, чем свои собственные преступления. Но он в самом деле поступил глупо, хоть не имея в основе этой глупости, как он утверждал, преступных намерений. Суть заключалась в повторении старой истории о расточительном сыне при слишком мягкосердечном отце. Присутствовал, как я догадывался, в его прошлом и бунт юности, вероятно, уже умеренный влиянием Раффлса; но были там и безумные причуды, о которых, Раффлс, конечно же, знал меньше, ведь наш шалопай, естественно, скорее сознавался в шалостях, чем в глупостях. Упомяну еще, что юнец пытался сперва прибегнуть к отцовской щедрости, но лишь обнаружил, что отец и сам находится в стесненных обстоятельствах.

— Что?! — воскликнул Раффлс. — И это притом, что он владеет таким домом?

— Я знал, что это удивит вас — сказал Тедди Гарланд. — Я и сам ничего не понял; он не посвящал меня в детали, но мне хватило одного только факта. А после этого я не мог доверить отцу свои трудности. Он выписал мне чек, чтобы покрыть то, в чем я уже сознался, но я понял, что для него я настоящая заноза, и поклялся никогда больше не заставлять его выплачивать ни фартинга. И я клятву сдержу!

Парень отхлебнул из бокала, ведь голос его срывался, и прервался, чтобы прикурить еще сигарету, поскольку предыдущая выпала из его пальцев. Таким чувствительным, и в то же время таким отчаявшимся было его обрамленное белесыми локонами молодое лицо с наморщенным лбом и нервно дергающимся ртом, что Раффлс, как я заметил, отвернулся, пока не погасла спичка.

— Но тогда я мог еще и ухудшить дело, — заметил Тедди, — в тысячу раз, и я так и поступил! Я пошел к евреям. Вот что самое худшее. У меня были другие долги, долги чести, и, чтобы с ними разобраться, я пошел к евреям. Для начала мне хватило бы и двух или трех сотен, но вы, наверное, знаете (а я тогда не знал), в какой снежный ком малейшая сумма превращается в руках у этих дьяволов. Я занял три сотни, а подписал долговое обязательство на сто пятьдесят шесть фунтов.

— Всего пятьдесят процентов! — заметил Раффлс. — Если это годовой процент, вы дешево отделались.

— Вы подождите! Я старался быть как можно предусмотрительнее. Эти сто пятьдесят шесть фунтов должны были выплачиваться ежемесячно по двадцать, и я свято соблюдал договоренность до срока шестой выплаты. Это было вскоре после рождества, когда у всех в карманах сквозняк, и я в первый раз задержал выплату на день или два — обратите внимание, не более! Но знаете, что приключилось потом? Мой чек вернули мне, и потребовали немедленно выплатить весь остаток!

Раффлс следил за рассказом внимательно, с тем полным сосредоточением, которое в его арсенале служило отправной точкой для действия. Его лицо не меняло выражения, что бы он ни услышал, оно было так же напряженно-внимательно, как лицо судьи в зале суда. Никогда я не мог точнее представить его таким, каким бы он мог стать, если бы не та прихоть природы, что сделала его тем, кем он был.

— Так значит, обязательство было на четыреста пятьдесят шесть фунтов, — сказал он — а досрочное требование касалось доли меньшей, чем та сотня, что вы уже выплатили?

— Именно.

— И как же вы поступили? — спросил я, только чтобы не показалось, что я отстаю от Раффлса в понимании дела.

— Велел им забрать мой взнос и проваливать к чертям со всеми требованиями!

— А они?

— Забросили дело до этой недели, а потом пришли ко мне за — не угадаете ли, за чем?

— За тысячей фунтов — сказал Раффлс, подумав немного.

— Невероятно! — воскликнул я. Гарланд как будто и сам был потрясен.

— Раффлс разбирается в таких вещах, — сообщил он. — Правда, точное число было — семь сотен. Надо ли говорить вам, что я держался от этих наглецов подальше с того самого дня, как раздобыл деньжат; но я пришел к ним и попытался разобрать с этим делом. И, кроме того, замечу вам, там набегали пени, еще семь с половиной сотен, с января до дня уведомления!

— Вы давали свое согласие на это?

— Не могу припомнить, чтобы делал это, но запись об этом черным по белому красовалась в моем долговом обязательстве. Полпенни за шиллинг в неделю просрочки, и сверх того — полная сумма оговоренного процента.

— Это было напечатано, или написано от руки?

— Напечатано, мелким шрифтом, но достаточно крупным, чтобы я мог прочесть это на чертовой бумажке. Вообще-то я припоминаю, что видел условие и раньше — но полпенни в неделю! Кто бы мог поверить, что скопится такая сумма? Но она скопилась, это очевидно, и, в общем, если я не заплачу до полудня завтра, обратятся к моему отцу, и ему придется сказать, заплатит ли он за меня, или позволит сделать меня банкротом прямо у него под носом. И это в двенадцать часов, точно, когда начинается матч! Конечно, они и об этом знают, и используют, чтобы торговаться. Как раз этим вечером я получил наглейший ультиматум, и он гласил, что это мой «последний шанс».

— И после этого вы пришли сюда?

— Я собирался к вам в любом случае. Жаль, что перед тем себе пулю в лоб не пустил!

— Мой дорогой друг, вы даете мне повод гордиться собой; но все же, Тедди, давайте не будем терять чувства меры.

Но юный Гарланд закрыл лицо руками и вновь превратился в того сломленного несчастного, что начал излагать историю своего позора. Те безотчетные движения, которые породило простое облегчение его сердца, естественный мальчишеский жаргон, прихотливо украшавший его речь, все стерлось и с его лица и с его губ. Снова он стал той несчастной душой, раздираемой безнадежностью и унижением; но все же отсутствие низости в этом человеке и его манерах спасало его от самой глубины отчаяния. В такие моменты он становился достойным сожаления, но все же не был жалок и точно не был менее симпатичен. Определенно, теперь я мог видеть его качества, которые завоевали сердце Раффлса в том свете, в котором не видел их раньше. Встречается благородство слишком наивное, чтобы сломиться от единственного погружения в глубины постыдного, бывает прямодушие слишком светлое и откровенное, чтобы запятнаться случайным бесчестьем; все это было так очевидно присуще этому молодому человеку, что двое, слушавшие его рассказ, были полны решимости защитить в нем те благородные качества, которые сами утратили. Эта мысль пришла ко мне без малейшего принуждения. Но, возможно, я извлек ее из выражения того лица, которое читал некогда так легко, четко очерченного лица, которое никогда не казалось мне в профиль таким ясным или, насколько я мог судить, не выражало такой нежности.

— А что насчет тех евреев? — спросил Раффлс, чуть погодя.

— По правде сказать, он один.

— И об его имени нам нужно догадаться?

— Нет, я могу сказать вам его. Это Дэн Леви.

— Ну конечно, он! — воскликнул Раффлс, кивнув мне. — Наш Шейлок во всей красе!

Тедди поднял лицо от сложенных ладоней.

— Вы ведь знаете его, так?

— Я мог бы сказать, что знаю его по дому, — произнес Раффлс — Но замечу, кстати, что узнал его за границей.

Тедди подскочил с места.

— Но знаете ли вы его достаточно…

— Определенно. Увижусь с ним утром. Все же мне хорошо бы иметь расписки за уже сделанные вами платежи, и то письмо, намекающее на «последний шанс».

— Вот все бумаги, — выговорил Гарланд, протягивая толстый конверт. — Но я, разумеется, поеду с вами…

— Разумеется, вы ничего такого не сделаете, Тедди! Я не стану сталкивать вас с этим старым паршивцем и не собираюсь заставлять вас бдеть всю ночь. Где вы будете ночевать, друг мой?

— Не представляю. Я бросил снаряжение в клубе. Я бы пошел домой, если бы встретил вас пораньше.

— Сильный характер! Вы останетесь тут.

— Старина, дорогой мой, я и мечтать о таком не мог, — с благодарностью произнес Тедди.

— Милый мой, мне все равно, о чем вы там не могли мечтать, вы останетесь здесь, и, конечно, ляжете немедленно. Я прикажу подать вам все, что захотите, а Бэркло доставит вам снаряжение еще до подъема.

— Но ведь у вас нет лишней кровати, Раффлс?

— Займите мою. Я вообще не ложусь — а, Банни?

— Да, в кровати тебя редко застанешь, — подтвердил я.

— Но вы ведь были той ночью в пути?

— И до этого вечера, и всю дорогу в поезде я проспал, — сказал Раффлс. — Я днем еле глаза приоткрыл — если сейчас лягу, точно не засну.

— Ну и я тоже, — произнес тот с безнадежной тоской, — я вообще забыл, что такое сон!

— Погодите, сейчас я вам напомню! — сказал Раффлс, удаляясь в комнату, чтобы зажечь свет.

— Мне ужасно жаль, что так получилось, — прошептал мне Гарланд, будто мы уже были старыми друзьями.

— А мне жаль вас, — от сердца добавил я. — Я знаю, как это бывает.

Гарланд все еще глядел на меня, когда Раффлс вернулся с крохотной бутылочкой и, тряхнув ею, высыпал несколько черных мелких кругляшек в подставленную ладонь.

— Застеленная кровать ждет вас, Тедди, — промолвил он. — Примите две штучки, не больше глотка виски, и через десять минут будете видеть сны.

— Что это такое?

— Сомнол. Последняя новинка, лучший состав в своем роде.

— Разве от этого не будет похмелья?

— Ни в коем случае, будете свежи, как нарцисс, через десять минут после подъема. И не рассчитывайте, что уйдете завтра раньше одиннадцати — вы ведь не хотите потеть на разминке?

— Разминка обязательна, — серьезно сказал Тедди. Но Раффлс только посмеялся над ним.

— Они пустили вас в игру не для пробежек, друг мой, и я этими руками рисковать не собираюсь. Помните о всех пари, которые на вас заключены, и о всех пробежках, которые вы не должны дать сделать сопернику!

И Раффлс выдал дозу своего опиата еще до того, как пациент задал следующий вопрос; в следующую минуту он пожимал мне руку, а еще через минуту Раффлс уже гасил свет. Он исчез ненадолго, и я помню, как прижался к окну, чтобы случайно не услышать разговор из соседней комнаты. Ночь была бесподобна. Звездчатый купол над Олбани стал лишь немногим менее блестяще-синим, чем в тот час, когда я и Раффлс вернулись. Звуки движения с Пикадилли доносились до меня звонко, как в мороз. Вечер словно был полон игристого вина, а Божий день обещал быть полон нектара. Я все раздумывал, играл ли кто-нибудь раньше за Университет с таким грузом на душе, какой наш Гарланд унес в свои вынужденные сны, а еще — были ли у отягощенной подобным грузом души такие по-братски расположенные исповедники, как Раффлс и я сам.

ГЛАВА III. Военный совет

Раффлс все мурлыкал какой-то мотивчик, слишком изысканный, чтобы я узнал его, когда я наконец отвлекся от великолепия ночи. Складные двери были закрыты, и старые часы по одну сторону от них показывали почти полночь. Раффлс не стал прерывать ради меня мелодию, но указал на сифон с графином, и я пополнил свой стакан. У моего друга был такой же, что казалось довольно необычным, но он не просто сидел со стаканом — он казался слишком дерганым для этого; его внимание даже привлекли две картины, которые поменялись местами в его отсутствие, повинуясь чьей-то рачительной руке, две прекрасные копии Уоттса и Берн-Джонса от герра Хольера, которых Раффлс, на моей памяти, раньше и не замечал. Но казалось, что они должны висеть там, где он их повесил, и я впервые видел, чтобы они висели ровно. Книги также пострадали от чьей-то благонамеренности, но он оставил их, пожав плечами. Он исследовал справочники и сверялся в записях, так что немало минут пролетели в молчании. Но когда он тихонько прокрался во внутренний покой, подождав немного у распашных дверей, у его губ все лежала напряженная складка, а едва вернулся, захлопнув двери безо всякой заботы о тишине, то начал говорить, имея притом самый мрачный вид.

— Парень увяз в болоте поглубже, чем он думает. Но мы должны вытащить его вместе до начала матча. Это определенно зов судьбы, Банни!

— А ты сам думал, что это болото настолько глубокое? — спросил я, прикидывая содержание того разговора, который так старался не подслушать.

— Я бы не сказал, Банни, хотя мне не стоило рассчитывать на то, чтобы впутать его отца. Признаю, я кое-чего не понимаю. Они оба живут в потрясающем деревенском доме в черте Лондона, причем только вдвоем… Но я обещал Тедди не обращаться к его отцу за деньгами, так что вся эта болтовня без толку.

Вот о чем, они, оказывается, переговаривались за закрытыми дверями, однако меня удивило, как близко к сердцу воспринял дело Раффлс.

— Так ты решил раздобыть деньги еще где-то?

— …Причем до того, как он откроет глаза поутру.

— Так он уже заснул?

— Как застреленный, — промолвил Раффлс, падая в кресло, и задумчиво опустошив бокал, — да так и будет спать, пока мы его не разбудим. Рискованное дело, Банни, но я скажу тебе, что даже раскалывающаяся голова в начале матча — лучше, чем бессонная ночь перед ним; поверь, я все это испытал. Не удивлюсь, если он завтра сможет на поле больше обычного; у него это бывает, если он чувствует себя недостойным. Это проходит вместе с острой способностью увлекаться, об которую молодежь так часто режет глотки.

— Но что ты думаешь обо всем этом, Эй Джей?

— Дело не особенно хуже, чем я внушил ему.

— Но, кажется, ты не удивлен?

— Я давно не удивляюсь тому, на что способны даже лучшие из нас, и наоборот, конечно же. Известный богач может оказаться нищим, а честнейший малый притворяться прощелыгой; каждый из нас способен на все, черт возьми. Давай поблагодарим звезды за то, что Тедди решился действовать, как раз когда мы вернулись.

— Но почему этот момент так важен?

Раффлс достал недописанный чек, взглянул на него, покачал головой и кинул мне через стол.

— Ты видел когда-либо подобное жалкое ребячество? Разумеется, его задержали бы в банке, послав за полицией. Если захочешь поиграть с подделками, Банни, позволь мне дать тебе сперва хоть пару уроков.

— Но, Эй Джей, это ведь совершенно не твое ремесло!

— И я этим был грешен, раз ли два; это дело мне никогда, впрочем, не нравилось, — заявил Раффлс, посылая кружочки дыма, чтобы увенчать девушек с репродукции «Золотой лестницы», которые наконец получили надежную опору в виде вертикальной башни. — Нет, Банни, один-другой случайный отпуск от школьных занятий — вот и все мои подвиги на ниве подделок, да и те, признаться, вышли мне боком. Ты ведь помнишь, перед тем, как это случилось, я оставлял чековую книжку без присмотра? Шанс стать жертвой преступления вместо того, чтобы самому преступить закон — вот что по всем законам может обелить человека до конца жизни. Я, прости мне Господи, думал бы на кого-нибудь вроде старины Бэркло или ему подобного. И надо же, это оказался «друг, которому я душу вверил»! Ничего, конечно, я ему не вверял, Банни, но этого парня я просто люблю.

Невзирая на бескомпромиссность последнего утверждения, это был все тот же Раффлс, старина Раффлс, которого я знал лучше всех, откровенно-циничный, любитель дерзких цитат и развязных jeux d'esprit[1]. Этот Раффлс всегда был откровенен лишь наполовину, но поступал так, как предусматривалось другой половиной! Я парировал его сантименты, указав, что, согласно его собственному календарю, солнце взойдет в 3:51 — а ведь он собирался решить дело этой ночью. Раффлс только улыбнулся в мою сторону.

— Я помню об этом, Банни — заметил он. — Но ради этих денег только лишь один ларец достоин взлома, а наш мистер Шейлок — не та крепость, которую сам Цезарь мог бы взять ex itinere[2]. Здесь придется строить войско testudo[3] и тому подобное. Ты ведь помнишь, что я знаком с клиентом, Банни; я хотя бы заглядывал в его «походную палатку», если позволишь перейти от древних к современным аналогиям. И если уж его временный лагерь был настолько неприступен, как мне стало очевидно, то его постоянная резиденция — настоящий замок, вознесенный на высоком утесе!

— Расскажи мне поподробней об этом, Раффлс — попросил я, уставая от этого калейдоскопа метафор. Пусть упражняется в красноречивых намеках сколько угодно, пока на носу нет рискованной работы, и тогда я буду его счастливой и преданной аудиторией хоть бы и до самого утра. Но ради темного дела я хотел бы избегать словесных фейерверков и прибегнуть к надежному свету его интеллектуальной лампады. Увы, именно подобные моменты запускали эти пиротехнические представления у моего друга.

— О, я, безусловно, все тебе расскажу, — ответил Раффлс. — Но сейчас несколько грядущих часов важнее нескольких прошедших недель. Конечно, Шейлок для нас — очевидный источник денег; но зная обычаи наших единоплеменников, я думаю, что будет лучше для начала деньги занять, как добрым христианам и подобает.

— Но нам придется их выплачивать.

— Вот тогда и настанет психологически верный момент, чтобы опустошить «темнейшие ларцы нашего скряги» — если таковые у него есть. Но так мы выиграем время, чтобы найти их.

— Ведь он не держит контору открытой ночью, — возразил я.

— Однако он открывает ее в девять утра, — заметил Раффлс, — чтобы перехватить биржевого брокера, ту раннюю пташку, которая предпочитает кровопускание отсечению головы.

— Откуда эти сведения?

— От жены мистера Шейлока.

— Вероятно, вы успели очень подружиться?

— Я скорее жалел ее, нежели старался выведать секреты.

— Но и в секретах не упустил случая порыться?

— О, секретам она устроила настоящую распродажу.

— Еще бы, — заметил я, — ты настойчив.

— Она рассказала мне о грядущем процессе по делу о клевете.

— Шейлок против Факта?

— Да, дело началось еще до отпуска.

— Я читал что-то такое в газетах.

— Но известно ли тебе, в чем суть вопроса, Банни?

— Нет, абсолютно ничего.

— Другой старый мерзавец, Махараджа Хатипура, и его прославленная куча долгов… Кажется, он уже несколько лет, как он захвачен когтями нашего мистера Шейлока, но вместо того чтобы наконец отдать свой фунт плоти, занимал все больше. Безусловно, такова судьба должника, но сейчас, говорят, сумма дошла до шестизначной отметки. Никому не жалко этого престарелого варвара; поговаривают, он был приятелем Наны Сагиба до восстания сипаев, еще говорят, что завязнув в мятеже по брови, он спасся, только пойдя против своих; в общем, в моральной перспективе этого черного кобеля не отмыть. Мне известно, что уже формировался синдикат по выкупу долгов этого субъекта, конечно, с разумной скидкой, и только мерзейший из цивилизованных людей стал бы на пути у такого начинания. Дело шло к завершению, когда старый Леви затянул черномазого в новое сумасбродство на Востоке. «Факт» обнаружил эту махинацию и опубликовал компрометирующие письма, которые, как клянется Шейлок, — фальшивки. Вот, вкратце, все обстоятельства! Должники нашептали еврею, что нужно убраться в Карлсбад, пока дело не вскрылось; а невероятная сумма, в которую все это может обойтись, должно быть, является причиной его давления на старых клиентов по возвращении.

— Но тогда зачем ему одалживать деньги тебе?

— Просто я — новый клиент, Банни; вот и вся разница. К тому же на водах мы были хорошими друзьями.

— Но все же не лучше, чем ты и миссис Шейлок?

— Кто знает, Банни! Она вверяла мне свои тревоги, а я подавал ей руку и старательно прикидывался несчастным; мой приятель-охотник сыпал грубыми метафорами про жирдяев и бойню.

— И все же ты утек вместе с ожерельем бедняжки?

Раффлс привычно обстукивал сигарету об стол возле локтя; он приподнялся, чтобы зажечь ее, как другие приподнимаются, чтобы сделать какое-нибудь драматическое заявление, и сказал, глядя через огонек, поднимавшийся и опускавшийся в такт его дыханию:

— Нет, Банни, вовсе нет!

— Но ты сказал, что сорвал Изумрудный Банк! — воскликнул я, в свой черед подскочив.

— Верно, Банни, но тут же сдал его обратно.

— Ты раскрылся перед ней, потому что она открыла тебе его секреты?

— Не глупи, Банни, — сказал Раффлс, опускаясь в кресло. — Не расскажу тебе пока всего, но вот вкратце, что случилось. Они остановились в Савое, в Карлсбаде, я имею в виду. Я поселился в Паппе. Мы встретились. Они на меня уставились. Я вылез из своей британской раковины, чтобы признаться, что у меня есть сердечный интерес в другом Савое. Потом поругал свой отель. Они начали превозносить свой. Я напросился посмотреть их номер. А затем просто ждал, пока не освободился такой же на этаж выше, и оттуда я мог слышать, как старый боров ругает супругу из своей грязевой ванной! Балконы в номерах были как будто созданы для меня. Нужно ли продолжать?

— Я удивлен, что тебя не заподозрили.

— Наши возможности для удивления безграничны, Банни. Чтобы не заподозрили, я прихватил с собой немного старого тряпья, завернув его в приличный костюм, и еще мне повезло подобрать старую и заношенную немецкую кепку, которую какой-то крестьянин бросил в лесу. Я собирался оставить ее на месте событий как визитную карточку, она ей и послужила, ну и еще пришлось занять очередь к парикмахеру наутро.

— Но что произошло?

— Целый спектакль неотрепетированных накладок; именно поэтому я дважды подумаю, прежде чем атаковать старину Шейлока. Я восхищен им, Банни, он непреклонный противник. Да, мне хотелось бы схлестнуться с ним на его территории. Но прежде чем подставляться, мне нужно тщательней рассчитать свой замах битой.

— Полагаю, ты с его семейством пил чай или что-то вроде?

— Гешюблер! — ответил Раффлс, пожав плечами. — Но я растянул бутыль минеральной воды на целое чаепитие, и, кажется, заметил перед уходом, где скрывались зеленые светлячки. В одном из углов стоял лакированный ларец для бумаг. «Вот мой Изумрудный остров, — подумал я, — и скоро я отправлюсь в плавание. Старикан не доверяет ценности жене после того, что случилось за ужином». Не стоит упоминания, что я знал о том, что они взяли изумруды с собой — миссис Шейлок надевала их иногда на жалкие подобия обеда в отелях Карлсбада.

Раффлс становился все более многословен. Полагаю, он забыл уже и о юноше в соседней комнате, и обо всем остальном, кроме захватывающей дух битвы, в которой он сражался вновь ради моего развлечения. Он рассказал, как дождался ночи потемнее, а потом соскользнул вниз с балкона перед своей гостиной на этаж ниже. В конце концов, оказалось, что изумруды были вовсе не в лакированном ларце; и как раз, когда он убеждал себя в реальности этого факта, распашные двери — «точь-в-точь как эти», — заметил он, — отворились, и на пороге стоял сам Дэн Леви, в пижонской шелковой пижаме.

— Неожиданно, но он даже начал внушать мне подобие уважения, — продолжил Раффлс, — мне вдруг стало ясно, что он принял не только грязевую ванну накануне. Его лицо было таким же злобным, как и всегда, но он был вопиюще безоружен, в то время, как я — нет, и все же он стоял там и костерил меня почем свет, как карманника, будто я никак не мог выстрелить в ответ, и будто ему было совершенно плевать, если я выстрелю. Я направил револьвер прямо ему в лицо и взвел курок. О, Банни, что было бы если бы я дернулся! Но все же он заморгал, и я с облегчением опустил оружие.

«Доставай те изумруды», — проскрипел я на грубом германском наречии, которое берегу для таких случаев. Конечно, ты понимаешь, что узнать меня было никак нельзя, я создал образ абсолютного подонка с зачерненным лицом.

«Я не знаю, о чем вы, — ответил он, — и мне плевать на ваши угрозы».

«Das halsband», — уточнил я, что значит «ожерелье».

«Ступайте в ад», — парировал он.

Я собрался и покачал головой, а потом помахал кулаком у него перед носом и кивнул. Но он рассмеялся мне в лицо, и, я клянусь тебе, в этот момент я понял, что мы оказались в тупике. Я указал на часы и поднял вверх один палец.

«Мне осталось жить минуту, старая! — прокричал он за дверь. — Если этот мерзавец решится стрелять, но мне кажется, у него не хватит духу. Может быть, выберешься с черного хода и поднимешь тревогу?»

И тут осада кончилась, Банни. Вышла старая женщина, не менее отчаянно-храбрая, чем он, и втиснула мне в руку изумрудное ожерелье. Я уже хотел было отказаться от него, но не посмел. А старый грубиян схватил ее и затряс как мышь, пока я не перехватил его снова, и не пообещал на немецком, что, стоит ему высунуться на балкон в следующие две минуты, и он станет ein toter Englander! Это была еще одна заготовленная фразочка — означает она «мертвый англичанин». И я оставил его и старушку, которая вцепилась в него, но уже, слава Богу, не наоборот!

Я выдохнул и опустошил стакан. Раффлс и сам пригубил немного.

— Но ведь веревка была закреплена на твоем балконе, Эй Джей?

— Ну, начал я с того, что закрепил веревку на их перилах, сразу, как спустился. Они нашли ее свисающей до земли, как только выбежали из номера. Разумеется, ночь для дела я выбрал тщательно — было не только темно, как в шахте, но и сухо, как в пустыне, через пять минут я уже помогал всему отелю искать на дорожке следы, которых и быть не могло, и истреблять все, что только могло быть обнаружено.

— Так тебя никто не заподозрил?

— Ни единая душа, я вполне в этом уверен; мои жертвы меня первого замучили до зевоты рассказами о происшествии.

— Тогда зачем ты вернул добычу? Ты иногда так делал, я помню, Раффлс, но в подобном деле, да еще с этим боровом, признаюсь, я не вижу в этом смысла.

— Ты забыл про бедную старушку, Банни. У нее и так была безрадостная жизнь, а после этого случая он относился к ней хуже, чем к собаке. Я уважал ее за то, как смело она держалась, не поддаваясь на грубости мужа; это впечатляло даже больше, чем его вызов, брошенный мне; и существовала только одна награда, достойная ее, а именно — мой дар.

— Но как же ты провернул это?

— Безусловно, не выступив на публике, Банни, но, конечно, и не вверив ей мои секреты!

— Так значит, ты вернул ей ожерелье анонимно?

— Как и поступил бы, конечно, любой подонок-грабитель германской крови! Нет, Банни, я всего лишь спрятал его в лесу, там, где, как я догадывался, оно будет найдено. После этого осталось только приглядывать, чтобы его не нашел тот, кто захотел бы прикарманить. К счастью, мистер Шейлок объявил солидную награду, так что все сложилось, как надо. Он послал доктора к Сатане, заказал оленины и море выпивки, вечером того же дня, когда нашлось ожерелье. Охотник и я были приглашены на благодарственный ужин; я не отступал от диеты, так что и ему было неловко — раз уж я не сдавался. Между нами тогда словно кошка пробежала, и теперь я сомневаюсь, что состоится тот грандиозный пир, который должен был отметить наше возвращение из страны мертвых в Лондон.

Но пресловутый охотник на лис меня не интересовал. «Дэн Леви, похоже, крупный зверь, и его не так просто будет завалить», — заметил я чуть погодя. Притом совершенно не жизнерадостно.

— Весьма справедливое наблюдение, Банни; и именно поэтому мне так хочется его завалить. Это будет та схватка, которую наша дешевая пресса научилась называть гомерической.

— Ты сейчас о завтрашнем дне, или о том моменте, когда соберешься ограбить мошенника, чтобы заплатить ему же?

— Великолепно, Банни! — выкрикнул Раффлс, как будто увидел, что я дал удачный пас на спортивной площадке. — Как все-таки проясняет голову рассветный час! — он дернул занавески, и, как ученик открывает грифельную доску, открыл окно, разделенное рамами. — Ты понял, что звезды устали от наших разговоров, и стерлись с небес! Сам медоточивый Гераклит не просиживал ночи напролет, или его приятель не хвастался бы тем, что утомил само Солнце тем же методом. Много же упустили эти двое бедняг!

— Но ты не ответил на мой вопрос, — заметил я робко. — И кстати, не поделишься, как ты предлагаешь устроить это дело так, чтобы получить деньги?

— Если ты зажжешь еще сигару, Банни, — сказал Раффлс, — и в последний раз нальешь себе еще по маленькой, я тебе, конечно, расскажу.

И он рассказал.

Глава IV. «Наш мистер Шейлок»

Я часто гадал, в какой момент нашего разговора или на какой его фразе оформился у Раффлса тот его план, к исполнению которого мы немедля приступили; ведь мы без перерыва болтали с его приезда в восемь вечера и до двух часов ночи. Хотя с двух до трех мы обсуждали именно то, что делали потом с девяти до десяти, за одним исключением, которое стало неизбежным из-за совершенно неожиданного развития обстоятельств, о которых до определенного момента лучше не распространяться. Воображение и дар предвидения Раффлса безусловно превосходили все, о чем он позволял себе проговориться; но даже во время разговора его идеи могли выкристаллизовываться, притом вполне очевидно для слушателя, и фраза, которая начиналась с бледной тени мысли, в своем развитии заключала законченный проект, подобно тому, как изображение фокусируется при наведении увеличительного стекла, и, в придачу, во всех деталях.

Достаточно будет сказать, что после долгой ночи в Олбани и краткой ванны с чашкой чая у себя, я нашел Раффлса, ожидающего меня на Пикадилли, и мы приблизились к челюстям Джермин стрит. Там мы кивнули друг другу, будто прощаясь, и я пошел дальше, но почти сразу развернулся, словно забыл что-то, и снова зашел на Джермин стрит, едва ли в пятидесяти ярдах позади Раффлса. Я и не думал догонять его. Я шел как раз позади, когда увидел первое затруднение, которое, впрочем, много времени не заняло; прямо в объятия Раффлса выскочил из конторы Дэна Леви один из его самых ранних клиентов. Последовали жаркие извинения, принятые с вежливой холодностью, за ними начались взволнованные излияния, которых я не расслышал издалека. Все это производил небольшого роста человечек, окруженный копной чернейших волос, жестоко мявший в руках свое огромное сомбреро, обращаясь к Раффлсу с речью, которую тот внимательно слушал. По виду собеседников мне ясно было, что речь шла не о только что случившемся столкновении; но я не смог разобрать ни слова, стоя у шляпной мастерской, пока Раффлс не зашел внутрь, а от его нового знакомого не донесся до меня новый залп грубых ругательств на ломаном английском, сопровождаемый взглядом горящих глаз.

«Еще одна жертва мистера Шейлока», — подумал я, и действительно, несчастный, вероятно, страдал от внутреннего кровотечения после изъятия фунта плоти; во всяком случае, жажда кровопролития читалась у него в глазах.

Я долго простоял у витрины шляпника, а потом зашел, чтобы выбрать кепку. Но в таких узких магазинчиках обычно очень темно, и я ощутил необходимость вынести несколько кепок наружу, чтобы определить их оттенок, и как бы ненароком оглядеть улицу. Далее я был коронован специфическим агрегатом, подобным печатной машинке, предназначавшимся для точного измерения и определения формы моего черепа, поскольку я намекнул, что не расположен надевать прибор в будущем более нигде. Все это заняло добрых двадцать минут, но, уже почти добравшись до мистера Шейлока, я вспомнил, что именно у этого шляпника имеются еще и соломенные канотье, и немедленно вернулся, чтобы заказать одно вдобавок к кепке. И так же, как очередная подсечка приносит улов, мое следующее метание туда-обратно (во время которого я всерьез задумался о новом котелке) принесло мне долгожданную встречу с Раффлсом.

Мы обменялись приветственными возгласами и рукопожатиями; воссоединение наше случилось практически под окнами ростовщика, и было настолько не по-английски сердечным, что между объятиями и хлопками Раффлс смог ловко протиснуть увесистый сверток мне в карман. Не думаю, что это движение заметил бы и самый придирчивый прохожий. Однако у улиц глаз не меньше, чем у вечно бдящего Аргуса, и хотя бы пара из них всегда следит за вами.

— Им пришлось посылать в банк за всей суммой, — шепнул мне Раффлс, — пачку они едва ли запомнили. Но не позволь Шейлоку увидеть его собственный конверт!

Через секунду он начал во всеуслышание бубнить нечто совершенно иное, а еще через миг уже поволок меня через порог конторы Шейлока.

— Позволь, я введу тебя и представлю, — заорал он. — Ты не мог выбрать партнера лучше, дорогой мой, это честнейший человек Европы. Мистер Леви освободился?

Чахлый молодой джентльмен, который говорил так, будто являлся обладателем заячьей губы или легкого опьянения — ни одно из этих предположений, впрочем, не было правдой, сообщил, что, да, вероятно, но он уточнит, что и сделал посредством телефона, переведя его с динамика на трубку. Затем он соскользнул со стула, и тотчас еще одному поспешно вошедшему человечку, столь же молодому, или, по крайней мере, так выглядевшему, но очень сходному с первым манерой речи, быстро вошедшему с каким-то делом, было велено подождать, пока джентльменов не проводят наверх. В помещении, куда мы взобрались, за стойкой красного дерева располагались еще клерки, и новоприбывший хрипло поприветствовал их.

Дэн Леви, как я должен называть его, раз уж Раффлс не лакирует мой рассказ, казался огромным за своим гигантским бюро, но уж точно не таким огромным, каким он предстал перед нами месяц назад за крошечным столиком в Савое. Его лишения на курорте не только умерили его объемы, что было видно невооруженным глазом, но и как будто заставили скинуть лет десять. Он был одет настоящим джентльменом; даже сидя, облаченный в такой безупречно скроенный сюртук и аккуратнейше завязанный галстук, он наполнял меня едва осознаваемым чувством почтения, видимо, тем же, что его шелковая пижама произвела ранее на Раффлса. Его лицо поприветствовало нас выражением заинтересованного, хоть и насмешливого радушия, что произвело на меня еще большее впечатление. Своими крупными чертами рубленого лица он напоминал скорее кулачного бойца, чем хитрого ростовщика — особенно его нос, который все же выглядел более здоровым, нежели в тот первый и последний раз, когда я его видел, и производил своим размером угрожающее и подавляющее чувство. Было приятно повернуться от этой угрожающей личины к Раффлсу, который вошел с обыкновенным чувством отстраненной уверенности и представил нас с неподражаемой легкостью, которая сопровождала его в любых кругах общества.

— Рад встрече с вами, сэр, как пож'ваете? — произнес мистер Леви, глотая некоторые буквы, невзирая на усилия. — Присядьте, сэр, прошу.

Но я остался на ногах, хоть и чувствовал, что они близки к тому, чтобы задрожать, и, погрузив руку во внутренний карман, начал обрабатывать содержимое, извлекая его из конверта, который передал мне Раффлс, одновременно воспроизводя фразы и особенно тон, что мы отрепетировали этой ночью в Олбани.

— Не уверен я, что вы так рады, — начал я. — Если точнее, радость ваша, наверное, быстро пройдет, мистер Леви. Я пришел по просьбе друга, мистера Эдварда Гарланда.

— А я-то решил, что ты сюда за займом! — вмешался Раффлс без всякого стеснения. Ростовщик уставился на меня блестящими глазами, поджав губы.

— Я этого не говорил, — выпалил я Раффлсу в ответ; и мне показалось, что за его взглядом, словно истину на дне колодца, я увидел одобрение и попытку подбодрить меня.

— И кто же этот маленький нахал? — вопросил его ростовщик с очаровательной наглостью.

— Это мой старый друг, — ответила Раффлс тем обиженным тоном, который определенно означал окончание старой дружбы. — Я решил было, что он на мели — или я никогда и не осмелился бы представить его вам.

— Я вовсе не просил тебя о представлении, Раффлс, — агрессивно возразил я. — Я всего лишь входил в тот момент, когда ты выходил. Я считал, что не в твоем характере лезть в чужие дела!

После чего с истинно англо-саксонским намеком будущего насилия над моей личностью, Раффлс распахнул дверь, порываясь покинуть нашу беседу. Все это произошло точно, как мы репетировали. Но Дэн Леви позвал Раффлса и пригласил войти обратно. И это было именно то, на что мы надеялись.

— Господа, господа! — воскликнул еврей. — Прошу не превращать мой офис в место для петушиных боев, господа; и молю, мистер Раффлс, не бросайте меня на милость своего опасного друга.

— Можете сохранить за собой численное преимущество, — отважно прошипел я, — мне наплевать.

Моя грудь содрогнулась со вздохом, как того требовал режиссерский замысел, но была в том и нотка облегчения из-за того, что пьеса шла, как планировалось.

— Ну что же, — произнес Леви. — Ради чего прислал вас сюда мистер Гарланд?

— Вам это известно, — ответил я, — это из-за его долга вам.

— Вы только не распаляйтесь, — сказал Леви. — Так что насчет долга?

— Это просто позор! — выпалил я.

— Вполне согласен, — отметил он со смешком. — Это дело следовало уладить много месяцев назад.

— Месяцев? — повторил я. — Прошло всего двенадцать месяцев, как он занял у вас три сотни фунтов, и теперь вы хотите выбить из него все семь!

— Верно, — заметил Леви, приоткрыв свои жестко поджатые губы, которые исчезли в следующее мгновение.

— То есть, он занял у вас три сотни на год, от силы, и теперь в конце вы шантажируете его, вытрясая восемь!

— Вы ведь только что сказали — семь, — вмешался Раффлс, голосом человека и стремительно теряющего уверенность в себе.

— А еще вы сказали «шантажировать», — добавил Дэн Леви зловеще. — Не спустить ли вас с лестницы?

— Вы собираетесь спорить с цифрами? — парировал я.

— Не собираюсь. У вас ли его расписки?

— Да, они у меня в руках и моих рук не покинут. Видишь ли, ты просто не знаешь, — добавил я строго, поворачиваясь к Раффлсу, — что этот молодой человек уже выплатил сотню в рассрочку — вот откуда взялись восемь сотен — и все то же самое случится с тобой, если ты заберешься в эту лодку.

Ростовщик уже терпел меня дольше, чем кто-либо из нас мог ожидать, но теперь он отодвинул свое кресло от стола и поднялся — истинный столп угрозы, готовый извергнуть проклятия.

— Это все, что вы желали высказать, явившись сюда? — громыхнул он. — Если это так, наглец, вон отсюда!

— Нет, это не все, — возразил я, разворачивая документ, приложенный к обязательствам о платежах, которые Раффлс получил у Тедди Гарланда; все это мне удалось без излишних довесков вытащить из того самого внутреннего кармана, в котором я пытался опустошить полученный от Раффлса конверт. — Вот, — продолжил я, — письмо, написанное вчера вами к мистеру Гарланду, в котором вы пишете, помимо прочих дерзостей, следующее: «Это последнее предупреждение, больше никакие оправдания я не приму и не потерплю. Вы причинили в десять раз больше неприятностей, чем стоило ваше дело, и я с радостью избавлюсь от вас. Вам следует расплатиться до двенадцати дня завтра, или вы можете быть уверены, что перечисленные выше угрозы будут приведены в исполнение в точности, как это здесь было описано, и что будут предприняты нужные шаги, чтобы эти меры подействовали немедленно. Это ваша последняя возможность и последний раз, как я пишу к вам об этом деле».

— Именно так, — произнес Леви, ругнувшись. — Это дело насквозь прогнило, мистер Раффлс.

— Верно, — поддакнул я. — Могу ли я спросить — вы действительно намерены избавиться от мистера Гарланда, заставив его заплатить всю сумму?

— До полудня, сегодня, — подтвердил Леви, щелкнув своими боксерскими челюстями.

— Всего восемь сотен, за те три, которые парень занял у вас год назад?

— Так точно.

— Несомненно, вы очень суровы к этому мальчишке, — заявил я, достигнув помалу этими вопросами примирительной интонации, за что Раффлс немало хвалил меня впоследствии; но пока что он лишь заметил:

— Должен сказать, это только его вина.

— Ну разумеется, мистер Раффлс, — воскликнул ростовщик, и сам приняв более примирительный тон. — Это были мои деньги; мои три сотни золотых соверенов; и каждый имеет полное право получать доход с того что имеет, верно?

— Несомненно, — подтвердил Раффлс.

— Ну что же, деньги такая же вещь, как и все прочее — если их у вас нет, если вы не можете их выпросить или заработать, вы можете их получить, заплатив за них цену. Я всего лишь продаю свои деньги, вот и все. И я имею право продавать их по хорошей цене, и эту хорошую цену я за них и получу. Быть может, тот, кто платит эту мою цену, и глупец — это зависит от того, насколько ему в этот момент нужны деньги — и это его дело, а не мое. Ваш молодой друг-повеса прекрасно бы себя чувствовал, если бы не обанкротился, но банкрот всего лишь платит больше, вот и все. Это не я подвел под монастырь вашего друга; он сделал это сам, с широко открытыми глазами. Мистеру Гарланду хорошо было известно о том, сколько я требую, и что я не замешкаюсь перед тем, как потребовать свое, и с добавкой, стоит ему дать мне шанс. С чего бы мне мешкать? Он этого не гарантировал? Зачем, как вы думаете, я сижу в этой конторе? В этом суть моего дела, мистер Раффлс, и это вовсе не ограбление, дорогой мой сэр. Если уж рассуждать, то любой деловой человек — грабитель. Но вы видите, что мое дело абсолютно прозрачное, и я веду его согласно обязательствам.

— Действительно, блестящее изложение дела, — веско заметил Раффлс.

— Но к вам это не относится, мистер Раффлс, — ловко ввернул ростовщик. — Мистер Гарланд мне не друг, и к тому же глупец, но я надеюсь, что про вас могу сказать, что вы не похожи на него ни в том, ни в этом.

— Значит, дело сводится к следующему, — сказал я — вы ожидаете, что он заплатит сегодня утром?

— К полудню, и, кстати, уже пробило десять.

— Всю сумму в семь сотен фунтов?

— Фунтов стерлингов, — заметил мистер Леви. — И чеков я не приму.

— Тогда, — сказал я, принимая вид и тон потерпевшего поражение в схватке, — не остается ничего, кроме как последовать моим инструкциям и заплатить вам немедленно!

Я не глядел на Дэна Леви в тот момент, но слышал, как он судорожно втянул воздух, увидев купюры у меня в руках, и почувствовал его злобное дыхание на своем лбу, когда наклонился и начал отсчитывать их по одной над его столом. Прошло немного времени, прежде чем он обратился ко мне с возгласом протеста. В его голосе я слышал нечто напоминающее дрожь. У меня не было необходимости спешить; все выглядело так, как будто я играю с ним в какую-то игру. Почему же я не мог сказать ему, что деньги все это время были у меня? Он невольно ругнулся, задав этот вопрос, ведь я продолжил отсчитывать деньги невзирая на бормотание. Я едва обратил внимание на его гнев.

— Итак, мистер Леви, — заключил я, — могу ли я попросить вас вернуть мне долговое обязательство мистера Гарланда?

— Да, можете, и получите его немедля! — рявкнул он, и дернул дверцу сейфа так резко, что ключи вывалились из нее. Раффлс вернул их на место с изрядным проворством, пока Леви извлекал расписку.

Злосчастная бумажка оказалась, наконец, у меня в руках. Леви что-то проревел в свою трубу и немедля появился юноша с нечетким выговором.

— Забирай этого наглеца, — проорал Леви, — и выкинь его на улицу. Можешь Моисея позвать на помощь.

Но этот смертоубийца только стоял в ошеломлении, переводя взгляд с Раффлса на меня, и наконец поинтересовался, которого из наглецов хозяин имеет в виду.

— Вот этого! — возопил ростовщик, потрясая могучим кулаком в мою сторону. — Мистер Раффлс — мой дорогой друг.

— Но, однако, он и эт'му друг, — прошепелявил молодой человек. — Симон Маркш, наш шосед через улитшу пришел и рашсказал мне. Он видел, как они пожимали руки, а до того он видел их на Пикадилли, и пришел чштоб шкажать, што…

Но шепелявому юнцу не было дозволено завершить объяснение; он был схвачен за загривок и вытолкан из комнаты, а его стоячий воротничок полетел вслед. Я слышал еще, как он бормочет что-то, летя вниз по ступенькам, когда Леви запер дверь и повернул ключ в замке. Но я не слышал, как Раффлс проскользнул в хозяйский стул на колесиках за бюро, и не догадывался о том, что он сделал это, пока мы вместе с ростовщиком не обернулись одновременно.

— А ну брысь оттуда! — неистовствовал Леви.

Но Раффлс лишь откинулся назад на пружинной спинке и тихо рассмеялся тому в лицо.

— Да вот уж дудки, — отозвался он. — Если вы в течение одной минуты не отопрете дверь, я буду вынужден вызвать полицию вот по этому вашему телефону.

— Полицию, а? — сказал Леви, вновь обретая мрачный самоконтроль. — Вам стоит оставить это дело мне, вы, пара мошенников!

— Кроме того, — продолжил Раффлс, — вы, разумеется, храните argumentum ad hominem[4] в одном из этих ящиков. А, вот и он, и в моих руках он так же хорош, как и в ваших!

Он открыл верхний ящик в тумбе по правую руку и извлек оттуда здоровенный револьвер с коротким стволом; в несколько мгновений опустошил пять его камеорОтверстия под патроны в барабане револьвера называются «камОры»., и, держа за ствол, передал его владельцу.

— Будьте прокляты! — прошипел тот, швырнув оружие на каминную полку с устрашающим стуком. — Да уж, вы заплатите за это, мои прекрасные господа; это вам не рискованное ведение дел, а уголовные штучки, мошенничество!

— Ну бремя доказательства, — заметил Раффлс, — лежит на вас. А тем временем, не будете ли так любезны, чтобы отворить дверь, вместо того чтобы смотреть на нас уныло, как остывшая грязевая припарка?

Лицо ростовщика побелело, в тон его прически, и только черные брови, которые он, очевидно, подкрашивал, выделялись, как два росчерка чернил. Однако сравнение, которое Раффлс использовал, было более живописным, чем сдержанным. Я заметил, что оно заставило мистера Шейлока поразмыслить. К счастью, текущее положение полностью занимало его разум; но, будучи далек от любых уступок, он припер запертую дверь собственной спиной и поклялся не сдвигаться с места.

— О, что ж, чудесно! — продолжил Раффлс, и немедля приложил к уху динамик телефонного аппарата. — Это станция? Дайте мне девять-два-две тройки Геррерд, пожалуйста.

— Это мошенничество, — повторил Леви. — И вам о том известно.

— Ничего подобного, и ВАМ о том известно, — промурлыкал Раффлс, всем видом выражая занятость человека, говорящего по телефону.

— Вы одолжили ему деньги, — добавил я. — Это ваша профессия. Но не ваше дело, что он после этого сделал с ними.

— Он проклятый аферист, — шипел Леви. — А вы его чертов подручный!

К моему удовлетворению, лицо Раффлса за столом просияло.

— Это Хьюстон, Энструтер и Мартин — они единственные мои поверенные, мистер Леви…. Переключите на мистера Мартина, прошу вас… Чарли, это вы? Вы не могли бы взять кэб до Джермин стрит — номер дома я не помню — к Дэну Леви, ростовщику — благодарю, старина! Погодите, Чарли, еще нужен констебль…

Но Дэн Леви уже вставлял ключ, и широко распахивал отпертую дверь.

— Извольте, господа мерзавцы! Но мы еще встретимся, милые мои разряженные бандиты!

Раффлс у телефона нахмурился.

— Меня отключили, — сказал он. — Погодите! Очевидно, тут требуют вас, мистер Леви!

И они поменялись местами, не говоря ни слова до того самого момента, когда Раффлс и я оказались на лестнице.

— Погодите, но ваш звонок еще даже не прошел! — проорал, подскочивши с места, ростовщик.

— А мы прошли, мистер Леви! — воскликнул Раффлс. И мы припустили прочь по улице.

ГЛАВА V. На пустом месте

Раффлс махнул проезжающему мимо извозчику и затолкал меня в коляску еще до того, как я понял, что он не собирается ехать со мной.

— Заезжай в клуб за снаряжением Тедди, — предложил он, — мы должны доставить его в полной готовности к игре, чтобы сэкономить время. И закажи завтрак на троих через полчаса ровно, а я все расскажу ему еще до того, как ты вернешься.

Его глаза сияли предвкушением, когда я отъезжал, вовсе не испытывая сожаления от того, что пропущу сцену пробуждения молодого человека и встречи его с тем приятным поворотом судьбы, которого тот вовсе не заслуживал. Где-то в глубине души я так и не смог простить юнцу то, за чем мы с Раффлсом застукали его накануне вечером. Раффлс мог приукрашивать дело как ему угодно, но никто не принял бы его снисходительно-дружелюбной точки зрения не из-за моральной стороны вопроса, но из-за нарушенного доверия между друзьями. Мои же чувства по этому поводу, хоть немного и окрашенные ревностью, не могли помешать мне позлорадствовать, вспоминая одержанную только что победу, в которой я принял участие. Я думал об этом недоброй славы вымогателе, который был повержен с помощью нашего беспринципного, но ненаказуемого по закону заговора; мое сердце билось в такт звоночку кэбмена. Я думал о том благе, которое мы в конце концов принесли, и о том несомненном зле, которое превратили в добро с помощью своего рода оправданного надувательства. И я позабыл о юнце, ради которого мы сражались и победили, пока не обнаружил, что заказываю ему завтрак и тащу в кэб его сумку с крикетным снаряжением.

Раффлс поджидал меня в Олбани. Я было приписал его нахмуренный лоб ухудшению погоды, ведь небо уже не так радовало, как с утра, пока не вспомнил, как мало времени у нас осталось.

— Ты его не повстречал? — выпалил он, как только я вышел из кэба.

— Кого, Раффлс?

— Тедди, конечно же!

— Тедди Гарланда? Он что, ушел?

— Еще до моего прибытия, — мрачно сказал Раффлс. — Интересно, куда делся этот дьяволенок!

Он заплатил причитающееся кэбмену и сам забрал сумку. Я последовал за ним в его комнату.

— Но что все это значит, Раффлс?

— Именно это мне хотелось бы знать.

— Быть может, он вышел за газетой?

— Газеты были здесь, еще пока он спал. Я положил их ему на край кровати.

— Пошел побриться?

— Это больше похоже на правду, только его нет вот уже час.

— Но ты и сам немногим дольше отсутствовал, Раффлс, я так понимаю, ты ушел отсюда, пока он еще спал?

— Это-то хуже всего, Банни. Он, наверное, притворялся. Бэркло заметил, как он вышел через десять минут после меня.

— А ты не мог, войдя, разбудить его?

Раффлс покачал головой.

— Я никогда не закрывал дверь осторожнее, чем в этот раз. Но я изрядно пошумел, когда возвращался, Банни, именно чтобы разбудить его, и, клянусь тебе, по мне мурашки побежали, когда я не услышал ни звука из комнаты! Он закрыл за собой все двери, и мне понадобилась пара секунд, чтобы набраться решимости и распахнуть их. Я решил, произошло что-то ужасное!

— Но сейчас ты так не думаешь?

— Не знаю уж, что теперь и думать, — произнес Раффлс мрачно, — все мои планы проваливаются один за одним. Ты ведь понимаешь, что мы открылись Дэну Леви, помимо прочего, и без сомнения приобрели врага на всю жизнь на соседней улице. Это близко, Банни, и еще какое-то время Леви будет внимательно следить за нами. Но я бы даже наслаждался всем этим, если бы только Тедди не удрал препаскуднейшим манером.

Никогда раньше я не видел Раффлса в таком пессимистическом настроении. Я не разделял его безрадостного взгляда на положение вещей, хотя и ограничил свои замечания до одного, которое могло бы, впрочем, перевесить его унылое настроение.

— Ставлю гинею против крыжовника, — предложил я, — что ты найдешь своего мальчугана живым и невредимым в клубе команды Лордов.

— Я звонил им десять минут назад, — сказал Раффлс. — Тогда они о нем не слышали, и, кстати, его сумка для крикета здесь.

— Возможно, он был в клубе, когда я ее забирал, о нем я не спрашивал.

— Но я спросил, Банни, я позвонил и в клуб тоже, как раз после того, как ты уехал оттуда.

— Тогда как насчет дома его отца?

— Это наш единственный шанс, — заявил Раффлс. — Там к телефону не подходят, но раз уж ты здесь, я считаю, мне стоит самому съездить и поискать Тедди там. Ты видел, в каком состоянии он был накануне, и ты знаешь, конечно, как содеянное может показаться еще хуже наутро, после пробуждения. Я надеюсь, что он направился прямо к старику Гарланду и выложил ему всю историю; а в этом случае он приедет за снаряжением, и… во имя Юпитера, Банни, я слышу шаги на лестнице!

Мы оставили двери позади нас незакрытыми, и шаги определенно доносились из них, поспешно приближаясь к нашему этажу. Однако то не были шаги молодого человека, и Раффлс первым понял это; его лицо вытянулось, едва мы глянули друг на друга, на момент замолчав в беспокойстве. В следующий миг он уже вышел, и я услышал, как он приветствует Гарланда-старшего на подходе.

— Значит, вы не привели Тедди? — услышал я Раффлса.

— Вы хотите сказать, что здесь его нет? — прозвучал в ответ довольно приятный голос, полный такого смятения, что мистер Гарланд завоевал мою симпатию, еще даже не показавшись.

— Он был здесь, — заметил Раффлс, — и я ожидаю, что он с минуты на минуты вернется. Не хотите ли зайти и подождать, мистер Гарланд?

Приятный голос издал возглас преждевременного облегчения; его обладатель и хозяин квартиры вошли, и я был представлен человеку, от которого меньше всего ожидал бы, что он окажется пивоваром на покое, и уж более того — спускающим на пенсии свой капитал, как то предполагал его сын. Я ожидал увидеть типичное проявление бесшабашного преуспевания, в псевдо-военном стиле, в костюме ненатурально яркого пурпура и рубашке невероятно тонкого льна. Вместо этого я пожимал руку мягкому пожилому человеку, чьи добрые глаза меж заботливых морщинок излучали бодрость и чье слегка робкое, но совершенно сердечное обращение немедленно и абсолютно покорило мое сердце.

— Смотрю, вы не теряете время на приветствия для гостя! — заметил он. — Вы почти так же испорчены, как мой парень, он из кожи вон лез, чтобы увидеть Раффлса вчера вечером или сегодня пораньше с утра. Он сказал мне, что при необходимости останется в городе, и, видимо, как раз остался.

В его обхождении все же чувствовалась какая-то нервозность, но была и искорка в глазах, которая загорелась ярче, как только Раффлс дал совершенно правдивый отчет о перемещениях молодого человека (но, конечно, не о его словах и поступках) накануне.

— А что вы думаете о потрясающих новостях насчет него? — спросил мистер Гарланд. — Вы были удивлены, Раффлс?

Раффлс тряхнул головой с довольно усталой улыбкой, а я занял свой стул. Что же это были за новости?

— Мой сын только что был помолвлен, — пояснил в мою сторону мистер Гарланд. — И, кстати, именно его помолвка привела меня сюда; вы, господа, только не подумайте, будто я устроил слежку за своим сыном; однако мисс Белсайз только что прислала телеграмму и передала, что собирается ехать на матч с нами, вместо того, чтобы встретиться у Лордов — я подумал, что она будет очень разочарована, не увидев Тедди, особенно сейчас, когда они так редко видятся.

Я же пока что гадал, почему не услышал ничего об этой мисс Белсайз или об их помолвке от Раффлса. Он-то наверняка выведал все об этом в спальне, пока я глазел в окно на звездное небо. Однако он ничего не рассказал мне об этом до утра, несмотря на то, что это обстоятельство хотя бы отчасти могло прояснить поведение юнца. Но даже сейчас ни словом, ни взглядом, ни жестом Раффлс никак не объяснился. Однако его лицо неожиданно просветлело.

— Могу ли я спросить, — воскликнул он, — была ли телеграмма адресована вам или Тедди?

— Она была для Тедди, но, конечно, в его отсутствие я прочитал ее.

— А, судя по тексту, могла ли она быть ответом на какое-то его предложение или приглашение?

— Вполне. Они вместе обедали вчера, и Камилла, возможно, советовалась насчет сегодняшней встречи с леди Лаурой.

— Так вот в чем дело! — воскликнул Раффлс. — Тедди был на пути домой, пока вы направлялись в город! Как вы приехали?

— В своей коляске.

— Через парк?

— Да.

— А он взял извозчика через Найтсбридж или Кенсингтон! Вот так вы и разминулись, — уверенно заявил Раффлс. — Если поедете назад, сможете перехватить его и отвезти к Лордам.

Мистер Гарланд попросил нас обоих сопроводить его; мы решили, что вполне можем это сделать, выразили согласие и собрались не более чем за минуту. Но уже пробило одиннадцать, когда мы прокатили через Кенсингтон к дому, который я раньше не видел, тому дому, что вскоре был смыт волной строительного ажиотажа, хотя и сейчас я вижу его до последней черепицы и камня так же четко, как летним утром десять лет назад. Он стоял недалеко от проезжей мостовой, на отделявшем его от городской жизни участке; тот простирался вширь от одной поперечной улицы до другой и вглубь — так далеко, как только охватывал взгляд. Живенькая лужайка, высокие деревья, стеклянные теплицы для винограда, поражали сильнее и производили более приятное впечатление, чем сам многооконный, украшенный башенками фасад дома. Но все же двойной поток омнибусов с беспрестанным грохотом струился всего в нескольких ярдах от ступеней, на которых мы трое стояли в некотором ошеломлении.

Мистера Эдварда в доме не видели и о нем не слышали. Впрочем, не прибывала и миссис Белсайз, это было единственное, что нас утешало.

— Проходите в библиотеку, — попросил мистер Гарланд, и едва мы оказались посреди его чудесно переплетенных и расставленных по застекленным шкафам книг, он повернулся к Раффлсу и резко произнес: — Вы определенно чего-то недоговариваете, и я настаиваю на том, чтобы узнать, что это.

— Но вы знаете все, что знаю я, — запротестовал Раффлс. — Я ушел, оставив Тедди спящим, и вернулся, когда его и след простыл.

— В каком часу это было?

— Я ушел где-то между девятью и половиной десятого. И отсутствовал примерно час.

— Почему вы не разбудили его с утра?

— Я хотел, чтобы он выспался как можно лучше. Мы вечером порядочно засиделись.

— Но по какой причине, Раффлс? О чем вам понадобилось болтать полночи, учитывая, что вы устали с дороги, а Тедди обязан был проснуться с утра как можно более бодрым? Ну в конце концов, он ведь не первый юнец, который неожиданно оказался помолвлен с красавицей; разве это его беспокоило, Раффлс?

— Насчет будущего брака, насколько я знаю, он не волновался.

— Так у него были неприятности?

— Именно, мистер Гарланд, — ответил Раффлс. — Но даю вам слово, что они ему больше не грозят.

Мистер Гарланд оперся на спинку стула.

— Дело в деньгах, Раффлс? Конечно, если мой мальчик доверился вам, то я всего лишь отец, и не имею права…

— Неправда, сэр, — мягко заметил Раффлс, — ведь это именно у меня нет никакого права выдавать его. Но если вы, мистер Гарланд, не возражаете оставить все как есть, возможно, не будет вреда, если я расскажу, что действительно существовало некое временное недоразумение, по поводу которого Тедди не терпелось увидеть меня.

— И вы помогли ему? — воскликнул бедняга, очевидно раздираемый благодарностью и унижением.

— Не за счет своих средств, — ответил Раффлс с улыбкой. — Вопрос был не настолько серьезный, как казалось Тедди; необходимо было только поправить дело.

— Благослови вас Бог, Раффлс! — пробормотал мистер Гарланд, у которого, очевидно, перехватило горло. — Я не стану расспрашивать о подробностях. Мой бедный мальчик обратился к нужному человеку, ему было виднее, почему не стоило идти ко мне. Сын весь в отца! — пробормотал он себе под нос, после чего рухнул на стул, на который до того опирался, и склонил голову на сложенные вместе ладони.

Кажется, он и забыл о нежелательном следствии исчезновения Тедди из-за унизительности его непосредственной причины. Раффлс достал свои часы и указал мне на циферблат. С нашего прибытия прошло уже полчаса; но тут с посланием вошел слуга, и хозяин дома взял себя в руки.

— Должно быть, это от Тедди! — воскликнул он, едва надев очки дрожащими руками. — Нет… Это для него, прибыло с особым курьером. Лучше мне открыть. Не думаю, что это опять от мисс Белсайз.

— Мисс Белсайз сейчас в гостиной, сэр, — уточнил слуга. — Говорила, что не станет лучше вас пока беспокоить.

— О, передайте ей, что мы тут не задержимся, — сказал мистер Гарланд с новой волной нервного волнения. — Вот, послушайте, послушайте, — продолжил он, еще до того, как дверь закрылась: «Что случилось? Скоро жеребьевка. Уипхэм будет играть, если ты не появишься вовремя. Дж. С.»

— Джек Стадли, — заметил Раффлс, — капитан команды Кембриджа.

— Да знаю, знаю я! А Уипхэм у них в запасных, верно?

— Он вратарь на калитке, увы нам! — воскликнул Раффлс. — Если он выйдет на поле и хоть дотронется до мяча, а Тедди к этому времени не успеет, Тедди уже не сможет играть сегодня.

— Значит, все уже пропало — сказал мистер Гарланд и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Да уж, эта записка от Стадли, должно быть, добиралась сюда с полчаса.

— Нет, Раффлс, это не просто записка, ее телефонировали из штаба Лордов в курьерскую службу, а та всего в нескольких ярдах от наших дверей!

Мистер Гарланд уныло уставился на ковер. Его щеки опали от постоянной неопределенности и напряжения. Даже сам Раффлс, который повернулся к нам спиной, пожав плечами в выражении смирения с неизбежным, стоял живым монументом замешательству, уперев взгляд в оранжерею возле дома. Вообще, окна в библиотеке не было, но наружу вела дверь с единственной застекленной рамой — и силуэт Раффлса во весь рост представал мне в окружении пальм и папоротников. Я увидел, как этот силуэт вытягивается и выпрямляется, дверь открылась, и Раффлс, встревоженно вздернув голову, прислушался. Я тоже услышал какой-то негромкий звук, несколько шлепков, и Раффлс со смешком присоединился к компании в комнате.

— Там дождь! — воскликнул он, помахивая ладонью над головой. — У вас есть барометр, мистер Гарланд?

— Там, анероид, под настенной лампой.

— И часто вы проверяете его показания?

— В последний раз — вчера ночью. Стрелка была между «Ясно» и «Пасмурно» перед тем, как я заснул. Это меня встревожило.

— Это же заставит вас сегодня благодарить Небеса. С утра, как видите, что-то между «Пасмурно» и «Дождь». И, раз уж начался дождь, знайте — для нас там, где дождь, там и надежда!

В одно мгновение Раффлс вернул себе свои непотопляемые уверенность и напор. Но отставной пивовар не был способен на такие скорые перемены.

— Что-то точно случилось с моим мальчиком!

— Но необязательно что-то ужасное.

— Если бы я знал, что это, Раффлс — если бы я знал!

Раффлс искоса озабоченно наблюдал за бледным, дергающимся лицом старика. На себя он напустил выражение уверенности, которое всегда придавало уверенности и мне; грохот по крыше оранжереи усиливался с каждой минутой.

— Я намерен все выяснить, — сказал он, — а если дождь будет идти достаточно долго, мы еще увидим, как Тедди играет, когда он закончится. Но мне понадобится ваша помощь, сэр.

— Я готов отправиться с вами куда угодно, Раффлс.

— Вы сможете помочь мне, мистер Гарланд, только если останетесь там, где вы находитесь.

— Где нахожусь?

— Именно, будьте в доме весь день, — твердо заявил Раффлс. — Для моего плана это крайне важно.

— В чем он состоит, Раффлс?

— Для начала, в спасении репутации Тедди. Отсюда я отправлюсь прямо к Лордам, в вашей коляске, если позволите. Я отлично знаю Стадли, и мы удержим позицию Тедди открытой до последнего момента.

— Но чем ты оправдаешь его отсутствие? — спросил я.

— Оправдаю, будь покоен, — мрачно заявил Раффлс. — Я укреплю его репутацию у Лордов на веки вечные.

— Но для этого ведь нужен только кто-то в клубе…

— Напротив, Банни, этот дом для этой цели значит даже больше, пока мисс Белсайз находится здесь. Ты не учитываешь, что они помолвлены, и она сидит в соседней комнате.

— Боже правый! — прошептал мистер Гарланд. — Я о ней и забыл.

— Она — последняя, кто должен узнать обо всем, — заявил Раффлс с неуместным, на мой взгляд, напором. — И только вы можете удержать ее от этого, сэр.

— Я?

— Мисс Белсайз не должна попасть к Лордам сегодня утром. Она только испортит платье в дождь, а вы можете ей от меня передать, что матча не будет еще час после того, как он кончится, даже если это случится сию минуту, хоть это и сомнительно. Убедите ее, что Тедди прячется под крышей со всей командой, но она не должна являться, пока не будет вестей от меня; а лучший способ удержать ее здесь для вас — остаться с ней.

— И когда же ожидаются новости? — вопросил мистер Гарланд, едва Раффлс протянул руку для рукопожатия.

— Посмотрим. Я доберусь до Лордов меньше, чем за двадцать минут; еще минут пять-десять уйдет на обработку Стадли; а после этого я баррикадируюсь у телефона и обзваниваю каждую больницу в городе! Конечно, могло случиться какое-то несчастье, но я в этом сомневаюсь. Вы от меня не получите никаких сообщений, если это не так; чем меньше курьеры будут сновать туда-сюда, тем лучше, если вы согласны со мной в том, что все это необходимо сохранить в тайне.

— О, я согласен, Раффлс, но задача, которую вы поставили, будет ужасно тяжела для меня!

— Несомненно, мистер Гарланд. Хотя, как говорят, отсутствие новостей — уже хорошие новости, и первый, к кому я побегу, получив какие-то новости, будете вы.

На этом они обменялись рукопожатием, притом наш хозяин всем своим видом выражал недовольство, которое сменилось смятением, как только он увидел, что и я ухожу.

— Что?! — воскликнул он. — Так мне придется остаться тут и дурачить бедную девушку, скрывая собственное волнение, совсем одному?

— Тебе совершенно ни к чему идти, Банни, — заявил Раффлс мне. — Из этих двух задач со своей я точно справлюсь один.

Наш хозяин не проронил больше ни слова, однако так тоскливо уставился на меня, что у меня не осталось выбора, кроме как предложить ему свою поддержку, если он того желает; и, когда в отдалении за ним и невестой его сына закрылась дверь гостиной, я взял со стойки зонт, чтобы проводить Раффлса до коляски под так удачно начавшимся дождем.

— Прости, Банни, — успел пробормотать он, едва мы отошли от дворецкого на крыльце, но не приблизились к кучеру. — Вся эта кутерьма ни тебе, ни мне не по душе, но так нам и надо за то, что отклонились от прямой преступной дорожки. Нужно было просто найти эти семь сотен в каком-нибудь сейфе.

— Но как ты думаешь, что стоит за этим странным исчезновением?

— Боюсь, та или иная разновидность сумасбродства; если парень все еще на этом свете, мне следует найти его, пока эти безумства его не доконают.

— А что насчет этой помолвки? — нажимал я. — Ты ее не одобряешь?

— С чего бы это? — резко спросил Раффлс, выпрыгнув из-под моего зонтика, чтобы забраться в коляску.

— Ты ведь так и не сказал мне, когда он тебе о ней рассказал, — ответил я. — Неужели эта девушка его недостойна?

Раффлс одарил меня загадочным взглядом ясных синих глаз.

— Тебе лучше самому составить мнение, — произнес он. — Скажи кучеру, чтобы гнал к Лордам, и молись, чтобы дождь шел подольше!

ГЛАВА VI. Камилла Белсайз

Сложно придумать лучшее убежище в дождливый день, чем то, что Раффлс описывал как «деревенский дом в черте Лондона». Добротно обставленный квадратный зал предоставлял разного рода удобства, примерно как в клубе, всяческие журналы и сигареты и камин на случай промозглой погоды. Все прочие комнаты выходили дверями сюда, и библиотека не одна вела в оранжерею, туда же выходила небольшая гостиная, из которой я услышал голоса, когда прикуривал сигарету рядом с папоротниками и пальмами. Меня поражало то, что бедный мистер Гарланд находил непростой задачей умиротворение той леди, которую Раффлс посчитал недостойной упоминания накануне. Но я и сам не спешил приняться за это скользкое дело. Для меня оно скрывало объяснение ситуации, а для него одни мучения; я не мог отделаться от чувства, что даже сейчас я уже порядочно запутался в делах этого семейства. Их фамилия всего несколько часов назад значила для меня чуть более, чем просто незнакомое слово. Еще вчера я мог бы замешкаться перед кивком Тедди Гарланду в клубе, ведь встречались мы довольно редко. И вот я уже здесь, помогаю Раффлсу огородить отца от новостей о неприятностях, грозящих сыну, и почти начал помогать этому отцу оберегать от следа неприятных новостей его предполагаемую будущую невестку. Притом самое худшее в этой истории все еще оставалось скрытым, в том числе от Раффлса и от меня!

А пока что я изучал сложную систему шпалер и цветочных фонарей, один за одним простиравшихся в высоте оранжереи — каждый со своей температурой внутри и индивидуальным запахом, притом ни одно стекло не дрожало под таким своевременным потоком с небес. В отделении для папоротников игривый фонтан добавлял свой ритм капель к шумному водопаду, когда голоса из расположенной рядом гостиной вдруг позвали меня, и я был представлен мисс Белсайз, еще не отошедши от восхищения. Мое поглупевшее лицо заставило ее улыбнуться через силу, но повторения этой улыбки я не видел потом целый день; однако она сразу же завоевала меня, и, думаю, сама оказалась расположена ко мне из-за того, что я хоть немного позабавил ее тем грустным утром.

Наша встреча началась неплохо; и это было большим облегчением, так как бедный мистер Гарланд довольно цинично и быстро скрылся; но продолжился разговор не так безоблачно, как начался. Я бы не сказал, что мисс Белсайз была не в духе, но я ощущал, что она раздражена, и, честно сказать, это ее настроение я мог понять и посочувствовать ей. Она была просто, но изысканно одета, с ненавязчивыми акцентами кембриджского синего, и надела изрядно живописную шляпку. Хотя весь этот наряд, предназначенный, чтобы потрясать мужскую половину человечества на игре Лордов, был совершенно чуждым в унылой влажной оранжерее. Единственное утешение, которое я мог придумать, состояло в том, что у Лордов сейчас еще куда более влажно.

— В том, чтобы скучать тут, есть одно преимущество, мисс Белсайз, мы хотя бы скучаем под крышей, — мисс Белсайз не отрицала того, что ей скучно.

— Но ведь в клубе тоже есть крыша! — парировала она.

— Под ней мы найдем только испачканные платья да промокшие ботинки! И к тому же вам пришлось бы плыть от экипажа до самого клуба, прежде чем попасть в него.

— Но если все поле для игры затоплено, разве матч может состояться сегодня?

— Не может, мисс Белсайз, я готов поставить на это деньги.

Опрометчивый комментарий.

— Почему же тогда не вернется Тедди?

— О, ну знаете ли, — увильнул я, — наверняка никто не может знать. Может, еще распогодится. По правилам, необходимо ждать до середины дня. А игроки будут там, пока не уберут калитки.

— Мне следовало бы подумать о том, что Тедди вернется на ланч, — заметила мисс Белсайз, — даже если ему придется потом уехать.

— Я бы не удивился, если бы он вернулся, — откликнулся я, пытаясь найти опору в самых зыбких возможностях, — вместе с Эй Джеем.

— Вы сейчас про мистера Раффлса?

— Да, мисс Белсайз, конечно, я именно о нем!

Камилла Белсайз немного повернулась в плетеном кресле, которому доверила свое изысканное платье, и наши глаза встретились едва ли не в первый раз. Мы определенно не обменивались таким долгим взглядом до того, ведь пока что она только наблюдала за вялыми движениями снулой золотой рыбки в прудике на полу оранжереи, а я любовался ее гордым профилем и упрямой посадкой ее изящной головки, уговаривая отбросить и мысль о путешествии к Лордам. Внезапно наши взгляды встретились, и я немедленно был ослеплен; ее глаза выражали мягкость, нежность, будто светились — но взгляд был в то же время дерзким и безрассудным, недоверчивым и сентиментальным — все это я ясно вижу и теперь, оглядываясь назад; но в тот момент я был всего лишь просто ослеплен.

— Так вы и мистер Раффлс — большие друзья? — сказала мисс Белсайз, возвращаясь к замечанию, которое сделал мистер Гарланд, когда представлял нас.

— Несомненно! — ответил я.

— Вы ему не менее близкий друг, чем Тедди?

Мне это понравилось, но я ответил только, что я более давний друг Эй Джея.

— Раффлс и я вместе были в школе, — ответил я с гордостью.

— В самом деле? Я поклялась бы, что он мог окончить обучение задолго до вас.

— Он всего лишь курсом старше. Я был у него на подхвате.

— И каким же студентом был мистер Раффлс? — спросила мисс Белсайз тоном довольно заинтересованным. Но я отметил, что ее заинтересованность была несколько предвзятой и, возможно, испорченной толикой ревности к Раффлсу.

— Лучшим учеником Крайтона, когда-либо посещавшим эту школу, — ответил я, — капитаном сборной, самым быстрым из атлетической команды, чемпионом и украшением высшей школы.

— И вы были его поклонником, полагаю?

— Безусловно.

Моя визави только что, казалось, обрела новый интерес к золотой рыбке; но теперь она смотрела на меня с новым светом в недоверчивых глазах.

— Наверное, сейчас вы в нем разочарованы!

— Разочарован?! Но почему? — спросил я во все возрастающем удивлении. Внезапно мне стало как-то не по себе.

— Разумеется, я о нем не так много знаю… — заметила мисс Белсайз, вновь возвращаясь к безразличию, — …но кто вообще что-то знает о мистере Раффлсе, кроме того, что он играет в крикет?

— Я, — заметил я с необдуманной быстротой.

— Ну… — продолжила мисс Белсайз, — и что же он такое?

— Лучший друг на всем белом свете, помимо прочего.

— Помимо чего «прочего»?

— Спросите Тедди! — попытался я отбиться, хоть и довольно неловко.

— Спрашивала, — ответила мисс Белсайз. — Но Тедди этого не знает. Он часто гадает, как Раффлс может позволить себе тратить столько времени на крикет, не занимаясь чем-то еще.

— В самом деле!

— И гадает не только Тедди.

— И что же говорят про Раффлса?

Мисс Белсайз замешкалась, переведя долгий взгляд с меня на золотую рыбку. Дождь делался громче, и фонтанчик припустил еще сильнее, прежде чем она ответила:

— Что он точно живет не чужими молитвами!

— Вы имеете в виду… — почти задохнулся я, — что все обсуждают, как Раффлс зарабатывает на жизнь?

— Да.

— Вы должны рассказать мне, что о нем говорят, мисс Белсайз!

— Но если в этом нет ни слова правды?

— Я очень скоро скажу вам так это, или нет.

— Но я полагаю, мне не должно быть до этого дела? — заметила мисс Белсайз с ослепительной улыбкой.

— А мне есть дело, причем настолько, что если вы расскажете, я буду невероятно вам благодарен.

— Слушайте, мистер Мандерс, я сама в это все не верю…

— Не верите в то, что…

— …что мистер Раффлс живет только своей смекалкой и крикетом!

Я вскочил на ноги.

— Так это все, что о нем говорят? — воскликнул я.

— Этого недостаточно? — спросила мисс Белсайз, пораженная, в свою очередь, моей реакцией.

— О, вполне! — сказал я. — Но это всего лишь самое скандально-бесчестное и невероятно неверное описание ситуации, с которым я сталкивался, вот и все!

Тяжелая ирония, конечно, должна была лишь передать впечатление, что мое первое выражение облегчения было также ироническим. Но я обнаружил, что Камиллу Белсайз было очень непросто провести; это было ясно видно в ее дерзких глазах, еще до того, как она открыла рот.

— Вы точно ожидали услышать что-то худшее, — заметила она, выждав паузу.

— Но что может быть хуже? — спросил я, припертый к стенке из-за своей собственной неосторожности. — Такой человек, как Эй Джей Раффлс скорее согласился бы стать кем угодно, чем игроком по заказу!

— Но вы мне не сказали, кто он есть на самом деле, мистер Мандерс.

— А вы мне, мисс Белсайз, не сказали, почему вас вообще так интересует Эй Джей! — парировал я, наконец-то усевшись в кресло, и прочно утвердившись в нем.

Но мисс Белсайз превосходила меня во всем; сразу после моего выпада она заставила меня краснеть и за него, и за себя. Она была со мной вполне откровенна: мой друг, мистер Раффлс, интересовал ее больше, чем она могла выразить. Все дело было в том, что Тедди так много размышлял о нем, и отсюда происходили все ее настойчивые расспросы и критические замечания. Я мог бы подумать, что она невежлива, но теперь я знал истину. Раффлс был другом для Тедди; иногда она задумывалась, был ли он хорошим другом; таким образом, я получил «все нужные объяснения в двух словах».

Да уж, действительно! Я знал, в чем дело, слишком часто этот горький плод оставлял свой вкус мне на память. Дело было еще и в ревности. Но мне было все равно, насколько сильно ревновала мисс Белсайз своего жениха к Раффлсу, пока ревность не начинала порождать подозрительность; и насчет этого мой разум все еще не был спокоен.

Мы, однако, несколько резко переменили тему разговора, и остаток нашей беседы у альпийской горки, а также во влажной теплице для орхидей, куда мы переместились ради разведки, прошел в блаженном расслаблении. И мне кажется, именно во время этого беспорядочного брожения под беспрестанный аккомпанемент дождя по стеклянным крышам я узнал, что мать Камиллы была леди Лаура Белсайз, небогатая, по всей видимости, вдова, вынужденная переселиться в «недалекое предместье» ниже по реке, с соседями-провинциалами, чьи манеры моя визави пародировала с точной и живой нетерпимостью. Она рассказала мне, как шокировала их, куря сигареты в садике за домом, и выражала такое безосновательное их осуждение, на которое я на ее месте во всяком случае уж точно мог бы обидеться! Это было в самом дальнем винограднике, и через минуту еще два «Салливана» были раскурены под свисающими лозами. Я припоминаю, как обнаружил, что для мисс Белсайз эта марка не была незнакомой, и даже обсудил, что именно Раффлс познакомил девушку с ней. Тот Раффлс, о котором она «знала очень немного» и считала «хорошим другом» Тедди Гарланда!

Мне стало интересно, как эти две противоположности смотрелись бы вместе; но настала уже середина дня, а Раффлс все не появлялся, хотя мисс Белсайз сообщила мне, что с утра получила от него оптимистическую записку с особенным курьером. Я ощущал, что мне могли бы рассказать и больше, учитывая ту интимную роль исповедника, которую я играл, будучи незнакомцем в чужом доме. Но я был благодарен уже и за то, что Раффлс поселил в наших хозяевах такое чувство уверенности, что мы пережили обеденное время без какой-либо неловкости и беспокойства; и сам мистер Гарланд больше не покидал нас, до того самого момента, когда явившийся с визитной карточкой в руках дворецкий не вызвал его поспешное отбытие из оранжереи.

В этот момент мое беспокойство проявилось с новой силой. Наконец-то перестал дождь; если бы мисс Белсайз смогла добиться от нас того, чего хотела, мы уже непременно все вместе ехали бы к Лордам. Я увлек ее в сад, чтобы оценить состояние газонов, искрившихся от влаги и окруженных канавками с водой. Площадка у Лордов не могла выглядеть иначе, чем в пятьдесят раз хуже; несомненно, игра в таком болоте не состоялась бы до конца дня. Но мисс Белсайз не была в этом так уверена — почему бы нам не поехать и не разузнать все? Я сказал, что это было бы лучшим способом разминуться с Тедди. Она парировала тем, что на коляске вся дорога туда и обратно заняла бы с полчаса. Я выиграл время в обсуждении этого предположения, и заметил, что, если бы даже мы и поехали, мистер Гарланд точно захотел бы к нам присоединиться, в конце концов, мы располагали лишь его коляской. Все это вело меня по очень скользкому пути, и когда мисс Белсайз поинтересовалась, сколько раз я еще собираюсь менять свои аргументы, я мог лишь уставиться на ее туфли, тонущие в размякшем от воды мелком гравии, и промямлить, что это все ради ее же блага. Мисс Белсайз выслушала это и развернулась на утопающих в сырой дорожке каблуках, с очень нелестной усмешкой, и после этого я увидел то, что надеялся увидеть весь день. Раффлс спешил к нам по тропинке от дома. Я заметил, как мисс Белсайз замешкалась и сжалась перед тем, как тряхнуть его руку.

— Они оставили надежду и бросили это гиблое дело, — сообщил он. — Я только что от Лордов, а вскоре подъедет и сам Тедди.

— Почему вы не привезли его с собой? — настойчиво спросила мисс Белсайз.

— Ну я думал, вы захотите сразу узнать худшие новости, — ответил Раффлс, довольно нескладно, что было странно для него, — и к тому же игрок команды университета никогда вполне себе не принадлежит. Но все же долго он вас в ожидании не продержит.

Выражался он с явной неловкостью — и не сказать, чтобы мисс Белсайз приняла это хорошо, я видел, как покраснели ее щеки, когда она заявила, что ждала здесь только для того, чтобы увидеть игру в крикет. Поскольку этого не случится, она пожелала отправиться домой, и хотела только попрощаться с мистером Гарландом. Это неожиданное решение застало меня врасплох так же, как, я полагаю, и саму мисс Белсайз; но после того, как она, быть может, и опрометчиво, объявила о своих намерениях, то сразу перешла к действиям, направившись из оранжереи к дверям в библиотеку, в то время как Раффлс и я двинулись в холл, то есть в другую сторону.

— Мне кажется, я изрядно дал маху, — заявил мне Эй Джей. — Но это все равно, не нужно тебе объяснять, что Тедди у Лордов нет и следа.

— Так ты что, пробыл там весь день? — спросил я его вполголоса.

— Да, за исключением поездки в редакцию этой подтирки, — ответил Раффлс, размахивая вечерней газетой, которая заслужила от него этот нелестный эпитет. — Прочитай сам, что там пишут насчет Тедди.

Я затаил дыхание, а Раффлс ткнул мне в невероятное заявление, содержавшееся в колонке новостей: в нем утверждалось, что Е. М. Гарланд, воспитанник Итона и Тринити, больше вовсе не собирается играть за Кэмбридж… вследствие серьезного недуга своего отца.

— Отца! — воскликнул я. — Но ведь его отец закрылся и беседует с кем-то сейчас за той самой дверью, на которую мы с тобой смотрим!

— Я знаю, Банни. Я видел его.

— Что за невероятный вымысел для такой достойной газеты! Я не удивлен, что ты поехал к ним в редакцию немедленно.

— Ты еще меньше удивишься, когда я скажу, что там у меня есть старый приятель.

— И ты, разумеется, заставил его дать опровержение?

— Нет, напротив, Банни, я заставил его напечатать это!

И Раффлс расхохотался мне в лицо — точно так, как, я помнил, он смеялся многим другим своим, все же более понятным проделкам.

— Ты что, не видел, Банни, как бедный старик жалко выглядел с утра в своей библиотеке? Его вид вселил в меня эту мысль — вымысел все же основан на кое-каких фактах. Интересно, почему тебе не очевидны мои соображения; кстати сказать, их существует два, прямо как те два места, которые я посетил сегодня с утра; одно — в том, чтобы найти Тедди, другое — в том, чтобы сохранить его репутацию перед Лордами. Вообще-то, найти мне его пока не удалось; но если он все еще на этом свете, он увидит эту статейку, а когда он ее увидит, даже тебе должно быть понятно, что он сделает! А тем временем у Лордов к нему не испытывают ничего, кроме сочувствия. Стадли вел себя милее некуда, место на поле зарезервировано за Тедди до одиннадцати часов завтрашнего утра. И если это не значит убить двух зайцев одним выстрелом, Банни, пусть этот трюк у меня никогда больше не получится!

— Но что на это скажет старик Гарланд, Эй Джей?

— А он все уже сказал, Банни. Я сообщил ему, что собираюсь предпринять, запиской перед ланчем, и как только я приехал сюда, он вышел, чтобы поинтересоваться, что мне удалось сделать. Он не будет возражать, если я найду Тедди и сохраню его репутацию перед всем миром, и особенно перед мисс Белсайз. Вот, смотри, Банни — он идет!

Возбуждение в его шепоте было очень не характерно для Раффлса, но оно было менее примечательным, чем перемена на лице Камиллы Белсайз, вышедшей в холл через гостиную тем же путем, что и мы до нее. В какой-то миг я заподозрил, что она подслушивала; но затем я увидел, что признаки задетого самолюбия исчезли с ее лица, и что их место заняло беспокойство за другого. Она подошла ко мне и Раффлсу, как будто совсем забыла нам нашу бесцеремонность, проявленную две или три минуты назад.

— Я не пошла, в конце концов, в библиотеку, — заявила она, искоса глядя на дверь библиотеки. — Я боюсь, у мистера Гарланда сейчас серьезный разговор с кем-то. Я только мельком увидела лицо этого человека, так как замешкалась, и мне кажется, я его узнала.

— И кто же это? — спросил я, ведь мне самому было любопытно, кто этот таинственный посетитель, ради которого мистер Гарланд так поспешно оставил нас в оранжерее, и ради которого, бросив все дела, отвел целый час драгоценного времени.

— Я боюсь, это ужасный человек, которого я видела раньше на набережной, — сказала мисс Белсайз; она не успела вымолвить ни словечка, пока не открылась дверь в библиотеку, за которой обнаружилась зловещая и внушительная фигура Дэна Леви, известного на всю Европу ростовщика, нашей жертвы поутру и несомненного врага на всю оставшуюся жизнь.

ГЛАВА VII. В которой мы терпим неудачу

Мистер Леви вышел с развевающимися полами сюртука, и сверкающей бликами шляпой в руках; очевидно, он был готов к встрече с нами, а быстро собравшийся Раффлс сделал вид, что мы ожидали мистера Леви. О себе я говорить не стану. Я был готов к невероятной сцене. Раффлс был великолепен, но и о нашем противнике я, честно сказать, могу заявить, что он был неплох; они глянули друг на друга с кивком и учтивыми улыбками на устах, отмеченными одновременно подспудной враждебностью и очаровательным пренебрежением. Не было сказано ни слова, не проронено ни звука, что выразили бы истинные отношения между нами — я не замешкался воспринять настроение двух антагонистов, и наш союз умолчания стал тройственным. Тем временем мистер Гарланд, вероятно, столь же огорченный, как и нездоровый с виду, не мог, в отличие от нас, скрывать свои эмоции; выразив мрачное удовлетворение тем, что мы трое по случайности знали друг друга, он добавил, что полагает, что мисс Белсайз является исключением, и немедленно представил ей мистера Леви, как будто он являлся обычным гостем.

— Поищите еще исключений, помимо этой прекрасной леди! — воскликнул этот достойный господин с некоторым апломбом. — Я знаю вас в лицо очень хорошо, мисс Белсайз, и вашу матушку, леди Лауру, в придачу.

— Действительно? — переспросила мисс Белсайз, не возвращая комплимент на свой счет.

— В придачу! — пробормотал Раффлс мне с тонкой иронией. Это не должно было достигнуть ушей Леви, но достигло, и было воспринято с изысканными манерами.

— Я не собирался использовать торговый термин, — пояснил еврей, — хотя торговля, признаюсь, много значит в моей жизни, хотя я и редко заключаю неудачные сделки, мистер Раффлс; а когда заключаю, мой партнер успевает об этом пожалеть не меньше моего.

Это было сказано с хохотком для присутствовавшей дамы, но и не без косого взгляда в нашу сторону. Раффлс откликнулся гораздо более сердечным смехом, проигнорировав взгляд. Я заметил, что мисс Беллсайз начала присматриваться к поведению обоих, и все это было прервано только прибытием подноса с чаем — мистер Гарланд немедленно попросил девушку принять обязанности распорядительницы. Он тоже обводил нас тревожным взглядом; на Раффлса он смотрел задумчиво, будто хотел увлечь его на разговор наедине, однако воздерживался от этого, что, вместе с тем, как он мрачно-формально держался в отношении ростовщика, создавало впечатление, будто местонахождение сына уже не было единственным, что волновало старика.

— Все же, — заметила мисс Белсайз, когда мы все собрались рядом с ней при свете камина, — вы, кажется, встретили равного себе соперника недавно, мистер Леви?

— Это где же, мисс Белсайз?

— Где-то на континенте, не так ли? Это попало в газеты, но я никак не могу припомнить название места…

— Вы имеете в виду тот случай, когда мы с женой были ограблены в Карлсбаде?

В этот момент я втянул воздух и задержал дыхание так, как не делал этого в течение всего дня. Раффлс же просто улыбался над своей чашечкой с чаем, с видом человека, которому все прекрасно известно.

— Верно, это был Карлсбад! — подтвердила мисс Белсайз, как будто это имело значение. — Теперь припоминаю.

— Я бы не назвал это встречей с равным! — отвечал ростовщик. — Безоружный мужчина, с напуганной женщиной — не соперники отчаянному грабителю с заряженным револьвером.

— Неужели все было так ужасно? — прошептала Камилла Белсайз.

До этого момента мне казалось, что она с лучшими намерениями завела разговор на эту злосчастную тему; теперь она начала по-настоящему интересоваться этим делом, и жаждала деталей, которыми мистер Леви не желал делиться.

— История недурная, действительно, — сказал он, — но я предпочту рассказывать ее, когда преступника поймают. Если хотите знать больше, мисс Белсайз, советую расспросить мистера Раффлса, он как раз был в том же отеле и видел всю эту суматоху. Но для меня и моей жены это все было слишком волнительно.

— Раффлс, вы были в Карлсбаде? — воскликнул мистер Гарланд.

Мисс Белсайз глядела во все глаза.

— Да, — сказал Раффлс. — Именно там я имел удовольствие познакомиться с мистером Леви.

— Вы разве не знали, что он был там? — заинтересовался заимодавец нашего хозяина. Он быстро взглянул на Раффлса и мистер Гарланд подтвердил, что он впервые об этом слышит.

— Но мы ведь впервые встретились только сегодня сэр, — заметил Раффлс, — всего на несколько минут, утром. И я вам сказал, что только недавно вернулся в город.

— Но вы не говорили, что были в Карлсбаде, Раффлс!

— Не самая приятная для меня тема, признаюсь, — ответил Раффлс со вздохом и смешком.

— …Вы согласны, мистер Леви?

— Для вас, наверное, да, — ответил на это ростовщик.

Они стояли друг напротив друга, освещенные камином, каждый опершись плечом на массивный дымоход; Камилла Белсайз все еще смотрела на них со своего стула у чайного подноса; а я по очереди обозревал всех троих из дальнего угла залы.

— Но вы самый крепкий человек из всех, кого я знаю, — совершенно бестактно наседал старый Гарланд. — Что вообще вы делали в таком месте, как Карлсбад?

— Лечился! — ответил Раффлс. — Там ведь больше и делать нечего, не так ли, мистер Леви?

Леви, уставившись на Раффлса, ответил:

— Только если не хотите повстречаться с разряженным бандитом, который крадет драгоценности вашей жены, а потом вдруг приходит в такое настроение, что практически отдает их обратно!

Этот яркий эпитет был тем самым, который Дэн Леви применил к Раффлсу и мне с утра в своей конторе.

— Так что, он отдал вам украденное? — спросила Камилла Белсайз, заинтересованной репликой нарушив молчание.

Раффлс быстро повернулся к ней.

— Драгоценности были найдены закопанными в лесу, — сказал он. — Все в Карлсбаде думали, что это грабитель закопал их. Но, несомненно, у мистера Леви есть информация поточнее.

Мистер Леви сардонически ухмыльнулся в отсвете пламени. В этот момент я последовал примеру мисс Белсайз и позволил себе вставить припоздавшую реплику.

— Я не думаю, что в лесах Австрии могут встречаться особенно разряженные бандиты.

— Их там нет! — с готовностью признал ростовщик. — Но тот модник знает площадь Пикадилли не хуже, чем любой уголок континентальной Европы. Его штаб расположен в Лондоне, и собраться за час в дорогу длиной в неделю для него легче легкого, если, конечно, добыча того достойна. Вот, например, ожерелье миссис Леви было похищено в Карлсбаде, но все указывает на то, что приметили его где-то в лондонском театре, или в ресторане — так ведь, мистер Раффлс?

— Я боюсь, что не смогу выразить мнение как эксперт… — весело заявил Раффлс, как только их глаза встретились. — Но, если преступник был англичанин и знал, что вы тоже отсюда, почему же он не осыпал вас ругательствами на английском?

— А кто вам сказал, что это было не так? — воскликнул Леви с внезапной усмешкой, которая указывала, что у него возникла какая-то затаенная мысль. Мне было ясно, что это за мысль уже в течение нескольких последних минут; но выражение ее в таком явном виде определенно было ошибкой.

— Да кто же мне рассказывал все, — парировал Раффлс, — кроме вас и миссис Леви? Вы то тут, то там благовествовали мне об этом происшествии, но оба были согласны в том, что тот парень угрожал вам на немецком и держал в руке револьвер.

— Мы оба решили, что это был немецкий, — проворно поддержал его Леви, — но это мог быть хоть хиндустани, хоть чертов китайский, почем я знаю! Но насчет револьвера не может быть сомнений. Я прямо вижу, как он наводит его на меня, как его глаз целит в меня вдоль ствола — так же ясно, как я вижу сейчас ваши глаза, мистер Раффлс.

Раффлс громко расхохотался.

— Надеюсь, я — зрелище поприятнее, мистер Леви? Я помню по вашим рассказам, что тот парень был настоящим огромным головорезом.

— Это верно, — сказал Леви, — он выглядел значительно страшнее, чем требовалось для этого дела. Его лицо было зачернено, но зубы у него были такими же белыми, как ваши.

— Еще какие-нибудь черты сходства припомните?

— Я отлично помню его руку, державшую револьвер.

Раффлс вытянул вперед свои руки.

— Присмотритесь хорошенько к моим…

— Его руки были так же черны, как и его лицо, но ваши ничуть не более гладки, чем у него, и так же ухожены.

— Что же, я надеюсь, однажды вы увидите наручники на них, мистер Леви.

— Ваше желание сбудется, обещаю вам это, мистер Раффлс.

— Вы не хотите ли сказать, что обнаружили вашего грабителя? — воскликнул Эй Джей.

— О, я присматриваю за ним! — откликнулся Дэн Леви, сверля Раффлса взглядом.

— И вы не расскажете нам, кто он? — спросил Раффлс, отвечая на тяжелый взгляд непринужденно-заинтересованной улыбкой, но загробным голосом, который создавал впечатление, что Раффлс всего лишь забавляется, в отличие от Дэна Леви.

Ведь именно Леви своим последним выпадом изменил тон разговора — до этого все, что было произнесено, даже самые внимательные глаза и острые уши в Европе могли бы счесть всего лишь перешучиванием. Только я мог понять, какая дуэль происходит, скрываясь за улыбками этих двух мужчин. Только я мог проследить за оттенками, взаимной игрой взглядов и жестов, тонкими ходами этой скрытой битвы. И сейчас я наблюдал за тем, как Леви спорит сам с собой о том, стоит ли ему принять дерзкий вызов и обличить Раффлса немедленно. Я видел, как он мешкает, видел, как он размышляет. Выражение его грубого и хитрого лица было легко прочитать; и когда оно вдруг озарилось злорадным светом, я почувствовал, что нам стоит приготовиться к чему-то пострашнее простого и безрассудного обвинения.

— Да! — прошептал голос, который я едва узнал. — Так вы не расскажете нам, кто он?

— Пока нет, — ответил Леви, все еще глядевший прямо в глаза Раффлсу. — Но мне о нем уже все известно!

Я повернулся к мисс Белсайз; это она произнесла последний вопрос, ее бледное лицо застыло, лишь дрожали побледневшие губы. Я вспомнил, как много она расспрашивала о Раффлсе этим утром, и начал сомневаться в том, что был единственным свидетелем, понимавшим, что за сцена разыгралась только что перед камином.

Мистер Гарланд, во всяком случае, ничего не заподозрил. Но даже на его добром лице отразились беспокойство и негодование, впрочем, схлынувшие еще до того, как встретились наши взгляды. Его глаза вдруг осветились нежданным светом; он подскочил, как будто одновременно преобразившись и помолодев — от входа донеслись быстрые шаги, и через миг Тедди уже стоял посреди комнаты.

Мистер Гарланд встретил его с распростертыми объятиями, но без всяких вопросов или выражения удивления; Тедди сам огласил залу возгласами радости, и стоял теперь, глядя на отца и засыпая его вопросами, как будто никого вокруг не существовало. Что за сообщение появилось в вечерних газетах? Кто был его источником? Было ли в нем хоть слово правды?

— Ничуть, Тедди, — отвечал мистер Гарланд с некоторой горечью, — мое здоровье сейчас лучше, чем когда-либо.

— Тогда я ничего не понимаю! — воскликнул его сын с жестокой простотой. — То есть, мне ясно, это был какой-то безвкусный розыгрыш! Ну попадись мне этот шутник!

Кажется, он по-прежнему не замечал вокруг никого, кроме своего отца, или, во всяком случае, в своем волнении не желал никого больше замечать. Не сказал бы, что молодой Гарланд производил впечатление человека, недавно пережившего какие-то неприятности, напротив, он казался более подтянутым и бодрым, чем накануне; а в своем яростном негодовании — вдвое более внушительным, чем тот человек, которого я помнил таким униженным и жалким.

Раффлс сделал шаг вперед от камина.

— Здесь есть те, — начал он, — кто не был бы суров к этому проказнику за то, что он выкрал вас у Лордов и наконец привел к нам! Вы ведь помните, что только я был там сегодня и видел вас в течение дня.

Их взгляды встретились; на мгновение мне показалось, что Тедди собирается отвергнуть все эти лживые утверждения, и рассказать всем нам, где он на самом деле был — но это было бы невозможно без того, чтобы обличить Раффлса, ведь здесь же присутствовала, очевидно, ни о чем подозревающая Камилла, которой вскоре стало бы известно все. Это двойное давление оказалось для Тедди чересчур — он взял ее за руку, бормоча извинения, в которых даже не было необходимости. Всем было очевидно, что юнец так спешно появился только ради того, чтобы увидеть своего отца, и думал только о его здоровье. Что касается мисс Белсайз, казалось, что она от этого только больше уверовала в своего избранника, или же отнесла все на счет волнительности, редкой в нем и мало ему шедшей. Его лицо горело, как от огня. Глаза его сверкали — он, наконец, повстречался взглядом с моим, и я увидел только признательное приветствие, но этот дружественный свет быстро преобразился во вспышку пламени, как только Тедди взглянул на своего мучителя.

— Так вы выполнили угрозу, мистер Леви! — сказал Гарланд довольно тихо, как только смог произнести хоть что-то.

— Всегда это делаю, — заявил ростовщик со злорадным смешком.

— Угрозу! — резко вскричал старший Гарланд. — О чем это ты, Тедди?

— Я расскажу вам! — ответил юноша. — И вам тоже! — добавил он почти что грубо, увидев, что Камилла Белсайз поднялась, будто собираясь удалиться. — Вы тоже должны знать, кто я такой — пока еще есть время. Я влез в долги — я одолжил деньги у этого человека.

— Ты одалживал у него?

Мистер Гарланд сказал это так, что едва можно было узнать его голос, настолько резко, что едва можно было понять; говоря, он воззрился на Леви с отвращением и презрением.

— Да, — заявил Тедди, — и он преследовал меня весь первый год в Кембридже, еженедельно засыпая своими мерзкими записками. Он даже писал мне лично. Как будто он узнал обо мне что-то постыдное и я у него в лапах; в конце концов он добрался до меня и высосал до последней капли, как я того и заслуживал. Нет, я не жалуюсь. Так мне и надо. Но я надеялся пережить это все, не обращаясь к вам, отец! Я был достаточно глуп, чтобы проболтаться ему об этом недавно; так он начал грозить мне тем, что явится к вам. Но я не рассчитывал, что у него хватит наглости явиться сегодня!

— Или хватит глупости? — предположил Раффлс, передавая Тедди клочок бумаги.

Это было его собственное долговое обязательство, погашенное и полученное утром от Дэна Леви. Тедди бросил на него взгляд, пожал Раффлсу руку, и пошел на ростовщика так решительно, как будто собирался придушить его при всех.

— Значит ли это, что наш дело улажено? — спросил он хрипло.

— Значит, безусловно — ответил Дэн Леви.

— То есть, это покрывает каждый пенни, что я был вам раньше должен?

— Каждый пенни, что вы были мне должны, несомненно.

— Но вы все равно явились к моему отцу; вам все мало, вы хотите и деньги получить, и потешить свою злобу!

— Рассуждайте, как вам угодно, — сказал Леви, пожав массивными плечами. — Дело вовсе не в том, но какая разница, если уж вам нравится так думать?

— Нет, — проговорил Тедди сквозь зубы, — разницы нет никакой, поскольку я явился вовремя.

— Вовремя для чего?

— Чтобы вышвырнуть вас из дома, если вы немедленно не уйдете сами!

Гигант осмотрел своего атлетически сложенного противника и скрестил руки с утробным смешком.

— Что ж, вы собрались вытолкать меня, не так ли?

— Клянусь всем богами, я сделаю это, если придется, мистер Леви! Вот ваша шляпа, вот выход — и не смейте больше показываться здесь.

Ростовщик принял свой сверкающий головой убор, задумчиво протер его верх рукавом, и направился, как ему велели, к порогу; но я заметил тень усмешки под его грушевидным носом, хитрый блеск в него непроницаемых глазах, и для меня не оказалось неожиданным, когда увалень повернулся к задире, чтобы нанести контратакующий удар. Меня удивила лишь мягкость, с какой он был нанесен.

— Могу ли я узнать, чей это дом? — сказал он с придыханием, которое можно было принять за признак чрезмерной задумчивости.

— Не мой, я это знаю, но я наследник этой семьи, — воинственно отразил атаку Тедди, — так что подите вон!

— А вы совершенно уверены, что этот дом принадлежит вашему отцу? — поинтересовался Леви с той смертельной обходительностью, на которую был способен, если того желал. Стон, который почти подавил мистер Гарланд, подтверждал, что сомнение, выраженное в прозвучавших словах, имело основания.

— Это владение отца, — ответил юнец с нервной усмешкой, — земля в его собственности, и все прочее.

— Это теперь мое владение — земля, собственность, и все прочее! — ответил Леви, выплевывая свой ледяной яд слог за слогом. — И выдворение вон ожидает ВАС, я даю неделю на это вам обоим!

Он застыл на миг у открытой двери, возвышаясь над нами в триумфе и оглядывая одного за одним — но на Раффлсе его взгляд остановился.

— И даже не думайте броситься спасать старика… — прошипел он яростно, — …как вы спасали сына — ведь теперь мне про вас все известно!