Глава 2

Утром я банально проспал. Надо было бы встать пораньше и смотаться из дворца, но лег я поздно, а перед сном еще почитал «Мать» Горького. Роман только вышел и уже успел наделать много шума. Критики разругали его в пух и прах – неудачная попытка написать новое Евангелие, плоские персонажи… Да и сам Горький потом будет признавать, что «Мать» написана так себе – «в состоянии запальчивости и раздражения» от событий первой русской революции.

Из нынешнего времени сюжет романа, конечно, воспринимается совсем по-другому. Все эти стачки, листовки, первомайские шествия… Читаешь и видишь, насколько Россия – кипящий котел с наглухо закрытой крышкой.

Иллюстрацию этой самой «крышки» я получил сразу после завтрака. Разодетый Николай зачем-то потащил меня на встречу с Головиным. Председатель Думы явился в Царское Село с целой делегацией депутатов. И это стало его роковой ошибкой. Полагаю, приехал бы спикер в одиночку – все бы кончилось взаимным прощупыванием и аккуратным обозначением позиций. Чего хочет двор и Николай, какие настроения в Думе. Ну и завистливым разглядыванием огромного бриллианта на моем мизинце.

Но пара депутатов от эсеров сразу влепили помазаннику про Конституцию. И тихий, вежливый Николай взбеленился:

– Я рад видеть представителей всех партий, съехавшихся для изъявления верноподданнических чувств. Но ваше увлечение бессмысленными мечтаниями… – царь повысил голос, лица депутатов посмурнели. – Пусть все ведают, что я, посвящая свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия столь же твердо и неуклонно, как и мой незабвенный родитель.

Тут уже расстроился я. Упорство и упрямство Николая в вопросах незыблемости самодержавия буквально приговаривало его к страшной участи.

Головин пытался сгладить ситуацию, долго и велеречиво говорил ни о чем, но встреча была испорчена.

Я тихо свалил по-английски, не прощаясь. Пора было взяться за объезд выборгских подписантов – теперь я был на девяносто девять процентов уверен в том, что мне удастся добиться амнистии основных фигур. К бабке не ходи – двор войдет в конфликт с новой Думой (уже вошел) – Николаю нужно будет кинуть народу кость.

* * *

О том, что опала Распутина не состоялась и он еще больше укрепил свои позиции при дворе, очень быстро стало известно в обществе. Это я понял по увеличивающемуся потоку приглашений на салоны, журфиксы… Питерская аристократия плевать хотела на Великий пост, в моде нынче декадентство и атеизм – гуляли и веселились. И разумеется, все хотели познакомиться лично с новым фаворитом. Составить, так сказать, собственное мнение.

Честно сказать, устраивать шоу для именитых бездельников времени не было, но тут я увидел в пачке письмо от княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой. И выпал в осадок. Это же мама убийцы Распутина – Феликса Юсупова. Княгиня приглашала меня на прием по случаю приезда из-за границы (тоже мне событие!) и интересовалась, не надо ли прислать за мной экипаж.

Я порылся в пачке. Нет, ну чем черт не шутит – вдруг еще есть письма от кого-то из убийц. Например, от депутата Пуришкевича или поручика Сухотина… Вот бы был номер. Но нет, моя паранойя дала сбой. Ничего такого не было.

И что теперь делать? Я повертел приглашение в руках. Понюхал. Надушенное такое. Нет, надо сходить. Посмотреть на своего несостоявшегося убийцу. Он еще, конечно, подросток и на приеме его вовсе может и не быть… Нет, решено. Иду к Юсуповым.

Сам раут проходил субботним вечером во дворце князей на Мойке. У парадного входа была пробка из карет, автомобилей… Толпился простой народ – просто поглазеть на выход аристократов.

– Смотри в оба, – накручивал я Дрюню. – Тут что угодно может приключиться. Ежели я через час-другой не выйду, начнется какая-нибудь дурная суета – беги за нашими.

– Все понял, отче… – покивал парень. – Буду смотреть в оба, шага не отойду от дворца.

На входе я показал приглашение от княгини, дворецкий меня с поклонами проводил в «ожидательную». Это был зал, сплошь увешанный картинами.

Старые голландцы соседствовали с пейзажами Ротари, Сурикова. У Юсуповой явно был неплохой вкус.

Большие двери открылись, в зал вошла сама княгиня в сопровождении разодетой свиты. Бриллианты слепили глаза, запах разнообразных духов валил с ног.

Зинаида Николаевна оказалась хоть и состарившейся, но все еще очень красивой женщиной. Тонкие губы, лучистые глаза – я глядел и не мог наглядеться на нее.

А вот Юсупова моего взгляда явно испугалась. С хрустом сжала веер, побледнела:

– Очень рада вашему визиту, Григорий Ефимович, позвольте представить вам…

– Пустое, – махнул я рукой, – все одно не запомню.

Свита глядела на меня во все буркала, пора было начинать шоу.

– Это что за похабель?! – ткнул я пальцем в картину, на которой голую женщину ласкал сизый лебедь.

– Это Леда и лебедь… – глаза княгини расширились. – Копия Рубенса кисти Клевера. Я привезла ее из Европы и…

– Гляди, какой срам по стенкам развесила, – не дал я договорить Юсуповой, – от беса это у тебя, от беса!

– Что вы себе позволяете?! – ко мне шагнул статный мужчина в военной форме, с аксельбантами. – Вы…

– Заткнись! – рыкнул я на защитника. Тот покраснел как рак, стал хватать воздух губами. – Смотри у меня, княгинюшка! Я эту твою бесовщину прикрою. Разом!

Я перекрестил Леду в районе женского лона. Лебедь косил на меня правым глазом.

– Если вам претят такие картины… – Юсупова растерялась. – Я велю убрать ее на чердак.

– Убери, и поскорее. Иначе быть проклятой. – Я повернулся к свите. – И вам всем быть проклятыми, что смотрели на блудодейку и подхихикивали.

Аристократия впала в ступор. Еще никогда с ними так никто не говорил.

– Григорий Ефимович, изволь пройти в музыкальный зал, – Юсупова решила сгладить ситуацию. – Там и угощения уже рядом накрыты.

– Ну пошли, коли зовешь. – Я подхватил княгиню под руку, потянул за собой. – Молишься ли? Пост блюдешь?

Тут главное не сбавлять темпа и не давать свите прийти в себя. Иначе кликнут слуг и выкинут меня из дворца.

Юсупова что-то лепетала, мы быстро шли по коридорам и анфиладам.

В зале было накрыто несколько круглых столов. Аристократия сидела вокруг, дула чай из сервизных чашек. Я глазом выхватил знакомое лицо. Анечка! Танеева. А рядом очень похожий на нее мужчина. Отец?

– И ты тут? – я оставил Юсупову, сел за стол к Танеевым. – Чаёк лакаете? Ну пейте, пейте. Чаек – травка святая, пользительная.

Я сам налил себе из фарфорового чайника с вензелем.

В зале царило полное молчание. Даже музыканты перестали наигрывать Шуберта.

– Нехорошо живете, нехорошо… – я кивнул на восточные сладости, что были разложены по тарелкам. – Чай пост ныне, а вы оскоромляетесь. Нешто так жить можно?

– А как можно? – проскрипел Танеев – пожилой, седовласый мужчина лет шестидесяти.

– Токмо по любви! – поднял я палец, повернулся к Юсуповой – А где твой муженек да сынок?

– Муж сейчас в Москве. – Княгиня присела за соседней стул. – Сын, Феликс, в гимназии Гуревича. Скоро будет дома.

– Феликс? Что за имя не русское… – я вылил чай в блюдце, стал прихлебывая пить. – Познакомь меня с ним. Авось перекрестим на что-то доброе. Как тебе имя Федот?

Вокруг нас образовался уже целый круг аристократов, жадно внимающих моему шоу.

– Или Федот, да не тот? – засмеялся я, подмигивая покрасневшей Танеевой. – А ты что, Анечка? Нашла ли мужа?

– Я попрошу вас! – Танеев вскочил на ноги, обратился к Юсуповой:

– Зинаида Николаевна это переходит все границы! Мы уходим.

– Да подожди ты уходить! – я тоже встал, силой усадил Танеева обратно на стул. – Только началось веселье-то… Матушка, княгиня, где у тебя тут нужник? Надо бы справить дела.

– Это там, – пролепетала Юсупова, указывая рукой в сторону выхода.

Бухая сапогами, я направился к выходу, но как только оказался в коридоре, направился не в туалет, а обратно в портретный зал. Заглянув внутрь и не обнаружив там слуг, я чиркнул быстро спичкой, подпалил то место на картине, которое крестил. Тут же задул разгорающийся огонь. Получилось большое темное пятно. Прости меня, Клевер. Прости меня, Леда. Картину жалко, но Россию еще жальче.

Поправляя рубашку, вернулся обратно в зал.

– Ну и сортиры у вас тут… Поди крестьянин лошадь может купить себе за такую фаянсовую вазу.

Юсупова страдальчески вздохнула, дамы закатили глаза. Ко мне опять направился насупленный военный. Сейчас будут выкидывать.

Спасла меня Танеева. Она первая подошла, попросила благословения. Я перекрестил ее, взял под локоток как княгиню:

– Что же, Анечка, сватают тебя?

– Да, отче, – Танеева оглянулась на отца. – Но никто не люб мне.

– Бывает, – покивал я.

– Что же мне делать? Вы обещали помочь.

И правда, что же ей делать?

– Вижу так, что ты Иисусова невеста.

Танееву нужно было сплавлять подальше от трона. Это сейчас она девочка-припевочка. Но как выйдет замуж, наберет силу, жизненного опыта…

– Не хочу в монастырь! – надула губки девушка.

Я увидел, как к Юсуповой протиснулся с тревожным лицом дворецкий, что-то начал шептать ей. Ясно, обнаружили картину. Пора было закругляться.

– А когда бабу на Руси спрашивали? – громко и грубо ответил я Танеевой.

Та покраснела, ко мне опять направился военный.

– Как обгорела? – ахнула Юсупова на весь зал.

– Что случилось?

– Кто обгорел?

Народ пооткрывал рты.

– Картина… Ну та, Леда с лебедем. Загорелась! – Юсупова в страхе смотрела на меня.

– Вот она Божья кара! – я поднял палец. – Господь поборол беса в этом доме. Боже! Помилуй нас, грешных.

Я перекрестился, многие повторили за мной.

* * *

«Эффект Юсуповой» надо было закрепить. И сделать это на какой-то дружественной территории. Чтобы без риска выкидывания вон. И я отправился на прием к Федору Федоровичу Палицыну. Тем более начальник Генерального штаба не поленился лично телефонировать и позвать.

– Вот, Григорий Ефимович, – стоило мне появиться, как Палицын подвел ко мне знакомиться еле идущую старуху в пышном старомодном платье, – это генеральша Обручева. Плохо ей, совсем помирает.

– Помолись за меня, отче! – Обручева вцепилась в руку – Духом поизносилась, грехи мои тяжкие спать не дают. Осени благодатью своей! Вся столица о твоей святости знает.

Знает так, что на днях пришло письмо от Павлова. Ага, того самого – с собачками. Просит посмотреть Ивана Качалкина. Человека-легенду. Товарищ впал в летаргический сон при Александре III, и растолкать его не удавалось на протяжении двадцати двух лет! Проснулся уже при большевиках – в совершенно новой стране. Павлов бился с ним, бился, даже целую теорию нервных процессов торможения изобрел. Но все без толку. Судя по письму, уже отчаялся его разбудить с помощью научных методов.

Под скептическим взглядом Палицына я перекрестил Обручеву, помолился над ней.

Гости пялились с интересом, будто в цирк пришли. Хоть расставляй стулья в партере и продавай билеты.

Пришлось сначала молиться над одним страждущим, потом подвели другого. Только спустя час удалось вырваться и поговорить с генералом.

– Слышал, вы были в Гатчинском воздухоплавательном отряде? – начал разговор Палицын. – Как впечатления?

– Влюбился в аеропланы. – Я пригубил коньяк, что мне собственноручно налил генерал. – Хорош! Шустовский?

– Его только и пью. Что же в ваших видениях было нового, отче?

– Война будет. Страшная, безумная.

Я тяжело вздохнул. Палицын взбледнул, махнул рюмку.

– Как скоро?

– Семь годков у тебя есть, Федор Федорович. А потом немец на нас попрет. Австрияк тако ж…

– Вы… уверены?

– Видения мои от Бога, а немцы давно Святую Русь погубить желают.

– Что же нам делать? – генерал растерялся. – Нет, мы, конечно, имеем военные планы насчет Германии и Австро-Венгрии… В этом году к нашему союзу с Францией должна присоединиться Англия. Переговоры уже идут.

– Не поможет, – покачал головой я. – Союзнички, мать их за ногу, слабы против немца. Отгородятся окопами и будут сидеть на жопе ровно, ждать, пока тевтоны нас сожрут. Еще и порадуются, что Россией откупились. Сердечное согласие… – я фыркнул.

– Ну Австрия враг давний, но зачем же Германии развязывать войну? – Палицын потер лицо руками. – У нас же хорошие отношения. Не понимаю.

– Тесно им, землицы мало. Прут из бочки, словно квашеное тесто. А куда переть-то? В Европе все поделено. В колонии тако ж не шибко их пускают.

Мы помолчали, разглядывая разгорающийся в камине огонь.

– Не доспи, не догуляй, а к войне армию приготовь, – я наконец нарушил молчание. – Иначе миллионы сгинут. Я же чем могу, пособлю.

– Надо его императорскому величеству срочно сообщить… – Я увидел, что Палицын мне поверил, сразу как будто постарел на несколько лет.

– То я сам устрою. Не сразу – царю нынче не до энтих дел. Да и не поверит он поперву. У них с Вильгельмом нынче сердечная приязнь – в десна целуются. Пусть так и будет дальше, нельзя кайзера насторожить.

– Разумно. А в видениях ваших не было того, как избежать?

– Думки у меня смутные покуда. Ведения-то прямо толпой идут, каждую ночь мучаюсь. Начни вот с чего… – я почесал в затылке.

Что Палицын может сделать прямо сейчас? Он ведь кавалерист в душе. Много занимается конницей, которая, дай бог, на венгерских равнинах может пригодиться. Эх, тачанка-ростовчанка… В Польше же, к бабке не ходи, придется вести окопную, позиционную войну. А значит, надо начинать с разведки и связи. Особенно с последнего.

– Но первым делом надо за германцем в оба смотреть.

– На то военные агенты есть.

– Ох, не смеши, Федор Федорович! Сколько их, один в Австрии, другой в Германии? А где у немцев склады? А сколько паровозов? А какие войска и где против нас встанут? Вопросов-то невпроворот, а в Главном штабе, небось, и трех человек не наберется, чтобы разведкой занимались.

Судя по задумчивому кивку Палицына, я угадал точно.

– Или вот, у нас куда не ткнешь, в немца попадешь. Полками командуют, в министерствах сидят…

– Они присягу давали! – решительно возразил генерал.

– Они-то да, да ты вокруг посмотри, сколь немцев не давали – купцы, адвокаты да прочие! Что, думаешь, у них друзей среди офицеров нет? И на попойке в ресторане никто-никто слова лишнего не скажет? Вот пропади моя душа, если среди этих немцев нет таких, кто ихнему фатерлянду не только рублем помогает.

– Тут вы, пожалуй, в точку, Григорий Ефимович. Давно назрела необходимость создать контрразведывательное отделение.

– Да уж как назвать, дело десятое. Главное, чтобы там люди хваткие были, не чистоплюи из гвардии. Жандармов бери отставных. Да из того же Особого отделения!

– Они политическим сыском занимаются.

– А в чем разница? Что сицилисты, что лазутчики действуют тайно, как его бишь, консперция у них!

– Конспирация. Да, пожалуй, вы правы… Цели разные, а методы одинаковые… Все равно школа для подготовки таких офицеров нужна будет.

– Да не только школа, отдельное управление для разведки и контрразведки.

– В прошлом году военный министр ассигновал на реформу денег, а в нынешнем году средств не было, – нахмурился Палицын.

– Министра мы уберем, – отмахнулся я. – Будет другой, деловой.

– И кто же?

– Пока не знаю. Да и не важно это. Своей властью можешь разведкой заниматься каждый день. И связью. Полевой телеграф, телефон, радиво. Тут надо у немцев или французов завод покупать и давать в войска день и ночь аппараты. Учить пользоваться. Этим я займусь.

– А справитесь, отче? Аэропланы и телефоны – техника новая, сложная…

– Да, с ученьем у меня слабовато, это верно, не на сибирском же мужике лапотном такому делу держаться. Потому нужны соратники образованные, и во множестве. Бог даст, обрастем.

* * *

Вернувшись домой, я не выдержал. Накидал упрощенную структуру ГРУ:

1-е управление (Западная и Восточная Европа);

2-е управление (Дальний Восток);

3-е управление (оперативная разведка – штабы округов);

4-е управление (техническая разведка и шифрование);

5-е управление – контрразведка.

Архив с картотекой, школа разведчиков, отдел военных атташе (посольские, под прикрытием). Последние уже неплохо работают – недавно завербовали не кого-нибудь, а самого полковника генерального штаба австро-венгерской армии Альфреда Ределя. Через него пойдет большой поток важной, стратегической информации. А главное, Редель придумал кучу интересных решений в контрразведывательной деятельности.

Так, по его указанию комнату для приемов посетителей оборудовали фонографом, что позволяло записывать на граммофонной пластинке, находящейся в соседней комнате, каждое слово приглашенного для беседы человека.

Помимо этого, в комнате установили две скрытые фотокамеры, с помощью которых посетителя тайно фотографировали. Иногда во время беседы с посетителем вдруг звонил телефон. Но это был ложный звонок – дело в том, что дежурный офицер сам «вызывал» себя к телефону, нажимая ногой расположенную под столом кнопку электрического звонка. «Говоря» по телефону, офицер жестом указывал гостю на портсигар, лежащий на столе, приглашая взять сигарету. Крышка портсигара обрабатывалась специальным составом, с помощью которого отпечатки пальцев курильщика сохранялись и отправлялись в картотеку контрразведки.

Если же гость не курил, офицер по телефону «вызывал» себя из комнаты, забирая с собой со стола портфель. Под ним находилась папка с грифом «Секретно, не подлежит оглашению». И редко кто из посетителей мог отказать себе в удовольствии заглянуть в папку с подобной надписью. Излишне говорить, что папка также была соответствующим образом обработана для сохранения отпечатков пальцев. Если же и эта хитрость не удавалась, то применялся другой прием, и так до тех пор, пока не достигался успех. Все эти способы вербовки, проверки лояльности и так далее можно и нужно использовать и у нас.

И нужны еще кроты. Особенно в разведке и контрразведке Германии. И есть время их заполучить. А также наработать верные и обученные кадры. Это самое важное в противостоянии рыцарей плаща и кинжала.

Заклеил конверт, убрал в сейф. Отдам при случае Палицыну. Он глава Генштаба – ему и карты в руки.

Раз уж начал писать – накидал перспективный план развития армии. Приоритет наземным войскам, никаких проливов нам на хрен не нужно в этой приближающейся мировой бойне – если удастся завалить Германию, добить потом Турцию труда не составит. А вот если с немцами справиться не получится…

В кабинете появилась Лохтина с подносом.

– Чаек, отче…

– О! Самое то… – Я обжигаясь хлебнул чая. – Все выучили, что велел?

– Да. На послезавтра Птицын снял зал. – Лохтина поправила воротничок блузки. – Страшно!

– А ты не боись, я тебя сейчас успокою. – Я подхватил женщину, повернул ее к себе спиной, наклонил к столу. Задрал юбку.

– Отче! Гриша… ох…

Лохтина сама подалась ко мне, уперлась руками в столешницу.

Звенели чашки и стаканы, упали карандаши и перьевые ручки на пол, а я все успокаивал и успокаивал Ольгу. Да и сам снимал стресс.

Наконец Лохтина, поправив одежду и поцеловав меня в ухо, ушла, а я смог перевести дух и вернуться к армейским делам. Пушки, снаряды, ружья, патроны, колючая проволока. Пулеметы и пехотные мины. То есть большой мобилизационный запас. Шесть-семь новых заводов, склады. Работа в две смены. Вполне реально за семь лет накопить нужный объем боеприпасов и вооружений. Что еще? Бронепоезда. Но этим можно заняться и позже, чтобы секрет раньше времени не утек немцам. А вот оборонная промышленность – нет, не ждет.

Значит, надо ехать в Европу.

Сначала к немцам. Потом во Францию. Захватить Англию, посмотреть на знаменитый «Дредноут», который спустили со стапелей в прошлом году. Собственно, с него и началась гонка вооружений в Европе.

Если не выгорит с Францией и Германий, придется тащиться за океан. У янки вполне можно купить пороховые и патронные заводы. Эти продадут что угодно и кому угодно, лишь бы были деньги.

Я взял бумажку, прикинул свои финансы. Двух миллионов мне даже близко не хватит. Да и освободятся они только летом. Значит, нужны еще деньги. Много денег.

Откуда их взять? Касса ЦК эсеров. Это раз. Патенты на настольные игры и отчисления от иоаннитов. Это два. Спекуляции на бирже. Тут были некоторые прорывные идеи. Это три.

Нет, даже если вытряхнуть деньги из эсеров и биржи – капиталов не хватало. Ведь еще была авиационная тема. Завод моторов минимум в тысяч пятьсот встанет. Как там говорил Наполеон? Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.

Глава 3

Вы никогда не готовили съезд? Ну или семинар хотя бы человек на сто в загородном отеле? С иностранцами? Потому как у нас различия между делегатами – как между русским и японцем, например. Вот взять профессора Вернадского и какого-нибудь неграмотного полуюродивого мужичка из иоаннитов – небо и земля, а оба делегаты. А еще староверы, толстовцы, промышленники, колонисты, не считая лезущих, как тараканы из щелей, репортеров и любопытных.

Ну, с ними я разобрался методами двадцать первого века, отрядил Перцова и дал ему команду создать свой пресс-центр с фуршетом и машинистками. Никакой журналист ведь не откажется выпить на халяву и потому непременно придет в лапы Перцова. А там пресс-релизы утром и вечером, барышни симпатичные за печатающими машинками, телефон для связи с редакцией, стол с напитками и закусками и даже временный телеграфный аппарат – ну кто после такого полезет в зал, слушать, как собачатся делегаты или бубнит с трибуны косноязычный оратор?

– Необычное вы предлагаете. – Перцов ходил с круглыми глазами по пресс-центру. – Но так думаю, что наш брат-репортер непременно сюда заглянет и наружу не выйдет, я эту породу отлично знаю! Хорошая приманка, а уж дальше мы им подскажем, что писать. Ловко, ловко, который раз смотрю на вас, Григорий Ефимович, и удивляюсь!

– Ты не удивляйся, ты дело делай, – грубовато прервал я его излияния, хотя было приятно, не скрою.

Припахать пришлось всех, даже боевая группа носилась по городу в поисках гостиниц и зала человек на триста минимум, да еще чтобы простую публику пускали, и так далее. Сняли «свадебный дом», где купеческие свадьбы гуляли и за столом до двухсот гостей помещалось. А без столов – как раз наш съезд. Под «тилихентов» выкупили целиком две гостиницы рядом, не люкс-модерн, но приличных. А кто морду будет воротить, так никого не держим, не нравится бесплатная – город большой, иди, ищи другую. Иоаннитам да колонистам сняли три дома в соседних кварталах, зарядили плотников сколотить нары, Маня Шепелявая нагнала баб-общинниц, организовала кухню с уже привычной нам раздачей.

Ах! Да! Евстолий великое совершил, провел полную паспортизацию общины. У Лауница по моей записке выцыганил бланки паспортов, всех переписал, ну под это дело мы и Елену легализовали. Хотя без косяков не обошлось, были кое за кем неприглядные делишки в прошлом, даже Филиппов приезжал, пришлось с людьми говорить и после того, как мне на кресте поклялись, поручаться за них перед полицией. Буквально на поруки взял.

Съезд открыли в Великую среду, на Чистую неделю. Боцман специально абонировал соседнюю баню и загнал туда всех «общежитийных» делегатов, приглашенный парикмахер всех подстриг-подровнял, бабы одежду начистили-нагладили, и потому все выглядело весьма благопристойно.

Начали с парада, закончили скандалом. Даже тремя.

К украшенному лапником и бело-черно-желтыми розетками из лент подъезду свадебного дома, на ступенях которого стояли наиболее уважаемые делегаты, по улице двигалась необыкновенная процессия.

Впереди ехал новоиспеченный автомобилист в моем лице. Правда, не за рулем, а всего лишь пассажиром – разобраться в управлении здешних машин не хватит, наверное, и месяца, настолько все замысловато. Так что рулил специально нанятый шоффэр, а я вместо руля сжимал в руках древко с развевающимся имперским знаменем.

Эх, надо было пошить фуражку и шинель в стиле комиссара из вархаммера, но и так неплохо вышло. Следом за мной, под горн и барабан, шла колонна воспитанников Ушаковской колонии. Методика «молодежь приветствует делегатов съезда» была отработана в позднем СССР до мелочей, и я посчитал, что есть смысл внедрить ее несколько ранее. Вот и дошли ребята до крыльца, четко повернулись (ага, месяц строевых тренировок), и самый голосистый зачитал послание нового поколения. В стихах, само собой (еще месяц мытарств, но тут хоть Елена помогала и вообще образованная публика из ближников).

Получилось на ура – кое у кого из делегатов глаза явно на мокром месте были. В таком размягченном состоянии орггруппа аккуратно пропихнула первичные документы и решения – состав президиума, повестку дня. Приняли либо единогласно, либо с минимумом воздержавшихся.

Программу трудовых колоний встретили вообще овацией, и неудивительно – нам ее разработал руководитель московской колонии Шацких. Я и не знал, что тут с идеями о трудовом воспитании серьезно работали еще до Макаренко, а вот поди же ты… Станислава Теофиловича нам нашел все тот же Булгаков, сидевший ныне в президиуме съезда. Нашел и представил мне лично, и ни разу не прогадал. Ну вот правда – в Москве 1906 года жил и работал человек, который создал настоящий… Дом пионеров! Потому как иначе назвать его «Дневной приют для приходящих детей» и не получится. Кружки-мастерские – слесарные, столярные, швейные. Музыкальное образование (сам Шацких, кстати, классно пел, а жена у него вообще профессиональный музыкант, она-то нам «Смело мы в бой» и прочее оркестровала, или как оно там называется – в общем, теперь наши песни по нотам любой оркестр исполнить может, пора песенник издавать). Педагогика сотрудничества (!). Детское самоуправление (!!). Воспитание коллективизма (!!!).

Неудивительно, что на деятельность Шацких косо смотрела полиция – никак малолетних социалистов растят? Да еще формально Станислав был католиком, что тоже не прибавляло любви властей к нему. Ну вот угораздило человека родиться в семье смоленской шляхты… А нам он зашел как патрон в обойму – идеи совпадают, есть возможность для экспериментов, которой он был лишен ранее, а что католик, так у нас в партию все христианские исповедания берут.

Образования он был хоть и неполного, но разнообразного, успел поучиться и на мехмате МГУ, и на медицинском факультете, и даже в Сельхозакадемии. Мы с ним три или четыре раза поговорили по нескольку часов, и я теперь точно уверен, что для московского приюта лучшего человека и не сыскать. А пойдет дело хорошо – пусть ведет тему во всероссийском масштабе. И создает нам комсомол вместе с пионерией и октябрятами. «Молодая Россия», чем не название? Или уж «Ангельская», для пущего эпатажа?

Только Феофан, прибывший на съезд во второй половине дня, сидел смурнее тучи. И все чернорясные, что вокруг него вились, тоже мрачнели и мрачнели. Я в перерыве послал было капитана хоть немного разговорить, но тщетно.

– Будто язва у него разыгралась, на все смотрит косо, что ни скажешь – все не так, – доложил после перерыва Стольников.

– Да какая сейчас язва, пост же?

– Ты, отче, уж извини, человек простой, но я навидался этих постников. Коли рыбное можно, так икру бадьями на стол иереям несут, стерлядь аршинную, да мало ли чего еще.

– А коли и рыбное нельзя?

– На то монастырские повара-искусники есть. Такое из разрешенных продуктов сготовят, ум отъесть можно. Ну а коли скоромного захочется, иереи себе такой грех отпускают. Постники, прости господи…

И это вполне православный и глубоко верующий человек мне сказал. Прогнил здешний идеологический отдел, насквозь прогнил. Но ситуации с Феофаном это не отменяло, чем дальше, тем больше он высказывался в духе капитана Смоллетта из мультика «Остров сокровищ» – мне не нравится этот съезд! Мне не нравятся эти делегаты! Мне вообще ничего не нравится!

Надувался он, надувался, насколько это возможно при его субтильном телосложении, да и лопнул, ухватил меня за рукав и, брызгая слюной, шипел, что я специально зазвал на съезд раскольников и католиков и вообще берега попутал. А когда я попытался возразить, что все партийные документы ему заблаговременно были присланы для ознакомления и что там прописаны «все христианские конфессии», Феофан вообще вышел из себя и свалил. Хорошо хоть проклятиями не осыпал, но все равно впечатление на свидетелей это произвело гнетущее.

– Язва у него, – развел я руками. – Оттого отец Феофан столь раздражен. Помолимся за здравие, братья.

Следом за мной нерешительно перекрестились и все остальные, а я продолжал класть крестные знамения, и понемногу тяжелое настроение отступило. И как оказалось, вовремя Феофан свинтил, страшно даже подумать, что он выкинул бы, останься дольше.

Ведь следующим пунктом у нас было выступление Лохтиной. Елену на трибуну не пустили, решили, что слишком молода и не надо совсем уж дразнить гусей. Даже появление Ольги вызвало в зале сдержанный ропот, а уж когда она выдала согласованный текст… Впору начинать агитационную кампанию под лозунгом «Женщина – тоже человек!», а то некоторые явно с этим не согласны.

И ведь в феврале все прошло на «ура». Ну почти. Выступление перед журналистами, отличная пресса, в том числе западная, восторженные отзывы у передовой публики. Непередовая, конечно, заклеймила, но тут Столыпин выступил в Думе со своей знаменитой речью «Не запугаете», и общество переключилось на травлю «реакционеров» из правительства. Реакционеры ответили, началась еще большая свара. Она и помогла нам выйти из-под удара, а заодно собрать большой отклик по всей России. Откуда только ни приходили письма и телеграммы. Почтальоны мешками носили. Благодаря этому мы резко нарастили численность партии, и вот поди ты… Опять огребаем.

Напрямую мне никто вечером и поутру после начала съезда не пенял, но многие опять высказывались в том смысле, куда, мол, бабы лезут? Их дело у плиты стоять и детей нянчить, а уж мужики сами все доправят.

Пришлось срочно использовать метод Ходжи Насреддина – пусть знающие расскажут незнающим. Интеллигентная часть съезда «женский вопрос» полагала несколько несвоевременным, но восприняла в целом вполне спокойно – благо в марте первые в мире женщины-парламентарии внезапно были избраны в сейм Великого княжества Финляндского. Вот я их вечерком и собрал, и толкнул речь на тему, что половина населения в России – женщины, их тоже надо освобождать и приближать к Богу. Тем более что все мы, как христиане, Богоматерь почитаем. С моими доводами образованная часть делегатов, хоть и не без колебаний, согласилась и поутру принялась агитировать необразованную. А я себе галочку поставил – по скользким вопросам такие команды пропагандистов надо иметь заранее. И вообще, такой вопрос надо было сперва обсудить кулуарно, подготовить и только потом…

Если это потом будет. Потому как агитация вызвала отторжение и бурные споры, и как бы не раскол. Я с ближайшими соратниками метался от группы к группе и пытался пригасить скандал, но все было безуспешно до тех пор, пока к нам не заявились гости.

Целая толпа мужиков в картузах, черных полупальто, с хоругвями вломились в зал. Охрану буквально продавили телами, но тут вскочили иоанниты, встали стеной.

Возглавлял пришедших грузный лысый мужик с седой бородой.

– Кто тут Гришка Распутин?? – закричал он, размахивая руками. – Покажите старца!

– Дайте нам Распутного! – подхватила толпа. – Проверим, какой он святой.

– Это сам Пуришкевич, – шепнул мне на ухо Вернадский. – Глава черносотенцев. А вон и Грингмут.

– Из Москвы специально приперся, – скрипнул зубами Булгаков. – Вот неймется ему!

Ага, ясно, кто почтил нас своим визитом. На этот случай у нас была небольшая заготовка.

Я дал знак, Адир протиснулся к черносотенцам, щелкнул в лицо им вспышкой магния.

– Гони прочь извергов! – закричал я, нажимая на иоаннитов. Они все поняли правильно, навалились на ослепленных пришлых, легко выдавили из зала. Боцман на прощание отвесил пенделя Пуришкевичу, тот повалился в грязную лужу.

Черносотенцы повытаскивали из карманов свинчатки, но тут на крыльцо вышел Евстолий, в форме, при шашке. Грозно шевеля усами, пробасил:

– Балуете?!

Черносотенцы подувяли. Одно дело наскакивать на лапотных иоаннитов, другое дело бузить при приставе.

– Пшли вон, – я вышел на крыльцо.

Поискал глазами Пуришкевича, да тот, видно, скрылся. Ткнул тогда пальцем в оторопевшего Грингмута:

– А тебя, пес смердящий, проклинаю до третьего колена. Умрешь скоро, готовься к встрече с Создателем.

Впечатлило. Черносотенцы поорали что-то вразнобой, но понемногу разбрелись. Насчет Грингмута я не шутил. До конца года он не доживет – помрет уже в октябре или ноябре. Вот будет номер, когда вспомнят о моем проклятии.

К шапочному разбору выскочили репортеры – Перцов их с утренних разборок утащил от греха подальше в пресс-центр «на завтрак». Ну они и назавтракались, тамошнюю закуску грешно есть помимо водки, а посты среди журналистской братии соблюдает разве что один редактор «Церковных ведомостей», да и то я в этом не уверен.

Перцову, кстати, надо будет благодарность с материальным подкреплением выдать, поскольку отработал на отлично – ни Феофановых фокусов, ни драчки по женскому вопросу, ни мордобоя с черносотенцами репортеры так и не увидели. А что делегаты болтают, к делу не подошьешь, цену «осведомленным источникам» читающая публика знает, да и мы свою версию продавим куда сильнее.

На волне единения, вызванного набегом черносотенцев, съезд принял программу, утвердил принципы строения партии, наметил участие в выборах, коли таковые состоятся. Я-то знал, что состоятся, но нельзя же в официальных документах писать «после разгона Второй Думы»… Проголосовали за программу, с оговорками. Один толстовец сказал очень толковую речь, примирившую и без того воодушевленных победой делегатов. А всего-то предложил женский вопрос не включать покамест, а принять к сведению и дальнейшему обсуждению. Эх, учиться мне и учиться всем этим бюрократическим хитростям, так вот и пожалеешь, что родился поздно и в комсомольском активе не состоял, не набрался нужного опыта.

Новомодных центральных комитетов решили не избирать, ограничились посконным советом «Небесной России». Председателем стал Булгаков, заместителем – Стольников. Компанию им составили Вернадский, один из московских Бахрушиных, от толстовцев Горбунов-Посадов, теперь уже бывший иоаннит Филимон Гостев, Станислав Шацких, Лохтина и Семен Ершов, дядька-воспитатель. Я входить в Совет наотрез отказался, оставив за собой роль «духовного вождя», но при таком составе мои люди там по определению в большинстве. Да и впредь постараемся обходиться без разделяющих вопросов. Как там товарищ Сталин действовал? Правильно, откладывал, если видел, что будет спор. И потихоньку обрабатывал имеющих голос.

Все закончилось в Великую субботу. Съезд принял поздравительные телеграммы в адрес царской семьи, Думы, Синода и правительства – пусть порадуются. Дружно спели «Боже, царя храни», после чего православное большинство делегатов во главе со мной отправилось на пасхальное богослужение и крестный ход.

Утром разговелись заботливо подготовленными Маней Шепелявой куличами, яйцами и пасхой, перецеловались и разъехались, в поездах отоспятся. А мне вот пора в Царское Село. Ну, у меня теперь свое авто, вот в нем и подремлю.

* * *

Карета. Карета с «карасиновым двигателем» – вот примерно такие ощущения были у меня после первых поездок на «Рено AG». Выбрал я его потому, что вспомнил – это та самая модель, на которой парижские таксисты в 1914 году перебрасывали войска на Марну. А раз такси, значит, крепкая и ремонтопригодная машина. Движок, конечно, слабенький, девять лошадок всего, да где сейчас сильненький-то взять? Нет еще таких.

Ради долгой поездки – целых тридцать верст! – шоффэр поставил на автомобиль кожаный верх салона и навесной козырек над собственным рабочим местом. Ну точно карета, двери высоченные, лаковый кузов, кучер отдельно, верх прямо от кареты взят. И трясет не меньше, несмотря на рессоры. Зато кожаные подушки сидений, и никто не пырится на меня, как в поезде.

Тарахтели мы часа два – по дороге пробило колесо, и водитель, страшно ругаясь на французском, его менял. Почему на французском? Так француз же, по-русски не сильно много знал, но с такой техникой сто пудов научится великому и могучему.

А я подумал, что надо бы себе более мобильное средство передвижения завести. Исполнить свою давнюю мечту, купить байк. Пока в университете учился, ни о каком мотоцикле и речи быть не могло, слишком дорогая игрушка для нашей небогатой семьи. А сейчас почему бы и нет? Старец Распутин в кожаном плаще верхом на эндуре. Хотя какая эндура, мотоциклы здесь идут по рязряду экзотики и даже на себя не похожи, а больше на велосипеды с моторчиком. Но хоть так, глядишь, до Царского меньше чем за час добираться буду.

Приперся я, как выяснилось, некстати – Пасха это у простых людей великий праздник, а у царской семьи это весьма обременительные обязанности, которые они неуклонно исполняли. Ну сами посудите – нужно поздравить и облобызать всех, кто в этот день находился рядом, а это значит, не только ближайшие царедворцы, но и слуги, и весь состав императорского конвоя! Вот ей-богу, лучше бы он государственными делами так старательно занимался, как религиозные обычаи соблюдает.

До царя я так и не добрался, к нему стояла очередь из казаков в алых черкесках, караульной роты Кирасирского полка, вроде бы курсантов, только я не разобрался, каких. Александра Федоровна тоже была при деле, хоть и не целовалась, но руку для поцелуя подавала и каждому презентовала фарфоровое яичко с монограммой.

Дядька Алексея, проскочивший одним из первых, после христосования со мной рассказал принятое во дворце обыкновение.

– Почитай, каждый день человек по двести-триста.

– Как каждый день? Положено ведь в Светлое воскресенье!

– Так-то оно так, да ты попробуй столько народу приветить, это ж сколько времени уйдет? Вот и разделяют, дня четыре-пять продолжается. Даже старообрядцы специально приезжают!

Надо же, а вот этого я не знал. А дядька, важно покивав, подтвердил и объяснил, что это пошло еще с Александра III, а Николай только продолжил традицию.

Так что с царем и царицей я только издалека встретился, глазами. Поздравил девочек, преподнес приятно пахнущие резные яйца из сандала – нашелся в колониях дядька-резчик, сделал мне по заказу два десятка. Простенько, но теплое дерево с приятным ароматом запомнится лучше.

Перецеловался со всеми слугами и уже совсем было собрался улизнуть, как меня подхватили и представили пред светлы очи – обязательные процедуры закончились, и царская семья собралась за столом в личных покоях.

Измотанные, раздраженные. У царя раскраснелась щека от целований, Аликс расцарапали руку бородами. Последние делегации она принимала в перчатках.

Тем не менее царская чета взяла в себя в руки, Николай слегка злоупотребил портвейном. Праздничное настроение было восстановлено.

Удостоился я и персонального пасхального подарка. Нет, не яйца от Фаберже, такого при известной скупости Аликс ожидать никак невозможно. Красивый наперсный крест из ливанского кедра, освящен в Иерусалиме. Принял со всем почтением, правильно угадали, золотосеребро мне ни к чему, из образа выпадают. Хотя могли бы копейку на колонии пожертвовать, надо, кстати, эту идею продвинуть на следующий год – кто желает сделать мне подарок, пусть жертвует на благотворительность. Лучше всего на нашу, найдем, куда денежки пристроить.

Не обошлось и без женского вопроса. Вот ведь шустрые какие, уже доложили. Пришлось излагать свою позицию, императрица слушала внимательно, да и старшая, Ольга, тоже время от времени пыталась понять, о чем говорят взрослые.

Как это женщины могут голосовать? А как выбрать за кого? Муж скажет? Так пусть сразу за всех членов семьи голосует. Посмеялся внутри.

Наутро, в Светлый понедельник, поехал делать визиты. Муть беспросветная, но вот без этого никуда, если хочу в столице закрепиться. Праздник-то религиозный, обязан соответствовать, прямо в шкуре императора себя почувствовал – везде наливали, обнимали, принимали поздравления, конвейер да и только.

Перебил все это Столыпин. Стоило мне заявиться к нему, даже рта открыть не дал, взревел нечленораздельное и за рукав потащил в кабинет.

– Петя! – только и ахнула Ольга Борисовна, но Столыпин отмахнулся на ходу.

– Вот полюбуйся! – сунул мне под нос пачку бумаг премьер-министр.

– Христос Воскресе, Петр Аркадьевич!

– Воистину, – буркнул Столыпин, но отгородился столом, так что обошлись без поцелуев.

– Что опять стряслось? – спросил я, перебирая бумаги и вчитываясь в полицейские рапорты.

– Забастовки на прядильнях Выборгской стороны! Женские! Все вашими молитвами! Небесники… тьфу.

– Забастовка по моей молитве? Да вы меня прямо в чудотворцы определяете, Петр Аркадьевич, – попытался я шуткой разрядить обстановку, но успеха не имел.

Пришлось читать бумаги. Забастовали Сампсониевская мануфактура, прядильни Гергарди, Торшилова и еще несколько помельче. Главным требованием была равная оплата за равный труд, ну и прочее, из нашей программы – декретные отпуска, сады-ясли, ничего особенного, если не считать того, что забастовка почти исключительно женская.

– И при чем тут я?

– «Небесная Россия» чья? Взбаламутили фабричных совершенно неуместным суфражизмом!

– Ну да, а два года назад кто забастовщиков взбаламутил? Или в Москве тоже я виноват с небесниками? – перешел я в наступление. – Вы народ в стальную узду взяли, вот он и бьется, и биться будет, пока не ослабнет хватка!

Да кому я рассказываю! Столыпин – сам помещик. Выжимает каждую копейку из крестьян.

Глава 4

Со Столыпиным надо мириться, он мне явно нужен. Но как? Оказанная услуга – не услуга. Дочка премьера пошла на поправку, аппарат «Распутина» уже сняли, девушка пытается ходить. С костылями, но тем не менее. Никаких новых болячек у нее не наблюдалось.

Семья была не очень религиозная – моя «мистика» на них не действовала.

Через царя зайти? Этот вариант я отложил на потом, а сначала телефонировал одному пронырливому репортеру по фамилии Гурьев. Из газеты «Новое Время».

Он уже давно меня «окучивал» – пытался сделать репортаж об общине, шнырял там и здесь. Заодно во время одной из встреч намекал, что со мной хотят познакомиться значительные люди. На прямой вопрос «кто?» проблеял: «Граф Витте».

Опальный премьер в конце прошлого года вернулся в Россию и сразу начал интриговать против Столыпина. Не помогло. Все признавали, что позиции Петра Аркадьевича прочны, в разгаре была аграрная реформа и уж на такой (!) бурной переправе коней точно не меняют.

Витте пошел на опасный спектакль, чтобы напомнить о себе. В конце января столицу облетела новость: экс-премьер чуть не погиб от взрыва в своем собственном доме на Каменноостровском проспекте. Газетчики по горячим следам наперебой передавали подробности, причем весьма натуралистично. Героем, спасшим премьера, стал истопник по фамилии Антонов. В печной трубе квартиры графа он обнаружил веревку, к которой был привязан сверток с бомбой.

Обезвредить адскую машинку Антонову помог – сюрприз-сюрприз! – Александр Гурьев, который был не только газетчиком, но еще и секретарем Витте в период его премьерства. Уже одно это насторожило публику.

Прибыли стражи порядка, сверток с большими предосторожностями вынесли на двор и вскрыли. Там обнаружили деревянный циферблат, какие бывают у дешевых кухонных часов, и массу, похожую на манную кашу или на крупный песок, – впоследствии выяснилось, что это нитроглицерин. Градус страха поднялся еще выше, когда в соседней печи обнаружили точно такой же «подарок». Оказалось, что бомбы могли сработать как от удара молоточка, прикрепленного к часовому механизму, так и от топки печи – опасность была нешуточная.

Полиция стала выяснять, каким же путем адские машинки попали в дом. Постоянно дежуривший на парадной лестнице швейцар божился, что мимо него никто не смог бы незаметно пронести столь объемные предметы. Если же злоумышленник рискнул пробраться в особняк с черного хода, то ему пришлось бы пройти через множество обитаемых комнат, так что и этот путь был маловероятен. Получалось, что террористы по ледяным крышам, словно акробаты перебрались с соседнего дома и опустили адские машины в трубы.

Следствие установило, что взрывчатку заложили революционно настроенные рабочие якобы по указанию Александра Казанцева, который, по предварительной версии следствия, был агентом охранного отделения (второй сюрприз!) и одновременно членом «Союза русского народа».

Правда, расследование вскоре застопорилось, поскольку Казанцев внезапно был убит одним из исполнителей, Василием Федоровым, нашедшим прибежище во Франции.

Витте начал активно намекать, что заказчиком покушения были вовсе не революционеры, а Столыпин.

Правительственные газеты мигом ответили карикатурами, на которых граф, сидя на коньке печной трубы, собственноручно спускал на веревке бомбу к себе в квартиру.

– Я готов к встрече, – это единственное, что я произнес, когда мне доложили о прибытии Гурьева.

Тот поклонился и мигом испарился из кабинета. А уже через час за мной прибыл наемный экипаж. Полчаса по пыльным улицам, и вот я на месте.

Привезли меня в какой-то пустой загородный ресторан. Пока ехали, я заметил, что пролетку пасут – далеко позади ехал закрытый экипаж. Ясно. За Витте и его помощниками, скорее всего, следит охранка. Но мне это даже на руку.

В отдельном кабинете, за накрытым столом сидел сам экс-премьер. Постаревший, обрюзгший. Витте явно нужно было скинуть десяток килограммов.

Мы поздоровались, я уселся за стол, положил очки на скатерть. Сергей Юльевич поежился от моего взгляда, собственноручно разлил коньяк по рюмкам.

– Я бы хотел, чтобы факт этой встречи остался между нами, – предупредил граф.

– В газетах не сообщат, – неопределенно ответил я.

Тихо постучавшись, вошел официант. Поставил горячее. Это были жульены. Витте тут же начал свое дело:

– Григорий Ефимыч, я давно наблюдаю за вами. И могу сказать вот что. Между нами много общих точек. Я точно так же, как и вы, начал с низов – инженером-путейцем. Поднялся в горние выси, но не удержался, рухнул вниз. Меня задвинули на чердак, словно старую мебель. А ведь я столько сделал для России!

– И что же ты хочешь? – я демонстративно зевнул.

– Уверяю вас! Царь очень скоро разочаруется в Столыпине. И вспомнит обо мне!

– Хочешь ускорить дело?

– Никаких бы денег не пожалел!

Витте достал кошелек, вытащил из него десять сотенных купюр. Подвинул пачку ко мне.

Дешево покупает. Я рассмеялся, кинул деньги на пол.

– Полмиллиона.

– Что?!

– Пятьсот тысяч! И ни рублем меньше.

– Милостивый государь! – Витте вскипел. – Это огромная сумма…

– Кою ты быстро отобьешь, когда станешь обратно премьером.

Граф внимательно на меня посмотрел, мигом остыл. Да… ушлый товарищ. Настоящий финансист.

– Но у меня нет таких денег! – попытался поторговаться Витте.

– Ой, не ври, граф! Про тебя такое рассказывают… Проценты за французские и немецкие кредиты, коими ты отяготил бюджет, тебе чемоданами носили в кабинет!

– Как вы смеете, сударь!

– Еще как смею! – я встал, направил палец на экс-премьера. – Я вашу породу насквозь вижу! Будешь торговаться – цена станет мильон. Уразумел?!

Граф подувял. Не привык, что ему тыкают и в лицо кошмарят. Как тут себя вести?..

– Шла война! Стране нужны были финансы…

– Но и себя ты не обидел, правда? Вот и поделись!

Витте задумался, побарабанил пальцами по столу. Потом собственноручно поднял купюры.

– Но у меня нет с собой такой суммы наличными!

– Нешто мы совсем дремучие? Чек пиши. В банку.

– А гарантии? Какие гарантии? – граф сдался, достал чековую книжку.

– Сей же час поеду к царю. Буду молить за тебя. Ежели не сработает, пойду к царице. Она меня слушает, нашепчет ночью Никсе, что потребно.

– Ладно, держите, – Витте с большим сожалением расстался с чеком. – Я очень жду!

* * *

Графа я почти не обманул. Тут же поехал в Царское Село. Увы, Николая на месте не было – он плавал в шхерах на своей яхте «Штандарт». Я метнулся к Аликс. Та была занята детьми, но вошла в мое положение, дала приказ дворцовому коменданту. Тот позвонил в Петергоф, где стоял паровой катер.

Красоты дворца посмотреть не удалось – меня с поклонами сразу провели на пирс. К счастью, капитан знал, где плавает царь, и сразу туда направился на всех парах. Я стоял на носу, вдыхал свежий морской воздух. Темнело. Солнце закатывалось в море.

Балтика спокойна, волн почти не было. Не штиль, но около того.

– Ого, миноносец пригнали. «Пернов», кажется… – Капитан приложил к глазам бинокль. – Да, он. Знакомец мой там служит. Поди кого-то привезли к царю-то…

Корабли обменялись сигналами ратьера, мы подплыли к «Штандарту». Нам кинули конец, корабли сошлись борт в борт. Я перешел на яхту, велев капитану ждать меня и никуда не уплывать.

На палубе появился личный камер-лакей Николая латыш Трупп. Он невозмутимо проводил меня в капитанский салон яхты.

К моему удивлению, я там застал Столыпина. Он о чем-то жарко спорил с Николаем. Точнее выговаривал.

– …упала крыша. Прямо на места левых. Те взвыли, подстроено, мол!

Ни премьер, ни царь меня не заметили в дверях, склонились над ворохом газет.

Я понял, о чем идет речь. О скандале в Думе.

Как водится в России, деньги, выделенные на ремонт Таврического дворца – разворовали. И в здании рухнула часть крыши. И прямо на места левых фракций. Те, разумеется, посчитали, что все подстроено и правительство хочет избавиться от неугодных оппозиционеров таким диковинным способом.

– Кто-то пострадал?

– Нет, все случилось в перерыве…

– Слава богу! – Николай широко перекрестился.

– Нет, не слава богу! – Столыпин ткнул пальцем в газеты. – Во время исполнения гимна левые отказались вставать. Это беспрецедентный демарш! Ваше величество! Дума должна быть распущена.

О как! Дело-то идет к концу.

Николай увидел меня, обрадованно подошел:

– Григорий, сам Бог послал мне тебя. Надо помолиться вместе.

Столыпин нахмурился, отбросил газету.

– Зачем вы здесь, отче? Помолиться можно и потом.

– Вот зачем! – Я кинул на стол чек. – Имел беседу с Витте. Похотел график подкупить меня, дабы я интриговал против тебя, Петр Аркадьевич.

Премьер увидел сумму в чеке, ахнул. Следом охнул Николай. Его тоже впечатлил размер взятки.

– Невообразимо!

– Очень даже вообразимо. – Столыпин тихо выругался. – Ваше величество! Витте надо удалить из пределов империи. Я не могу работать в таких условиях! Граф встречается с великими князьями, вашей матушкой… Вот добрался до Распутина.

– Нет, нет, – помазанник испугался. – За графа просил кузен!

Я понял, что тут не обошлось без кайзера. «Немка гадит». Премьер начал давить на Николая, тот отнекивался. Разговор пошел на повышенных тонах.

– Послом его… – мне в голову пришло простое решение. – Подалее отсюда. К узкоглазым. В Китай!

Николай и Столыпин посмотрели на меня, как на спасителя!

– Очень дельная мысль, Григорий. Так и поступим.

Резким движением я выхватил чек у Столыпина:

– А это пойдет деткам-сиротам. На трудовые колонии.

Премьер хотел что-то сказать, но царь уже согласно кивал.

* * *

На следующий день я первым делом отправился в банк и обналичил чек. Дрюня с боевиками сопроводил меня на Невский – там открылось первое отделение Центрального Русского банка. Сокращенно ЦРБ или попросту «Центральный». Встречать меня выбежал сам управляющий – пожилой немец с бакенбардами. Фон Брюлофф. Все прошло быстро, счет уже был открыт, чековая книжка – такая же именная, как у Витте – меня уже ждала.

Вернувшись домой, я сел и прикинул смету на строительство и покупку заводов. Химический – тротил, бездымный порох. Двигатели! Будет завод двигателей – будут и автомобили, и самолеты. Фабрика по производству телефонных и телеграфных аппаратов. Обязательно завод оптического стекла и биноклей. Помнится, Игнатьев цейсовские через Швейцарию покупал потом, в обмен на российский оптический шпат. И это все в условиях «срочно, давай, за любые деньги!».

Сумма выходила заоблачная. Даже с учетом графских денег, поляковских, я был в глубоком минусе. Прикинул за сколько можно продать на сторону патенты на настолки… Да привилегии аппарата по вытяжению костей тоже можно было за дорого пристроить в европейские клиники. Но дефицит все равно не исчезал. Нужны были срочно еще деньги. Где же их взять?

* * *

Как и в моей истории, третьего июня Дума была распущена. Слухи об этом ходили с середины мая, а первого июня было опубликовано официальное сообщение – полиция выследила боевиков, которые запросто ходили в квартиру депутата Озоля, в которой, в дополнение ко всему, происходили фракционные заседания членов социал-демократической партии. И не заморачиваясь всякой там депутатской неприкосновенностью, охранка провела обыск. При этом нашлись такие интересные документы, что правительство потребовало взять под стражу пятнадцать депутатов от РСДРП. И объявило, что пятьдесят пять депутатов, «образовавших социал-демократическую фракцию Думы, составили преступное сообщество для насильственного ниспровержения посредством народного восстания установленного основным законом образа правления и для учреждения демократической республики».

Общественное мнение даже не сомневалось, распустят или нет Думу, спорили разве что о сроках. Манифест от третьего июля был встречен без удивления, никаких волнений не наблюдалось, «порядок поддерживался обычным нарядом полиции». Поскольку в манифесте помимо роспуска одной думы были назначены и выборы следующей, я немедленно дал отмашку Перцову и всей партии в целом – начинаем избирательную кампанию! Голосуйте за «Небесную Россию!» Старец Григорий нам путь озарил!

Вот так вот буднично закончилась первая русская революция. Впрочем, так говорили мои преподаватели в университете, а вот у товарищей большевиков было на этот счет совсем другое мнение. И о нем я узнал вечером тринадцатого июня, когда заехал в градоначальство к Лауницу. Нужно было прирезать территории к зданию детской колонии.

Владимир Федорович, несмотря на то, что быстро принял меня и подписал все бумаги, был встревожен, озабочен и все время отвлекался. А когда я напрямую задал вопрос, в чем причина его беспокойства, дал мне почитать телеграмму из Тифлиса:

Сегодня в 11 утра Тифлисе на Эриванской площади транспорт казначейства в триста пятьдесят тысяч был осыпан семью бомбами и обстрелян с углов из револьверов, убито два городовых, смертельно ранены три казака, ранены два казака, один стрелок, из публики ранены шестнадцать, похищенные деньги за исключением мешка с девятью тысячами изъятых из обращения, пока не разысканы, обыски, аресты производятся, все возможные аресты приняты.

Елы-палы, а ведь это же то самое ограбление, которое приписывали Сталину! Я как почитал «Тифлис» и «казначейство», так сразу в памяти всплыли интересные подробности этой истории, чуть было перед Лауницем не похвастался знаниями.

Спланировали революционеры все на отлично – расстановка двадцати участников, связь, сигналы оповещения, – сумели выдернуть двести пятьдесят тысяч из почтовой кареты, везшей деньги в банк. Ну грохнули пяток охранников, ну угробили заодно пару дюжин из непричастной публики, зато какие бомбы хорошие были, как здорово они взрывались! И колоссально облажались после нападения – видимо, сами не верили, что дело выгорит. Для начала банкноты пришлось прятать в матрасе, матрас тащить в Тифлисскую обсерваторию, где когда-то работал Коба, там постелить на диван директора и… оставить без надзора на время, пока утихнет поднятая эксом буча. Ну и потом влипнуть с обменом крупных купюр с известными номерами – разом в нескольких странах Европы. И как водится, в деле было несколько провокаторов и агентов охранки, даже Сталина подозревали.

Так что в Тифлис мы подорвались срочно, но честь по чести, инспектировать толстовские колонии в Грузии. А неофициально – нанести визит товарищу Кобе и товарищу Камо. Деньги эти РСДРП, тем более (б), совсем ни к чему, пусть лучше статейки пишут, чем бомбы делают. А я найду, как бабками распорядиться.

Ехали раздельно: я в первом классе, Аронов с Распоповым в третьем, а Дрюня, он же Андрей Петрович Воздвиженский, – во втором. Зря, что ли, я у Лауница паспортные бланки вытребовал? Илья с Николаем тоже числились под другими фамилиями – Панаев и Скабичевский. У нас в Сибири (надо же, до чего меня здешняя жизнь довела – уже «у нас») полно потомков ссыльных поляков, никого такая фамилия не удивит.

Унылые северные болота за окном переходили в нарядные перелески Центральной России, а затем в поля Воронежа и донские степи. Менялись и попутчики, в Москве разочарованно сошла строившая мне глазки пышная дама, так и не дождавшись никакого ответа на свои потуги. Нет, шесть пудов веса это как-то слишком. На ее место подсел офицер и тут же умотал в соседний вагон, где ехали его сослуживцы, но в Козлове они все, до синевы выбритые и слегка пьяные, покинули поезд.

А города и веси за стеклом были неуловимо похожи на Россию XXI века – с поправкой на технологии, разумеется. Вот так приезжаешь в незнакомую деревню или частный сектор, и сразу видно, кто есть кто – вот тут местный олигарх живет, забор три метра, дом из кирпича, обвешан спутниковыми тарелками, во дворе «крузак» или «эскалада». Вот крепкий хозяин, «каблучок» или «газелька», дом без лишних антенн, но ухоженный, все по уму. Вот заброшенный, покосившийся, а вот тут люди выживают – и рады бы подправить и сделать как следует, да не на что. И что-то мне Россия образца 1907 года сильно последний вариант напоминает. Во всяком случае, доля таких домов-выживальщиков заметно больше. Смотрел я на поселки и городки – вроде все на месте, даже, бывает, пристанционная площадь замощена и дома вокруг приличные. Но прямо напротив – непременный кабак с двумя-тремя пьяными, независимо от времени суток. Городовой важно усы крутит, извозчик с флегматичной кобылой ждет седоков, бомонд вышел поезд встретить – мужчины в шляпах, дамы с зонтиками. А буквально сразу за площадью вот они, домики, по третий венец в землю ушли. Редко в три, обычно в два окошка, и не всегда стекла на месте – где бумагой заклеено, а где и куделью заткнуто. И какая уж там мостовая, хорошо если травой заросло, а не разбитые переулки со столбами пыли.

И на каждой крупной станции – в Рязани, Ростове, Екатеринодаре, Владикавказе – непременно арестантские команды под конвоем. Либо работали, либо их в «столыпины» грузили. И по виду все больше пролетарии. А чего с ними церемониться, это интеллигенцию в ссылки мякиши из хлеба лепить, а этих сразу куда подальше, революция закончена, реакция торжествует, все строго по учебнику советских времен.

– Нашли! – радостно приветствовал меня Дрюня в буфете Порт-Петровского на получасовой остановке.

Тут до такой роскоши, как вагон-ресторан, пока не додумались, вернее, додумались, но широко не ввели, гоняли их на международных линиях, да и то не всех. Оттого пассажиры имели шанс поесть только на станциях, для чего там и были буфеты для первого и второго классов. Третьему классу и этого не полагалось, железная дорога разве что обеспечивала кипятком, а дальше крутитесь, как хотите.

Но земляки выглядели издалека, когда мы перемигнулись на перроне, вполне довольными и сытыми, деньги есть, а значит, всегда можно прикупить снеди у вечных вневременных бабулек с пирожками, судками и местными, так сказать, специалитетами.

– Что нашли? – я оторвался от форели.

– Так обсерваторию! Вот, телеграмма догнала.

Вспомнив, что действие было привязано к обсерватории, я почему-то решил, что речь идет об астрономической – ну там, телескопы, рефлекторы-рефракторы, звездное небо и все такое. Слава богу, что решил перед выездом проверить – астрономической обсерватории, согласно доступным словарям и справочникам, в Тифлисе не было. Напрямую спрашивать было стремно, отправленные в Университет и на Бестужевские курсы Дрюня и Елена не преуспели. Ученые мужи морщили лбы, пытаясь вспомнить, что там есть после череды переименований, время поджимало, и пришлось ехать наудачу, не дожидаясь ответа. Но вот теперь нас нагнала телеграмма – есть там обсерватория! Только давно уже магнитная. Ну и за погодой следили, метеостанция, в общем. В телеграмме указан и адрес, Михайловский проспект, против военного училища и стрелковых казарм.

Кроме телеграммы, Дрюня притащил и пачку свежих газет, читать я их начал с конца, там поживее.

Революция, может, и закончилась, но как-то странно – в Красноярске перестрелка. Неизвестные дали несколько залпов по тюрьме и гауптвахте. Стража ответила. Кто, зачем – незнамо, писаки предполагают «месть революционеров»… Правительство усиливает надзор за провозом из-за границы оружия, в Польше пограничная полоса увеличена с двадцати до пятидесяти верст… За пять месяцев текущего года выручено от продажи казенных питей около трехсот миллионов рублей, больше, чем за такой же период прошлого года, на тринадцать миллионов. Это сколько же за год? Миллионов семьсот пятьдесят, при бюджете в два с половиной миллиарда? Однако…

Я полистал газеты дальше – волнения в Португалии. Ну да, баррикады и перестрелки с войсками это волнения, зачем публику страшными словами пугать… А, вот и про новую Думу – рабочие организации обсуждают вопрос, идти на выборы или нет. «Есть сторонники участия в выборах, но немало и бойкотистов». Что логично, рабочим и крестьянским куриям оставили всего четверть мест, а две трети закрепили за высшими классами. Надо бы мне эту самую верхушку тряхнуть как следует, чтоб в «небесники» подались.

А! Вот и милейший Сергей Юльевич. «В Пекин для представления императору Цзяйтяну отбыл недавно назначенный послом граф Витте». Шустро, ничего не скажешь. И напечатали где-то внизу второй страницы, хотя, быть может, я пропустил обсуждение новости о назначении.

Первые же страницы были почти целиком посвящены амнистии подписантам «Выборгского воззвания», что трактовалось как «знак примирения, который правительство желает подать обществу». Ага, правительство. Подало бы оно знак, когда бы не один старец. Но вышло хорошо, теперь есть известные люди, которые мне благодарны, из которых может получиться неплохая фракция.

Баку, куда мы приехали через несколько часов, пах нефтью и деньгами. К вокзалу поезд шел параллельно с несколькими ветками труб – так себе, потоньше тех, в серебристой обертке, к которым я привык в своем времени, да и опоры были деревянные.

Здесь, в Черном Городе и окрестностях, черпали и качали половину всей мировой нефти, строили нефтеперерабатывающие заводы и электростанции, тянули нефтепроводы… «Если нефть королева, то Баку – ее трон» – Черчилль сказал, а это вам не хухры-мухры.

Четырехчасовая пересадка на поезд до Тифлиса дала нам время пройтись и посмотреть город. Европейский на один-два квартала от вокзала, азиатский дальше и пролетарский на окраинах. В «Париже Кавказа» можно было встретить французского банкира и английского инженера, немецкого коммерсанта и шведского юриста. Здесь стояли дома нуворишей-нефтяников, соревнуясь между собой блеском и роскошью. А чуть дальше, буквально в паре кварталов – почти Педжент, белые глухие стены, резкие тени от солнца. Почти все окна выходят во внутренние дворы, в окованных железом воротах – узенькие калиточки. Женщины в чадрах, крики местных коробейников «Аршин мал алан!», армянские лавочки, духаны с одуряющими запахами еды и бесцеремонными зазывалами.

И почти сразу за азиатской идиллией начинался Черный Город. Скайлайн прямо как в Нью-Йорке – невысокие деревянные вышки, полностью зашитые тесом, стояли от края до края горизонта. Здесь была вотчина Нобелей и Ротшильдов, между которыми, как шакалы, сновали мелкие небогатые нефтепромышленники, изредка выкидывая наверх фигуры вроде нефтяного короля Манташева.

Десятки цилиндрических резервуаров, как шлемы растущего из-под земли воинства великанов, заводы и заводики – керосин, масло, бензин, котлы, цистерны…

Рабочие-азербайджанцы, которых здесь именовали «бакинскими татарами», русские, грузины, армяне, инженеры и техники со всего света – Вавилон, самый настоящий Вавилон. Промышленный центр, и как следствие здесь очень сильны революционные настроения. Даже электростанцию тут строил инженер Красин, руководитель Боевой технической группы ЦК РСДРП и нарком впоследствии.

Город контрастов, ага. Интересное место, вот как бы сюда в нефтедобычу влезть, чтобы не придушили? Иностранцев потеснить, пусть прибыль в России остается. Или мечты несбыточные?

Глава 5

За Аджи-Кабулом недолгая двухпутка снова сменилась одинокой колеей, и раз за разом поезд стоял на станциях и разъездах, пропуская встречные составы. Или проезжал без остановок, когда пропускали нас. Пару раз я внутренне посмеялся, увидев названия станций – Кюрдамиръ и Долларъ. Даже когда мы покинули Бакинскую губернию, до самого Тифлиса тянулись тюркские названия – Силоглы, Согут-Булак, Беюк-Кясик, Кара-Тапа.

Прямо на вокзале в Тифлисе я понял, что мы попали, причем крупно – полное ощущение, что город на военном положении. На платформах патрули, у каждого носильщика по городовому, жандармы досматривают вещи. У первого класса со всем вежеством, у второго порыкивая, а у третьего чуть ли не рассыпая весь скарб по земле.

И все бы хорошо, но у нас с собой было. Совсем немножко, всего десятка полтора. Тех самых бомб из эсеровского тайника, которые я потащил с собой в надежде подкинуть экспроприаторам. И что хуже всего, раскидал по чемоданам всей группы. Значит, сейчас нас повинтят и сразу сообразят, что мы вместе – бомбы-то одинаковые, и пофиг, что в разных классах ехали… Мозг метался в панике, соображая, как подать сигнал землякам и Дрюне, а из вагона уже выходили последние пассажиры. Оставить саквояж в купе и потом не получать багаж? Нет, квитанция выписана на меня, сразу поймут. Да и кондуктор непременно догонит – ваше степенство саквояжик изволило забыть… И как молнией ударило в голову, что такой же шухер был и на ближайших к городу станциях, да я названия рассматривал и внимания не обратил, идиотина…

Я шагнул на перрон, сжимая в руках саквояж и понимая, что никакого варианта кроме как «Подкинули!» у меня нет, а боевиков придется выручать потом, если сумею остаться в силе. Сделал шаг, другой, каждую секунду ожидая окрика. Передо мной услужливо распахнули двери зала ожидания первого класса, я кивнул, и с виска предательски сорвалась капля пота. Да я весь взмок, спокойнее, спокойнее… Я прошествовал к буфету и спросил стакан лимонада. Сердце колотилось, норовя загнать в мозг всю кровь сразу, эдак и до инсульта недалеко. Встал у стойки, поставил саквояж с бомбами на пол и оглядел зал.

Он был разделен на две части – в одной шерстили отъезжающих, а во вторую, спокойную, запускали приехавших. Фу-у… Сам себя запугал до обморока. Ну конечно же – они ищут деньги, которые будут вывозить из города, а что в него привезут, их сейчас не интересует.

Постоял, допил лимонад, унял дрожь в коленках и пошел дальше, подняв с полу тяжеленький саквояж. Банда уже беспокойно поглядывала на выходы из вокзала – не случилось ли чего? Распопов улыбнулся и доложил:

– Обсерватория тут рядом, в сторону реки примерно верста. Центр города на той стороне, версты четыре.

– Нужны две гостиницы рядом, поприличнее и попроще, на этой стороне. Свисти извозчиков, они должны знать.

Меня с Дрюней отвезли в гостиницу Вентцеля на Михайловском проспекте, а Распопова с Ароновым высадили чуть ближе, у каравансарая в переулках. Так вот тут назывались гостиницы, еще с турко-персидских времен. И стоило войти в номер, как меня буквально расплющило – накрыл откат от нервяка на вокзале. Нет, какие же все-таки мы дилетанты! Тащить бомбы на себе поездом…

Но забежал веселый Дрюня и потащил знакомиться с местной кухней в ближайший духанчик, где уже сидели земляки.

– Действуем так: сходите к обсерватории, посмотрите, что там да как, по возможности понаблюдайте подольше, но так, чтобы вас не заметили.

Покровцы кивнули, Дрюня уточнил:

– Если что, комнатку снять можно?

– Можно. Я пока к толстовцам съезжу, посмотрю, вернусь послезавтра.

Толстый духанщик с помощью шустрого паренька принялся метать на стол тарелки с зеленью, рыбой и прочими дарами Грузии. Из заднего дворика одуряюще тянуло шашлыком, компания за дальним столиком то и дело взрывалась тостами. Хозяин только и успевал наполнять кувшины вином из огромного бурдюка.

Там, по указаниям портье, нас и нашел Эдишер Лионидзе. Его я предупредил телеграммой еще из Питера, и он вызвался быть моим проводником в толстовскую колонию. Натуральный князь, бог знает какого древнего рода, только из младшей обедневшей ветви – служил себе, служил, потом познакомился с толстовством – и все, решил жить земледельческой жизнью.

– Гамарджоба, Григори-батоно! Если вы готовы – предлагаю ехать прямо сейчас. Три станции на поезде, да еще верст двадцать в повозке – до ночи успеем.

Я оглядел соратников – все трое кивнули. Езжай, мол, Ефимыч, без тебя справимся.

Дорога от станции все время шла в гору, и повозка еле тащилась, что никак не беспокоило нашего возницу. Село солнце, сразу и резко, как бывает только в горах, наступила ночь. В голову сами собой полезли мысли про знаменитых кавказских разбойников – абреков. Тем более что совсем недавно они лютовали тут в спайке с революционерами.

– Батоно, спросите у возницы, – обратился я к Лионидзе, – водятся ли тут абреки?

– Говорит, бывает, особенно по ночам, – перевел мне Эдишер. – Вот прямо на этом месте, говорит, прошлый год отбили и угнали отару. Напали трое, все с револьверами, и угнали.

Что-то в его тоне заставило меня повернуться – князь давился от смеха. Ну да, грех не разыграть неопытного путешественника. Я дружески пихнул его кулаком в плечо, но на всякий случай проверил, на месте ли мой браунинг в рукаве.

Доехали без приключений и тут же легли спать, чтобы зря не жечь керосин в лампах. Колонию я сумел рассмотреть только наутро – она лежала между двумя горами, поросшими буковым лесом, на севере сверкал снегами Кавказский хребет. Десяток домиков посреди плодовых деревьев, коровник, конюшня и другие постройки. У третьего домика нам навстречу поднялся крепенький дедок в старых опорках и шапке-кахури из белого войлока.

– Это Семеныч, – представил дедка Элишер, – он к внукам уезжает, из колонии выходит, так что не работает и проведет вас. А я пахать.

Через пять минут, за которые мы свели знакомство с Семенычем, за нами зашел Лионидзе, уже в стоптанных сапогах и простой рубахе, прихваченной кавказским пояском. На поясе, в простых ножнах висел кинжал. Элишер использовал его только как нож, поскольку оружие толстовцы не признавали. С князем вместе мы дошли до крытой соломой бани, стоявшей прямо на ручье – он протекал сквозь здание и с помощью простой задвижки наполнял котлы и бадьи водой.

– Первым делом построили, чтобы как дома. Вот, и местные во вкус вошли – увидят, что затопили, так и едут.

Сразу за околицей над грядами ближайшего поля с тяпками шли колонисты, все босиком, в расстегнутых рубахах.

– Вот, климат замечательный, – махнул рукой Семеныч, – одной рубахой обойтись можно. И растет все, воткни палку – урожай будет. Давеча огород пололи, так за бурьяном нашли пару десятков картофельных кустов. Вот ведь, никто не сажал, сами выросли.

Слова Семеныча подтверждала высоченная трава на лугу. Ее не косили, ждали установления ровной погоды, чтобы случайные дожди не попортили сено. Еще дальше, на краю выгона пастушок, мальчик-грузин, прутиком сбивал верхушки травы. Так себе лошадки и откровенно тощие коровенки, общим числом десятка два, выглядели по сравнению с роскошной травой совсем непрезентабельно.

– Вот, местная порода такая, – как бы оправдываясь объяснил мой гид.

– А чего же породистых не заведете?

– Денег пока нет. Зато вот, луг у нас рукотворный. Раньше топкий был, не пройдешь, разве что мяты набрать. Ручьи с гор бежали, разливались по лугу и заболачивали. Вот мы первым делом и навели ирригацию.

От склона в сторону реки через луг была прорыта широкая прямая канава, в которой играл мутный поток.

– Вот, осушили, с каждым годом травы все лучше и лучше.

– А культурных трав подсеять?

– Так денег нет.

Так вдоль ручья мы и спустились к бурной речке. С берега было хорошо видно, как в омутах играют спинки крупной рыбы.

– Вот, форель, тут ее пропасть, – пояснил Семеныч. – В Тифлисе до пятидесяти рублей за сотню дают.

– Продаете?

– Не-ет, мы вегетарианцы. Вот, убеждения не позволяют.

И денег на скот и травы нет. Удивление у меня на лице было так заметно, что проводник поспешил объяснить:

– Все будет, мы же только-только достроили дома и сады разбили. Потом все будет, вот у немцев скот получше купим.

Вечером, после работ и обеда, все собрались в садовой беседке под сенью виноградной лозы.

– Надо бы нам вести общинное хозяйство, а то мы вроде бы все вместе, а ведем дело врозь! – выступала интеллигентного вида дама. – Община поднимет нас нравственно, да и материально будет лучше. Не каждый по своим углам, а одна сплоченная христианская семья.

– Одних дров сколько впустую тратим! – поддержал Лионидзе. – Возишь и возишь, возишь и возишь… При общине можно готовить сразу на всех и в одной кухне, дров уйдет вдесятеро меньше! И женщин меньше отвлекать на готовку. При общине на кухне может быть всего одна, много две женщины, а сейчас все бабы на кухнях.

Опять я не сдержал удивления – как это, у них что, каждый сам за себя? И подробно рассказал, как устроена наша община в Питере – старший по дому, старшая над женщинами и так далее, про общинную мастерскую, столовую и все такое прочее. Судя по всему, наш метод произвел на них впечатление. А вообще, надо подумать, как раскрутить экономику колонии – она должна быть образцом для всех в округе. И должна не только себя кормить, но приносить прибыль, а то случись чего – и все разъедутся, и нет колонии. Хреново, что они рыбу не ловят, на одних садках можно ведь такой бизнес замутить!

В Тифлисе меня встретил Дрюня и от вокзала повел в кофейню, куда вскоре подошел Распопов.

– Илья остался, за обсерваторией смотрит, – доложил Николай. – Потолкались мы вокруг, ничего подозрительного. Разве что как ты уехал, вечером два кинто, разносчика местных, притащили большой матрас.

Вот оно!

– И куда дели?

– Это Илья знает, он вчера туда на дурачка зашел, про работу спрашивал, дворником. До самого директора дошел.

Мимо кофейни резво пробежали под уклон пятеро городовых, следом быстрым шагом прошли несколько чиновного вида людей. Из дома на углу послышались крики и причитания.

– Опять обыск. Все дни так, полиция как наскипидаренная, все тех смутьянов ищут.

– Зря они так егозят. Понятное дело, что на дно залегли.

– А может, нет? Опять же, через три дня открытие нефтепровода, молебен, торжество. Говорят, кто-то из великих князей приехать должен.

Да, тогда понятно. Иметь в городе группу террористов в момент визита великого князя совсем нехорошо.

Закусив, Распопов пошел сменить Аронова, и вскоре тот докладывал внутреннюю обстановку.

– Ученые там, ходят, циферки в бумажках черкают, не от мира сего. Сторож один, да и тот ночью дрыхнет.

– Матрас куда положили?

– Директору занесли, там диван большой, на него постелили.

Порешили так – совсем под вечер засесть в еще одном духане неподалеку, а как закроется, разойтись в разные стороны и встретиться потом в саду обсерватории. А пока отправили Дрюню в аптеку прикупить хлороформа – если сторож действительно спит, то мы ему немножко поможем. А если нет, то придется оглушить.

Самое тонкое место во всем плане – принести эти чертовы бомбы. И чего я их из Питера потащил, без них, что ли, обойтись невозможно? А тут – вечер, в городе шухер, не ровен час, спросит городовой – а что у вас, ребята, в рюкзаках? Ну, то есть в саквояжах. И привет. Может, ну его совсем? А потом их куда девать? Нет уж, решили так решили.

На удивление, бомбы мы вынесли и доставили до места без происшествий. На всякий случай, пользуясь сумерками, спрятали их в саду обсерватории, прямо над берегом Куры, изобразив прогуливающуюся компанию, и отправились дальше, в духан.

Лишние пять рублей – и нас со всем почтением, хоть и на ломаном русском, препроводили в отдельную комнатку: «Пагаварыть? Прашу, батоно! Никто не беспакоит!»

Весь в мыслях о предстоящей акции, я попросил накрыть нам ужин на вкус хозяина заведения. Что это ошибка, я понял, когда на стол конвейером посыпались блюда под комментарии духанщика:

– Лобиани! Свежи! Пхали! Вкусни! Бариджани! Остри! Калмахи джонджоли! Час назад паймали! Кушайте, батоно!

А потом еще мцнили, чоги, аджапсандали, чанахи… из всего великолепия я знал только сулугуни и сразу вспомнил, как мой однокурсник-грузин говорил: «У нас все на “и”. Даже Джемси Бонди нули-нули-шмиди».

Два часа за столом превратились в пытку – вкусно умопомрачительно, а наедаться нельзя. Вина сколько хочешь, а тоже нельзя. Аронов и Распопов прямо изнывали, да и я тоже с удовольствием бы выпил кипианевского. Один Дрюня посмеивался над нами и наворачивал как не в себя. Вот куда в него столько помещается?

Во мраке южной, да еще и горной ночи ориентироваться было непросто, хорошо хоть мы заранее вызнали место. Рядом, через улицу спало военное училище, но у двух ворот мерно расхаживали часовые. Оставили часового и мы – Дрюню, чтобы в случае чего подать сигнал свистом, и прошли в сад, за крестообразное здание обсерватории.

– Директорская вон в том доме, я туда, ждите, – Аронов показал вглубь и скрылся в темноте.

На фоне не сильно звездного неба дом смотрелся сплошной черной массой, и лишь в одном из окон слабо-слабо отсвечивала лампадка.

– Спит сторож, – вернулся к нам Илья, – храпит так, что стекла дрожат. Но дверь запер, аспидово отродье.

На наше счастье, эти самые «не от мира сего» оставили открытым окно на втором этаже. Правда мне пришлось несколько минут вглядываться, чтобы понять, куда указывает Николай. Илья разулся, вдвоем мы легко закинули его вверх и остались ждать.

В тишине, нарушаемой лишь пением цикад, щелчок замка прозвучал как выстрел, и я подпрыгнул на месте.

– Заходи, – шепнул Аронов.

Мимо сторожа, накрытого тряпкой с хлороформом, мы проследовали за Ильей в комнаты директора. Диван и впрямь был обширен – видимо, директор или его сотрудники оставались тут, когда нужны были ночные наблюдения. Хорошо хоть сегодня никого не было.

Я ощупал матрас – есть!

– Потрошим, перекладываем в саквояжи, а бомбы из них – в матрас.

– А не рванут? – усомнился Распопов.

– Не боись, они без запалов, что я, совсем бешеный, что ли?

Минут десять мы, сосредоточенно сопя, выгребали содержимое – пачки и комки денег, и еще столько же времени пихали внутрь бомбы, стараясь равномерно распределить их по всей поверхности.

Обратно вышли так же – Илья запер дверь, снял тряпку с лица сторожа и вылез через окно. Три саквояжа приятно оттягивали руки.

И только мы сунулись на проулок, ведущий к Михайловскому проспекту, как загремели ворота казармы напротив, и оттуда вышел ночной патруль, человек пять или шесть, при винтовках.

Пришлось метнуться в тень деревьев и там стоять, унимая сердце, пока разводящий со сменой не обошел весь квартал. А ходили они долгонько – там же оказались, как нам потом рассказали, казармы артиллерийской бригады, стрелкового полка и военное училище, целый городок. И пока они ходили, на каждом углу торчало по часовому.

Мы маялись в саду обсерватории и молились, чтобы развод поскорее закончился, потому как еще надо было дойти с деньгами до гостиницы. Ведь поймай нас с деньгами, это было бы куда опаснее, чем с бомбами. Тьфу, зла не хватает, гений организации: простую операцию «пришел – взял – ушел» нормально продумать не могу.

– А может, я на тот берег переплыву? Там парк городской, спрячу и шито-крыто? – шепотом предложил Дрюня. – Речка-то неширокая, до островка всего саженей пятьдесят, я запросто…

– Ты не дури давай, – пришлось осадить не в меру инициативного парня, – река горная, течение быстрое. Снесет тебя, где потом искать? Да и берег крутой, как ты с тремя саквояжами выбираться будешь?

* * *

Но все проходит, прошла и смена караулов, и мы осторожно двинулись в сторону гостиницы. Впереди, изображая подгулявшего, налегке шел Дрюня, следом мы втроем тащили добычу. На каждом перекрестке наш эсерик осматривал улицы и давал сигнал – и мы выходили из тени, догоняли его и снова прятались в тень. Так и дошли, один саквояж я занес в гостиницу сам, остальные пришлось втихую затаскивать в номер через окно, хорошо хоть длины простыней хватило. Романтика, однако. Но на будущее – хватит в игрушки играться, биржа – наше всё. В России мне не даст развернуться министр финансов, но ведь есть еще и Европа!

Утром, буквально сидя на деньгах, я ломал голову – ну хорошо, вытащить мы деньги вытащили, а как их вывезти? Можно, конечно, оставить тут Дрюню на месяц-другой, пока все утихнет, но уж больно стремно – одному не устеречь, а в гостинице любопытные горничные, портье, носильщики… Да и разбивать группу неохота. В банк сдать на хранение? Так в жандармском управлении тоже не дураки сидят, небось, всех арендаторов хранилищ плотно отслеживают. Вот ввязались! Чисто чемодан без ручки – и тащить тяжело, и бросить жалко.

Ладно, будет день – будет пища. Тем более что планы есть, завтра открытие нефтепровода. Я позавчера еще подсуетился, отбил телеграмму Лауницу, тот меня местному полицмейстеру отрекомендовал, и вот я в числе приглашенных. А пока – разобраться с местной инициативной группой на тему подростковой колонии.

День канул как в яму, мы осмотрели несколько площадок, но ничего толкового так и не нашли. Вообще, было такое ощущения, что колонию тифлисцы затеяли исключительно, чтоб «не хуже, чем у всех» было, на кондачка и без проработки. На что я им и попенял, и раздал ценные указания.

Мероприятие проходило несколько в стороне от города (ну какой нормальный человек потянет трубу с нефтью через жилые кварталы?), пришлось выезжать прямо с утра, оставив несметные богатства на попечение Дрюни и Распопова.

Мне досталось место с краешка трибуны для гостей. Но поскольку я был в своем фирменном облачении – черные очки, синий шелковый сюртук, резной кипарисовый крест, то после шепотков среди собравшихся на «правительственной» трибуне, украшенной бело-сине-красными розетками и полотнищами, возникло некое оживление. Вскоре ко мне подошел адъютант и от имени губернатора пригласил перебраться в высшие сферы.

А в сферах было интересно – сам губер, штатский генерал барон фон Траубенсберг, губернский предводитель дворянства князь Багратион-Давыдов, тот самый нефтяной магнат Александр Манташев. Он оказался вполне бодрым армянским дедушкой и с удовольствием рассказывал мне о своем родном городе – Тифлисе. А я ему, пока шли необязательные выступления, успел ввернуть нечто полезное.

– Вот, слыхал я, в Москве есть инженер Шухов…

– Как же, – закивал Александр Иванович, – известный в Баку человек, много построил, знаю лично.

– Так вы, наверное, и про его колонну для выгонки керосина знаете?

– Конечно, но это же пробная установка, пользы от нее ноль…

– Так я вам скажу, я в Питере знаюсь с Дмитрием Ивановичем Менделеевым…

Манташев поднял брови и изобразил крайнюю заинтересованность.

– …Так он считает, что эта колонна – будущее нефтепереработки.

– Хм… Но куда деть столько бензина?

– Автомобили, Александр Иванович, автомобили. И аэропланы, верьте моему слову.

Манташев посмотрел на меня в раздумьях.

– Ежели сомневаетесь, давайте соорудим кумпанство. Я денег дам, а за вами постройка колонны.

– Даже так? Вы входите в предприятия?

– На то имею разрешение от самого его величества, – приврал я. Но это подействовало. На Востоке чинопочитание – в крови.

– Раз так, то я готов. Свяжусь с Шуховым. Бумаги пришлю вам в столицу.

– Стройте сразу две колонны – по разным проектам. Посмотрим, какая удачнее.

Озадачив магната, я прослушал молебен, с удовлетворением отметив, что крещусь в нужных местах почти автоматически. Важно покивал речам представителя дома Ротшильдов, на чьи деньги и построен нефтепровод. Похлопал губернатору, перерезавшему ленточку. И отправился на торжественный обед – ну в самом деле, как в Грузии без застолья?

Посидели, закусили и выпили мы настолько хорошо, что на обратном пути губернатор пригласил меня в свою коляску, и поехал я обратно в Тифлис со всем шиком, даже в сопровождении четырех казаков конвоя.

Дорожный разговор неизбежно коснулся недавних событий на Эриванской площади, и барон, хоть и наступал на горло своей песне, но в конце концов не удержался:

– А ведь мы этих смутьянов изловили!

– Поздравляю, Павел Александрович! И как же такое удалось?

– Представьте себе, эти мерзавцы имели доступ в Физическую обсерваторию и ничего лучшего не придумали, как хранить там матрац с бомбами!

– Э-э-э… бомбы? В матраце? Зачем?

– А зачем они вообще бунтуют, дражайший Григорий Ефимович? Ну я еще понимаю, мастеровые, у них жизнь не сахар. Но ведь эти все социалисты – через одного из приличных семей! – и барон тихо добавил, наклонившись к моему уху: – Даже князья есть!

Я сокрушенно покачал головой – экое падение нравов!

– А как обнаружили-то?

– Пока не было ночных наблюдений, все экспроприаторам сходило с рук, а давеча, после проведения обсерваций решил сотрудник под утро подремать. А в матрасе бомбы, ха-ха-ха!

Я отзеркаливал губернатора и радовался вместе с ним. А он продолжал: прибывшие полиция и жандармы немедленно опросили всех, до кого смогли дотянуться, и установили, кто принес матрас. Ну а дальше дело техники – облавы, обыски, допросы… И разумеется, по личному указанию губернатора.

– Главарей взяли, но вот денег пока не нашли, – посетовал Траубенсберг.

– Ништо, Павел Александрович! Вы человек распорядительный, управитесь, сыщутся деньги. Я буду в Царском Селе, непременно расскажу государю про такую удачу.

Барон даже засветился изнутри. Так мы и ехали, за разговором о процветании губернии, причиной чего являлся не кто иной, как мой визави, и расстались в городе совершеннейшими друзьями.

Еще два дня ушло на борьбу с грузинским гостеприимством – я был зван отобедать к Манташеву в особняк на Паскевича, а следом к губернатору. Чуть не помер от обжорства, но приложил все усилия для того, чтобы обаять последнего.

Так что на поезд меня провожал сам губернатор, а мой багаж – чемодан, набитый деньгами, – сдавал его адъютант.

Глава 6

Тифлисские деньги жгли карман. Их нужно было срочно вывозить в Европу и там отмывать. Но быстро выехать не получилось – по приезде в Питер меня ждало внезапное знакомство с семьей. Стоило только с помощью Евстолия пробиться через шумную толпу паломников, покупателей настолок и появиться во дворе общинного дома, как на грудь бросилась пожилая, растрепанная женщина. Пахло от нее застарелым потом и почему-то пирогами.

– Гришенька, отец наш родной! Свиделись наконец!

– Я, отче, говорил ей сидеть тишком дома, – Распопов наклонился к моему уху. – Не послушала Прасковья!

Я понял, что в столицу приехала семья. В полном составе. И с этим надо срочно что-то делать.

– А как сидеть тишком?! – заголосила жена, услышав слова шурина. – Приставы церковные ходють и ходють, на допросы зовут. Дело на тебя завели, Гришенька. О хлыстовстве. Меня допрашивали, соседей…

Я выругался про себя. Феофан попер в атаку. Небось еще и митрополита привлек. Ладно, это пока ждет, а что делать с женой и тремя детьми? Две девочки и паренек лет двенадцати в сапожках стояли рядом, с удивлением разглядывая все происходящее.

– Ну хорошо, что не в скопцы записали… – я подмигнул жене, вокруг все засмеялись.

– А вы что же… Не обнимаете отца родного? – Мне пришлось самому подойти к детям, которые уже явно подзабыли папашку, и сесть на корточки. Только после этого одна девочка и пацан, колясь о бороду, обняли меня, а самая мелкая так и продолжал дичиться, кинулась к матери, вцепилась в подол.

– Уже годик как тебя не видели, Гришенька, – вздохнула Прасковья. – Поперву в Казань ты ушел, на моленье. А потом и вовсе в столицу подался. Отвыкли.

– Про тебя, Прасковья, и про деток я не забывал… – я оторвал от себя детей, встал. – Вспомоществование слал, молился. А нынче и вовсе поведу вас к царю.

– Как к царю?! – жена попятилась, окружающие пооткрывали рты.

Во время моего южного вояжа от Аликс регулярно приходили телеграммы, а в Тифлисе я даже получил с оказией письмо. Императорская семья скучала, звала меня обратно в Питер. Я был в курсе всех новостей – как ищут и собеседуют будущих начальников дворцовой полиции, как идут переговоры с англичанами о включении в тройственный союз. Ну и мелких событий – до фига. Кто чем болел, как Николай «тестировал» форму нижних чинов армии – вот прямо переоделся в гимнастерку, нацепил скатку с шинелью, фуражку… Мне даже была прислана фотография этого «чуда в перьях». Я показал ее Аронову с Распоповым. Отдельно Дрюне и Лионидзе. Нет, никто не купился на пиар царя. Ни крестьянство, ни городские…

– Тьфу, театра беспардонная, – откликнулся шурин, блестя фиксой.

– Дешево покупает… – покачал головой Андрей. – Для малообразованных, может, и сойдет, да и то фальшиво…

* * *

Прасковья хотела сама переодеться и детей обрядить в праздничное платье. Оно у Распутиных было – благо деньги в Покровское я отсылал регулярно. И немалые.

– Не надо, – отмел я попытки жены украситься. – Едем в чем есть!

– В драном? К царю? – Парашка покачала головой.

– Не токмо в драном. Как дам отмашку, повалитесь все в ноги, прямо на паркету! – Я обвел взглядом детей. – И голосите! Плачьте погромче.

– О чем же плакать? – удивилась старшая из дочек. Варвара? А нет, кажется, Матрена.

Детей Распутина я помнил смутно. Кажется, у Гришки было семеро наследников, но четверо умерло.

– Изнищали. Нет жизни от волостных старост и приставов церковных… – я повернулся к супруге. – Повторишь царю и царице, что мне верещала! Про церковное дело, доносы, хлыстовство… Уразумела? Проси защиты и покровительства.

Царь любит театр? Мы устроим ему театр.

Получилось, как по-писаному. В Царском Селе нас мигом провели в палисандровую гостиную, и там очень удачно оказался великий князь Петр Николаевич с супругой и детьми.

Все семейство обалдело, когда Прасковья с детьми повалились в ноги, заплакали. Только Дмитрий нет-нет да поднимал голову – посмотреть на Николая. Любопытный.

Дворецкий с лакеями бросились поднимать девочек, потом поставили на ноги супругу. Митька встал сам. Перед этим потрогал рукой блестящий паркет.

– Григорий, что за спектакль? – Николай отвел меня в сторону.

– Черные тучи сгустились над Россией, – мрачно начал я. – Готовит, готовит диавол свой последний поход против святого народа нашего. «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, – я перешел уже совсем на замогильный голос, стал лупить цитатами из Откровений Иоанна Богослова, – и я услышал одно из четырёх животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри…»

Аликс побледнела, перекрестилась. За ней начали креститься все присутствующие. Апокалиптические картины из Библии как всегда сработали на все сто процентов.

– Пробрался диавол и в нашу церковь, – продолжил я, подходя к девочкам, гладя их по голове. – Соблазняет святых праведников и даже предстоятелей православных.

Дальше пошло по моему сценарию. Царица первой захотела узнать, кто из иерархов поддался дьявольским соблазнам. Я назвал Феофана, рассказал о деле с хлыстовством. Дескать, вот, смотрите, даже детишек малых не пожалели инквизиторы, таскали на допросы. Дети благоразумно промолчали – допрашивали только жену. Но это подействовало. Аликс в этом месте чуть не всплакнула, рассерженный Николай приказал дернуть во дворе обер-прокурора Синода Извольского.

Петр Петрович оказался мягким, интеллигентным человеком, который попал на свою должность благодаря брату – министру иностранных дел в правительстве Столыпина. Разумеется, он был, что называется, «ни сном, ни духом» про дела тобольской епархии.

Тут же от всего открестился, мигом пообещал разобраться, наказать виновных. А меня – видимо от испуга – предложил наградить золотым наперсным крестом, который установил в 1797 году Павел I для протоиереев. За славные дела защиты православной веры в «это безбожное время». Так и сказал. То, что такой крест полагается только священникам – обер-прокурор тактично умолчал.

Николай пожал плечами, Аликс согласно кивнула. Дело завертелось. Извольский убежал к телеграфному аппарату – связываться с епархией, я же поймал своего персонального лакея Прошку – велел вымыть всю семью, обрядить в лучшие одежды.

Разглядев умытую семью, царица тут же предложила оставить жену с детьми во дворце:

– И про тебя, отче, будет меньше дурных слухов ходит, и нашим царевнам будет с кем играть.

Это была даже большая победа, чем я ожидал. Кланялся, припадал к ручке, долго благодарил. А в коридоре поймал Митьку за ухо, прошептал:

– Мотай на ус, постреленок! У царя сынок есть, Алексей. Покуда он еще маленький, болел долго. Но растет быстро. Задружишься с ним, ясно? Будешь играть, гулять, делать все, что скажут. Смотри у меня!

– Все исполню, батюшка, – пропищал Митька, пытаясь вывернуться из захвата. – Стану ему лучшим дружком!

Из «хлыстовского» скандала можно было получить еще кое-что, чем просто золотой крест.

Я вернулся в гостиную, дождался, пока царица окажется одна, начал нашептывать:

– Защитники вам нужны. Крепкие в вере, без этой столичной фанфаберии, нигилизма.

– Где ж таких найти, Гриша… – вздохнула Аликс.

– Знаю одного такого. Служил верой и правдой царской семье, был оклеветан врагами. Нынче большой молитвенник, во Владимире живет. Лично с ним знаком.

– Кто же это? – царица наморщила лобик.

– Зубатов. Сергей Васильич. Большой ваш заступник. Надо бы его вернуть на службу…

Перед выездом в Царское Село я успел быстро просмотреть почту. В пачке писем было послание от Зубатова. Тот соглашался с моим предложением. Правда делал это я в завуалированной форме, но тем не менее…

– Что-то припоминаю… – Аликс заработала веером. – Кажется, была опала от Плеве…

– Кончился Плеве. А Зубатова верни! Вот хотя бы в Петербургское охранное отделение. Товарищем Герасимова.

Последний сейчас непотопляем, крутит шашни с Азефом. Но это скоро кончится. Азефа в следующем году эсеры разоблачат, полезность Герасимова снизится, его отправят «на повышение» – в почетную отставку.

Охранное отделение – это хороший старт для Зубатова. Он там начинал, возглавлял московский филиал, все знает. Реанимирует и перетащит свою команду, обоснуется. А там мы Герасимова сковырнем, а Охранку так и вовсе выделим в отдельную спецслужбу из МВД. Пора, пора уже реформировать этого неповоротливого монстра.

Убедить царицу удалось легко – достаточно было помолиться у постели Алексея о здравии.

Парень упал на лестнице – на ноге образовалась большая гематома. Синяки – это вообще бич больных гемофилией, но я особо не волновался.

Рано или поздно рассосется. Так царицу и заверил. Аликс бросилась целовать руки, а заодно пообещала решить все с Зубатовым.

* * *

Закончив дела в Царском Селе, я метнулся обратно в Питер. До отъезда в Европу надо было переделать кучу дел. И первое из них – выборы в Третью Думу.

– Господа хорошие, начинаем нашу борьбу, – немного пафосно начал я совещание с лидерами будущей фракции. Удалось собрать всех значимых фигур – от СМИ был Перцов, от «небесников» – капитан и Булгаков с Вернадским. Женская фракция сидела отдельно и перешептывалась – Лохтина и Елена Андреевна тихо обсуждали приезд моей жены.

«Выборгских» представляли Муромцев, Шаховский, плюс Винавир и Кокошкин от кадетов. С последними мы все больше и больше дружили, в Третьей Думе вполне можно было бы подписать коалиционное соглашение. Благо все связи уже были налажены.

– Программа партии у нас есть, газета для освещения тако ж в наличии, но вот выделиться нам надо. На фоне прочих. Чтобы простой народ, даже безграмотные – запомнили и отличили.

Посыпались предложения. Среди них были дельные: встречи с избирателями в регионах, съезды партии по крупным городам. Кто-то даже додумался привлекать на них народ концертами местной самодеятельности.

Единственное, что я отмел – это дебаты.

– Ты, Владимир Иванович, – попенял я Вернадскому, – человек ученый, к красивым спорам привычный. Но сколько таковых по губерниям у небесников? Раз, два и обчелся. Социал-демократы, трудовики – народ языкастый, наученный. Побьют наших и в газетах распишут. Нет, дебаты вести не будем. Будем устраивать эксы.

Народ прибалдел.

– Я не ослышался?! – Булгаков поправил очки, глазки Елены подернулись поволокой.

– Не ослышался. В каждой губернии надо прогреметь. Не бомбами конечно же, а какойнибудь громкой акцией. Пишите… – я кивнул Лохтиной, которая исполняла роль стенографистки. – Слыхал я, что в Питере появились клубы декадентов. Танцуют голыми на сцене канкану под дурную музыку, нюхают марафет. Надо найти самый крупный и устроить ему неделю «похорон». Блокировать вход, ходить демонстрацией рядом. Можете побить окна камнями.

– И обвалять в перьях посетителей, – буркнул Вернадский, усмехаясь.

– Вот вы, господа, иронизируете, – покачал головой я, – а дело-то худое. Куда молодежь катится? Да и все наше обчество. Я тут прошелся по Невскому, послушал, почитал – это же ужас и ад кромешный. «Да здравствуют радости жизни, единова живем!» «Союз пива и воли», «Лига свободной любви…» – ничего не стесняются!

– А газеты, почитайте газеты… – я выбрал из стопки последний номер «Ведомостей». – «Молодая барышня ищет добропорядочного господина с капиталом для позирования в парижском стиле». Или вот: «Чуждая предрассудков красивая женщина готова составить компанию промышленнику в деловых визитах». А вот еще, господа: «Гимназистка, 15 лет, Елена К. разрешилась от бремени здоровым мальчиком». Что это такое?! – Я потряс газетой. – Вырождение, безумие, опустошение души!

Народ согласно покивал. Тут у нас было полное единодушие.

– Продолжаем… – Я отпил воды. – В Москве много борделей. В некоторых, я слыхал, до полсотни проституток работает. Найти самый крупный и с фотографом ворваться внутрь, устроить перепись клиентов. Разрешаю взять на дело всю московскую общину, дабы не вытолкали.

– Подсудное дело, – тяжело вздохнул Перцов.

– Выплатим штраф, – отмахнулся я. – Денег на то будет выделено.

– Не будут они судиться, – в разговор вступил Муромцев, – Там знаете, сколько добропорядочных семейных ходит?

«Небесники» заспорили. Женская фракция, особенно Елена, была «за». Выборгские – против. Я же наклонился к Лохтиной и продиктовал указания всем партийным ячейкам – а мы охватили уже все крупные города России – придумать свой собственный экс. Но сначала согласовать его с ЦК партии. А то знаю я эти «инициативы снизу» – потом проблем не оберешься.

* * *

Еще один сложный разговор у меня состоялся с военным министром – Редигером.

– Извини, Григорий Ефимович, что без спросу, – развел руками внезапно объявившийся в общинном доме Палицын. – Александр Фёдорович велел привезти тебя. Хочет… познакомиться.

– Велел? – я поднял бровь.

– Он и сам был готов заехать, но вы не представлены…

– Ладно, едем.

Экипаж привез нас в министерство на Дворцовую площадь. Дом со львами изначально строился как особняк князя Лобанова-Ростовского, но в итоге его отхватили себе военные.

Нас без задержек, минуя большую очередь в приемной, сразу провели в кабинет Редигера.

Александр Фёдорович оказался полноватым бородатым очкариком в военном мундире, украшенном несколькими звездами. Я узнал орден князя Александра Невского, Польского Орла. Другие награды остались для меня загадкой.

– Сегодня большой прием… – министр заметил мое разглядывание, встал, жестом предложил нам сесть в кресла у большого стола, – поэтому в парадном…

Начал жестко, напористо:

– Милостивый государь, – это уже было адресовано мне, после того как мы расселись за столом, – мне стало известно, что вы вмешиваетесь в дела военного ведомства. Даете советы Федору Федоровичу, и он… – Редигер гневно посмотрел на начальника Генерального штаба. – Даже к ним прислушивается!

Я огляделся вокруг. Кабинет многое говорил о своем хозяине – многочисленные шкафы с книгами по военному делу, какие-то таблицы. По стенам развешаны карты. Попытался напрячь мозг, что я помню насчет министра.

Из обрусевших немцев. Прошел все ступеньки военной службы – от прапорщика до генерала. Участвовал в русско-турецкой войне. Ну это ладно, там почти все отметились.

Назначен министром после поражения в Русско-японской войне, тут же начал реформировать армию, на что получил полный карт-бланш от Столыпина и царя. Дружил с Третьей Думой – почти все его бюджеты и законы быстро проходили парламент.

По натуре педант, очень любит математические выкладки, умеет считать деньги. При нем финансирование армии увеличилось, а главное стали меньше воровать.

Нет, я был неправ, когда заявил Палицыну, что у нас будет другой министр, более деловой. Лучше Редигера сейчас вряд ли сыщешь. И уж точно каши не сваришь с этим стариком-сатиром Сухомлиновым. Следующий министр обороны был сильно хуже – занимался своими сердечными делами (большей частью скандальными!), устроил к началу Первой мировой патронный и снарядный голод, за что, кстати, был судим.

Но сценарий разговора, когда один выговаривает, другой выслушивает, надо было ломать.

– Карта есть?

– Что, простите? – Редигер споткнулся в своей обличительной речи, посмотрел на меня в удивлении.

– Вижу, что ты, министр, человек тертый, практичный.

В этом месте Палицын закашлялся, Редигер выпучил глаза. Так с ним никто и никогда не разговаривал.

– Из немцев? Да? – я продолжал переть буром. – Вы там все матерьялисты через одного.

– Что вы себе…

– Карту давай! Европы. Буду тебе свидетельство давать.

– Какое свидетельство?? – Редигер впал в ступор, Палицын из него и не выходил.

Я встал, подошел к стене, сдернул большую карту Европы. Развернул перед генералами.

– Тута что? – я ткнул пальцем в Балканы.

– Босния и Герцеговина, – на автомате ответил министр.

– В следующем году австрияки захотят себе ее захапать. Будет скандал большой, битье морд. Сербы-братушки начнут вооружаться, дабы не дать соседей захватить, нас коренником взнуздают. Только у свитских да дипломатов кишка тонка окажется. Кайзер вступится за австрияков, погрозит нам пальчиком. Тут-то мы и сдадим взад.

– Что же союзники? – в глазах министра появилось любопытство.

– Как обычно, продадут нас и боснийцев с потрохами. На словах осудят, а на деле… – Я махнул рукой.

– Феноме-ен… – протянул Редигер, переглянувшись с Палицыным. – И что же… вы так можете прозревать будущее регулярно?

– В тумане все, – отбрехался я. – Но насчет Боснии и Герцеговины – верняк. Уже к концу года все будет ясно. Ждет, ждет нас дипломатическая Цусима. Как случится, веры мне прибавится?

– Допустим. И что же дальше?

– Большая война. Я говорил Федору Федоровичу. Как раз с Сербией и босняками кайзер поймет – можно, можно нагибать Европу по своей воле. Никто не вскинется. А ежели вскинется – получит по зубам. Сила-то у него!

– У вас и план действий есть? – с иронией произнес министр. Нет, тяжело с ним будет. Практик до мозга и костей.

– Есть, как не быть. Вооружаться надо. Денно и нощно. Войны не избежать, армия колик у вас по мобилизации?

– Допустим, три миллиона.

– Вот тебе и ответ. Сколько нужно пушек, ружей, снарядов да патронов? А ежели воевать долго? Годика так три?..

Лицо Редигера стало мрачным.

– Я пособлю, не сумлевайтесь. Но запомните главное. Для вас – война уже началась. Здесь, тридцатого июня одна тысяча девятьсот седьмого года.

* * *

Поверил Редигер, не поверил – сейчас не важно. Будет ждать, проверять мои пророчества. Главное, что Палицын готов действовать. Я это понял, когда мы вышли из министерства, пошли в сторону набережной. Дул приятный летний ветерок, по Неве скользили лодочки и даже тройка парусников.

Меня узнавали, и к нам периодически пытались подходить люди – крестьяне, мастеровые… Двое адъютантов Палицына всех разворачивали.

– Меня последние дни тяжелые сны терзают, – начал генерал. – Просыпаюсь в крике, весь в поту, жену пугаю…

– Валерьянки попей на ночь. – Я облокотился о парапет ограды, вдохнул морской воздух. Рядом бонны с белыми зонтиками гуляли с детьми, строем куда-то шли моряки.

– Что можно сделать прямо сейчас? – прямо спросил Палицын.

– Два дела. Первое, на вот про разведку бумаги… – я протянул генералу конверт. – Набирай людей, открывай отделения СМЕРША по всем приграничным округам.

– Смерша?! – Федор Федорович выпал в осадок.

– Смерть шпионам. Надо же как-то назвать новую службу… Чтобы только одного названия пугались и в штаны наваливали…

Генерал покачал головой, засмеялся.

– Ладно, подумаем. А какое второе дело?..

– Сделайте в министерстве бумагу. Важную, фицияльную… Мол, негоже армейцев к подавлению беспорядков дергать. Теряется вся выучка, солдаты разлагаются…

– Был об этом уже разговор с его величеством… – махнул рукой Палицын. – Говорили, что нужна особая полицейская стража. Все без толку…

– Теперича я поговорю. Сначала с царицей, потом с Никсой. Сдвинем дело. Но от вас нужна бумага. С ней поеду в Царское Село.

– Сделаем… – генерал тяжело вздохнул, достал платок, вытер потное лицо. – Однако жарит. Не пройти ли нам пообедать?

Я достал часы, посмотрел время.

– В «Медведь»?

– Почему бы и нет? Там, говорят новые блюда появились. Москвичи придумали два салата. «Шуба» и еще какой-то. Наши, столичные, оперативно переняли.

Теперь засмеялся я. Кулинарный прогресс на марше.

Глава 7

О выезде в Европу пришлось договариваться с царем. Аликс устроила истерику и напрочь отказалась отпускать меня.

– Чую, темным оттуда несет, – обрабатывал я уже Николая. – Дьявольским чем-то. Атеизм ихний, суфражизм… Педераст на педерасте.

– У тебя, Григорий, и у самого женская фракция в партии есть.

– У меня она освящена, – почти не соврал я. – На съезде Феофан лично был. А там, у европцев, что-то сатанинское, енфирнальное. Ну вдруг Антихрист народился? Ходит по неметчине, к нам присматривается. Откуда эти клубы самоубийц в столице да канканы богомерзкие? Тянет, тянет… Надо бы разобраться.

– Разбирайся, – разрешил царь. – Только не долго. Вон как Аликс бушует.

– Буду молиться за вас всю дорогу, – пообещал я.

Тяжелое прощание вышло с семьей.

– Опять нас бросаешь, – завыла Парашка. – Что тебе не сидится на месте?! Чай, во дворце поселили, с фарфора ешь…

– Цыц, дура! – рявкнул я на жену. – Не твоего бабьего ума дело.

– Как же я буду тут одна, без тебя?!

Парашка дичилась порядков в Царском. Все эти церемонии, камердинеры, позолота в сортирах… Оно и можно было понять – прямо из деревни и во дворец. Слишком большой шок для психики.

– Ты же вроде хорошо поешь? – наобум ляпнул я.

– Об чем ты, Гришенька? – удивилась жена.

– Царь с царицей чувствительные особы, даже слезливые. Будешь по вечерам приходить к ним, вышивать и петь песни. Какие знаешь?

Парашка перекрестила рот:

– Ах ты доля, моя… По пыльной дороге телега несется… Много всяких знаю.

– Вот, еще одну запиши…

Надо было удивить Никсу с Алекс, еще крепче привязать к себе. Я решил подарить этому миру «Течёт река Волга». Благо моя мама любила творчество Зыкиной – эта песня часто звучала у нас дома.

– Что ты, батюшка, неграмотная я!

Я выругался.

– А Димка?

– Так работал он, не до учебы… Вот Матрена к дьячку ходила в воскресную школу. Разумеет буквы-то.

Позвали старшую дочь, я написал слова, напел песню как мог. У Матрены оказался отличный музыкальный слух, она смогла с первого раза повторить. Вывела – любо-дорого. Тонким, пронзительным голоском:

 
…Здесь мой причал, и здесь мои друзья,
Все, без чего на свете жить нельзя.
С далеких плесов в звездной тишине
Другой мальчишка подпевает мне…
 

– Откель ты, батюшка, такие душевные песни ведаешь? – семья дружно на меня насела.

– Долго странствовал по свету. Слыхал и запомнил.

Я почесал бороду – как же она меня достала! Мочалка бесконечно собирала разную грязь и крошки, кожа зудела…

– Димку тако ж обучите песне… – я погрозил семье пальцем. – Чтобы подпевал. Ясно?

Парашка с Матреной дружно кивнули.

* * *

В путь-дорогу собирались всем миром. К поезду до Варшавы прицепили персональный вагон, в нем сделали тайник для тифлисских денег. Со мной ехал вызванный телеграммой из Москвы Щекин. От юристов – взял Варженевского. Он будет готовить и подписывать все договоры на предприятия, которые я собирался купить. А приобрести я планировал многое. Доставлять должен будет все в Россию капитан. Благо у него была своя транспортная компания. Его я тоже потянул с собой в Европу. Естественно, ехала вся охрана – боевики и Дрюня с Леной. На хозяйстве оставались Лохтина и боцман.

Перцов попытался всунуть в нашу делегацию репортера, но я быстро пресек эту инициативу. Освещать визит по европейским странам – не планировалось. Тем не менее я озаботился бумагой от старшего Извольского насчет содействия наших дипломатических миссий в Германии, Франции и Англии. Всякое может случиться.

Получилось собрать почти четыре миллиона рублей. Вернулись поляковские деньги, Щекин наладил работу Центрального Русского банка. Продажи настолок вышли на рекордный уровень, да и газета начала приносить уже по пятьдесят тысяч рублей в месяц. Плюс виттевские деньги, плюс тифлисские. Мобилизовал все финансы, даже заложил тайком у евреев бриллиант царицы. Авось не узнает.

Дабы не терять зря времени, начал в дороге изучать вопрос с военно-морским флотом.

Палицын передал мне некоторые документы, карты же открыто продавались в магазинах – ими я тоже запасся изрядно.

После Цусимы российское общество и царь начали очень трепетно относиться к делам флота. Морское министерство получало ассигнования по щелчку пальцев, адмиралам отвесили знатного пинка. Закладывали новые корабли, перенимали лучшие западные технологии…

Но к началу Первой мировой войны ситуация все равно складывалась бедовая. Балтийский флот при всех усилиях мог наскрести лишь четыре линкора-дредноута. «Полтава» и «Петропавловск» плюс «Севастополь» и «Гангут». Еще четыре по планам должны вступить в строй в 1915 году, но не вступят. Немцы по разведданным за пять лет наклепают четырнадцать (!) линкоров. Да, они в основном создаются против английского Гранд Флита, но Кильский канал позволял легко, всего за день-два, перебросить их Северного моря в Балтийское. Вот такая вилка Антанте.

Четыре эскадренных броненосца типа «Евстафий» и «Андрей Первозванный» мы отбрасываем. Они немецким дредноутам не конкуренты. Что остается? Всякое старье. «Рюрики», «Баяны», «Громобои», «Олеги» да «Богатыри». Ну еще «Новик». Этот современный, быстрый, но погоды, разумеется, не делал.

А что у немцев? Я полистал документы, прикинул… Против четырех отечественных броненосцев – двадцать немецких! Разница по легким бронепалубным крейсерам в шесть раз! На один наш – почти семь германских. По миноносцам ситуация еще хуже. Тевтоны к началу войны выпустят их больше двух сотен!

Да… линейные сражения нам не светят ни при каком раскладе. Раскатают в тонкий блин.

Я поразмышлял насчет подводных лодок. Тут можно было кое-что предпринять. Эту вундервафлю ни союзники, ни будущие противники еще не распробовали. Но для массового производства нужна была сварка, новые двигатели, аккумуляторы. Ну и торпеды. Те, что сейчас стояли на вооружении – детский смех. Да и время погружения тоже не радовало.

А какие задачи предстояло решить флоту? Я посмотрел на карту. Ну защита столицы. Тут все ясно и понятно. С началом войны флот накидает у входа в Финский залив мин, прикроет их наличными линкорами – поди протраль. Даже если немцы, теряя корабли, прорвутся, то что делать со Свеаборгской крепостью и крепостью Петра Великого? Там дальнобойная артиллерия, она надежно прикрывает Гельсингфорс и Ревель соответственно. Наконец, есть и Кронштадт.

Нет, тевтоны не дураки, не полезут. Максимум, что они могу сделать – попытаются захватить Моонзунд. Там нужно кровь из носу делать полноценную военно-морскую базу, чтобы линкоры могли заходить в бухты. А это углубление дна.

Получается – куда ни кинь, везде клин. Не давать деньги на флот – нельзя. У российского общества, и особенно у царя, на этот счет болезненный пунктик. Но потратив – ничего особенного не получишь. Максимум – пиратские наскоки на шведские перевозки немцев с мгновенной ретирадой под защиту минных полей. Боевая ценность таких операций – околонулевая.

Как ни упирайся, флот будет большей частью торчать без дела в Финском заливе, матросы разлагаться и вникать в учение Маркса, которое верное, потому что правильное. А правильное, потому что всесильное. Что же потом удивляться, что балтийские матросы станут одной из движущих сил революции? Флот должен воевать! А не может.

Я так и эдак вертел ситуацию и не видел выхода. Пока мой взгляд не уткнулся в змейку Кильского канала. Ага… вот где зарыт золотой ключик к дверке от этого мирового кукольного театра… Да! В этом направлении можно поработать. Я еще попытался проанализировать ситуацию с черноморским флотом, там тоже планировалось строить линкоры, но глаза слипались, и под убаюкивающий стук колес, ко мне пришел греческий бог Морфей.

* * *

В Варшаве решили остановиться на день, подышать польским воздухом, посмотреть, чем живут западные губернии. Варженевский-Питерский заранее упредил родню, нас встретил его кузен или племянник, я не разобрался в хитросплетениях его генеалогии. Работал Варженевский-Варшавский в городской управе инженером и с гордостью показывал любимый город.

– Если начинать с вокзалов, панове, то отсюда идут дороги на Петербург, вы по ней и приехали, на Вену, Берлин, Львов, Бреслау, Торн и еще несколько поменьше. Город очень расцвел при губернаторе Старынкиевиче – упорядочены кладбища, английскими инженерами построены водопровод, канализация. Три года тому назад пущена электростанция, введено электрическое освещение, а с будущего года и трамвай.

Показал он и Королевский замок, и Старе Място, после которого мы вышли на Саксонскую площадь с громадным православным собором Александра Невского. Чуть в сторонке, под сенью деревьев, стоял обелиск в форме тяжеловесной гранитной призмы с надписью «Полякам, погибшим в 1830 году за верность своему Монарху».

Варженевский-местный объяснил, что воздвигнуто сие по приказу императора Николая I после восстания 1830 года. Польша до него имела прав куда больше, чем Финляндия ныне – сейм, Сенат, конституцию со свободами, администрацию исключительно из поляков и только на польском языке и даже собственную армию. Но слишком сильно застила глаза «Польша в границах 1772 года», да и без французских и английских козней не обошлось. Восставшие потребовали от офицеров польской армии немедленно встать «за нашу и вашу свободу», то есть отказаться от присяги русскому императору, кто не вставал – в ходе демократизации убивали. Однако нашлись шестеро генералов-поляков, которые предпочли смерть – вот им и памятник.

А собор построили совсем недавно, лет семь тому назад, и до сих пор украшали.

– Григорий Ефимович, а ты знаешь, что отец Иоанн про сей собор говорил? – шепнул мне на ухо капитан, пока наш гид рассказывал про архитектора Бенуа и художника Васнецова.

Я склонил ухо к правому плечу. Мы же вроде как наследники Иоанна Кронштадтского, так что мне такие вещи знать даже очень надо.

– Будто бы он предрек, что постройка оного принесет несчастье обоим народам. Разрушится сила России и Польша отойдет. А коли храм будет разрушен, то такая же беда постигнет и Польшу.

– Разрушен? – я удивленно вытаращился на Стольникова. – Эдакая красотища? Кем?

Тут же коммунистов не было, соборы не взрывали…[1]Наверное, во Вторую мировую, когда от Варшавы только руины и остались… Эх, жаль, я по Европе в двадцать первом веке поездить не успел, сравнить не с чем, да и знаний маловато.

Дрюня всю экскурсию смотрел больше по сторонам. И я его понять могу – среди славянок польки, наверное, самые красивые. Плюс европейский шик, который тут стоил подешевле, чем в Питере и Москве, – во-первых, ближе, а во-вторых контрабанда.

Под конец наш чичероне улучил момент и тихо сказал мне, что его просили устроить встречу Романа Дмовского с руководством «не-бесников». Я в здешних раскладах не силен, и Варженевский-Варшавский поспешил добавить, что это глава эндеции.

Эндеции? Ну конечно же! Вот сразу все ясно стало! Видимо, выражение скепсиса на моей роже не спрятала даже бородища, и мне объяснили, что эндеция – это сокращенное наименование национально-демократической партии, а эндеки – ее члены, ну как эсеры или эсдеки. И что этих самых эндеков в последней Думе было что-то около сорока человек. А раз так – то обязательно надо встречаться.

Через полчаса мы усаживались за столы в ресторации на Маршалковской, еще через минут пятнадцать прибыли эндеки. Роман Дмовский – невысокий, с гладко зачесанными волосами, и Ян Поплавский, вылитый доктор Чехов – усы, бородка, пенсне.

После суеты с заказом Дмовский сразу взял быка за рога и начал с представления партии.

– Мы, эндеки, стоим за сотрудничество с русской короной, но не встречаем понимания со стороны русской бюрократии. В основном из-за нашего стремления к развитию языка польского.

Обычное дело – столкновение государственного с национальным. На этих граблях Российская империя топталась старательно, то отпуская вожжи, то вновь начиная русификацию. Причем не только в Польше.

– Мы отбросили идеи утопизма и социализма и поддерживали власть в ходе событий последних лет. Сейчас мы желаем большей автономии культурной и политичной, но после роспуска Думы наши позиции в следующей каденции будут слабее.

Ага, вот в чем дело, союзников ищут. Но почему бы и нет, надо только кое-что уточнить.

– Поддерживали это хорошо, – я огладил бороду, – так понимаю, вы против бомбистов и прочих смутьянов?

– Так, пан Григорий, так. Мы предпочитаем прагматизм политичный, развитие хозяйства и образования народовего.

– Коли так, то нам по пути. Тоже думаю, что деток нужно учить родному языку. И русскому обязательно.

Дмовский склонил голову, то же сделал и Поплавский, но скривился и потер горло. Он вообще говорил с хрипотцой, наверное, простужен.

– Еще у нас есть Национальный рабочий союз, чтобы рабочие не подпадали под влияние социалистов радикальных.

– Тоже доброе дело. Мы, «небесники», заняты почти тем же.

– Да, про ваши колонии и общины наслышан. И про веротерпимость.

Я важно покивал, черпнул ложку заказанного barszcz czerwony и обломался – несмотря на знакомое название, подкисленная красная жидкость борщом не была. «Это знак тебе, Григорий, – пафосно подумал я, – поляки не всегда то, чем кажутся». Впрочем, с добавлением в жидкость поданных отдельно вареничков-«ушек» суп оказался вполне съедобен.

* * *

Пригороды Лодзи встретили нас лесом фабричных труб. «Польский Манчестер» дымил на всю Европу и часть Азии, куда расходились здешние ситцы и сукна. Пролетарский город, неслучайно самые мощные выступления два года назад как раз тут происходили. Именно здесь я не разумом понял, а просто «почуял» – нельзя отдавать Польшу. Большой промышленный регион, от которого экономике империи много пользы, без польского угля на одном Донбассе ой как трудно будет. Все эти разговоры про самоопределение, «пусть поляки валят на все четыре стороны», ну и классическое ельцинское «берите суверенитета сколько унесете» (а тут такие мысли тоже бродят в головах интеллигенции) – это разговоры для «бедных». В первую очередь «бедных» мозгами. «Отпустив» Польшу, мы потеряем огромный промышленный потенциал, который тут же начнет работать на врагов. А друзей мы тут не получим. Ни при каком раскладе. Куда ни целуй поляков – везде задница. Уже через пару лет никто не оценит дарованную свободу, будь такая предоставлена. И буфером между нами и Европой эта страна не станет – тут же начнут предлагать немцам и К^о«освободительный» поход на восток.

В буфете станции Лодзь к нашей компании подсели два поляка, представились Болеславом и Каролем, даже мандат предъявили, от Польской социалистической партии. А неплохо у них дело поставлено – отследили отправление из Варшавы, упредили, перехватили… Дрюня вон сразу напрягся, как они появились, Распопов с Ароновым – тоже. Я потом спросил: чего это они?

– А ты что, сам не видел, что их четверо страховали? Причем двое точно с оружием.

Так что мои боевики возможный теракт подозревали, но нет – поляки вежливо расспросили о наших намерениях, о паре пунктов из программы, сами кое-что рассказали. Болек слушал ответы благожелательно, а вот Кароль все время саркастически кривился и даже в какой-то момент пробурчал: «Гапоновщина». Я-то не услышал, с другой стороны стола сидел – Илья уловил и после рассказал. Ну да ладно, мне с польскими социалистами детей не крестить, нам больше по пути с эндеками. А вот террористов пана Пилсудского надо бы как-то к ногтю привести…

И тут меня тряхануло! Я же читал про Безданское ограбление – это была единственная акция, в которой засветился Пилсудский. Не один, конечно, жену на дело взял и десятка два подельников. Из этих «товарищей по борьбе» потом то ли три, то ли четыре премьер-министра Польши вышло. Ну, это не считая самого начельника панства, то есть главы государства. Ух бы им крылышки подрезать! А что, бог троицу любит – денежки из Фонарного переулка у нас, на тех, что из Тифлисского казначейства, мы едем, еще бы пана Юзефа обнести… Тем более что случится ограбление еще нескоро, через год, а я за то время подробности вспомню и успею подготовиться.

Или не соваться самому? Мы тут уже миллионами ворочаем, что нам какие-то двести тысяч? Аккуратно, не светясь, сдать детали Столыпину, он министр внутренних дел, пусть у него голова болит… Ладно, будет день – будет пища, посмотрим.

На границе к нам в вагон сразу зашел жандармский чин, вежливо представился, сообщил, что ему из Петербурга предписано обеспечить наш переход. Потому никаких треволнений насчет тайника – быстренько проштамповали паспорта и передали из рук в руки немецкой пограничной страже или как она там называется. Причем немцам тоже шепнули, кто едет, отнеслись со всем уважением. Ну вот и славно, из Германии деньги по европейским банкам растащить куда легче будет.

* * *

В Берлин поезд пришел на Силезский вокзал, где мы оставили вагон и отправились в гостиницу. Минимум три дня в городе, в купе тесновато будет, да и привести себя в порядок после дороги всяко лучше в большой ванной, нежели в маленьком железнодорожном умывальничке.

До сего дня за границей из всей компании бывали только Варженевский да капитан, причем Стольников видел преимущественно порт и околопортовые кварталы. А Сергей Алексеевич пару раз добирался до Баден-Бадена и в Берлине тоже бывал, он-то нас и просвещал по мере возможностей.

Мужики мои сибирские, да и остальные тоже, без малого рты пораскрывали – Европа-с! Прямо ария Лыкова из «Царской невесты» – иное все, и люди, и земля. Немцы, ордунг, чистота. «Во всём у них порядок образцовый, терпение, досужество в работах и рвенье неусыпное к трудам». Зуб даю, Римский-Корсаков, когда писал, в виду имел как раз современную Германию.

Вот все вроде бы в Петербурге жили, трамваи видели – а все равно не то. Иной раз на Невском такого персонажа встретишь, как из помойки достали. А тут – нет, даже нищие одеты прилично. Сильно богаче страна, и какого хрена им не сидится, чего в драку лезут? Ведь раскатают их всем миром и нынешнее благополучие будет вспоминаться как золотой век. Еще бы, при инфляции в тысячу процентов.

– Ну что? Гуляем? – я повернулся к своим спутникам. – Даю день полного роздыха.

Рейхстаг и Бранденбургские ворота, памятники аллеи Победы и Шарлоттенбург – посмотрели все, что могли. Съели по сосиске с красной капустой, выпили замечательного баварского темного. Зачем-то поперлись в подземку. Смазали все впечатление от имперского Берлина – дымящие поезда, сажа, толпы народу…

Вечером, когда мы вернулись в гостиницу, портье передал мне конверт и сообщил, что его оставили sehr wichtige Herren – очень важные господа. Внутри была записка: тоном, не допускающим возражений, мне предписывалось ожидать ровно в полдень сопровождающего, который доставит меня на беседу к весьма высокопоставленной особе. Варженевский и Дрюня, по моей просьбе, расспросили портье поподробнее и выяснили, что конверт доставил не почтальон, не курьер и даже не полицейский – чиновник Министерства иностранных дел в сопровождении гвардейского офицера.

Ну вот… Пришла пора познакомиться с основными «игроками».

Глава 8

Утром я поднял всех ни свет ни заря. До полудня было полно времени – пора было избавляться от тифлисских денег. Они буквально «оттягивали руки» – достав из тайника в вагоне, так и таскали их с собой в чемоданах с двойным дном.

– Ох и резв ты, Григорий Ефимович… – простонал Распопов, протирая глаза.

Видать, без меня еще добавили в номере. Я заметил пустую бутылку шнапса, которая стояла под столом. Нет, ничего у русских за сто лет не поменялось. Как пьют – емкость сразу убирают, дабы в спорах не проломить в запале голову собутыльнику.

– Прям лучишься, – согласился с Распоповым шурин.

А как не лучиться? Елена пришла ко мне в номер сразу, как все разошлись, там же и осталась на всю ночь. «Заездила» меня по самое не могу. Но сначала пришлось выслушать ее восторги по поводу Берлина в частности и Германии в целом. Ах, как у них тут все ладно устроено, порядок, свобода, даже метро есть. И воздух, воздух даже другой! Осанну «цивилизованной Европе» пришлось затыкать поцелуем и задиранием подола платья.

– Помолился, вот и сошла на меня благодать… – Я пнул пустую бутылку, – А вы, безбожники, грешите все, когда последний раз в церкви были?

Ответом мне стали два виноватых взгляда.

– Где ж мы тут православный храм найдем… – вздохнул Николай.

– Вставайте, бездельники! Уж найдем как-нибудь, но для начала пойдем в банк Полякова. Надо до двенадцати обернуться.

Пока ждал, когда все приведут себя в порядок – изучил толстый адресный справочник у портье. Поляков очень неплохо так обосновался в Берлине. С размахом.

Всей дружной компаний мы отправились в район Панков, где в свое время снимали дом Штирлица. Ветер шумел в высоких липах, горожане спешили по своим делам.

Управляющий Полякова – старый немец с бакенбардами и в круглых очках – уже ждал нас. Фон Шольц мигом провел меня с Гришей в хранилище, я выгрузил деньги в персональную ячейку. Запер на два ключа, оба отдал Щекину:

– Начинай регистрацию отделения ЦРБ в Берлине – фон Шольц тебе поможет. Как все закончишь, снимешь под банк здание с подвалом, тако ж сделаешь в нем хранилище. Перетащишь туда все эти рубли… – я кивнул на ячейку, которую мы только что заперли. – Деньги внесешь в уставной капитал, наймешь аудитора, который подтвердит. В их обеспечение сможешь давать кредиты в марках. Мне первому и дашь.

– Изумительная схема. – Щекин прям подскакивал от восторга. – Кто же придумал так ловко «отбелить» деньги?

– Есть умные люди, – ушел я от ответа.

– Неужто Поляков? – управляющий все никак не мог успокоиться. – Вот ведь голова!

Ага! Так бы я и рассказал Полякову, что везу рубли с экса в Европу. Он бы первым меня сдал властям и посчитался сразу за все.

Щекин и Ворожевский остались оформлять документы у фон Шольца, Елене я выдал денег пройтись по магазинам. Вернуться к отелю успели вовремя, только собрался отпустить «боевиков» в гаштет под забавным названием «Zum Bierstubchen am Glockenspiel» – «У пивнушки под колокольным звоном», – как подъехало ландо аж с двумя гвардейскими офицерами и звероватого вида фельдфебелем на облучке.

* * *

Привезли меня не куда-нибудь, а в резиденцию Гогенцоллернов на острове Шпрееинзель. Быстрым шагом провели по анфиладам роскошных залов – Царское Село отдыхает, – оставили ждать в картинной галерее. Многочисленные кайзеры и курфюрсты, а также их разнообразная родня высокомерно смотрели на меня с полотен.

Одни портреты, хоть бы пейзажик какой втиснули. Или натюрморт. Но нет. Имперский стиль во всем его величии.

Ждать пришлось долго. И зачем так гнали? Я изучил все картины, поразглядывал в окно фонтаны дворца во дворе. Чуть не рассмеялся, вспомнив местную легенду. По ней взгляд Нептуна в Дворцовом фонтане, подаренном кайзеру Вильгельму II городом, был направлен на окна королевской спальни. И это чрезвычайно нервировало императрицу Августу Викторию. Мол, подглядывает за постельными утехами кайзеров. Она даже приказала развернуть фонтан на сто восемьдесят градусов. Интересно, помогло это наладить интимную жизнь? Вильгельм-то не сказать, чтобы очень здоровый…

По другой легенде, в Королевском дворце обитало известное привидение династии Гогенцоллернов – «Белая женщина», которая своим появлением за три дня до смерти члена монаршей семьи извещала об этом трагическом событии. Впервые привидение появилось в семнадцатом веке, позднее в 1840 и 1850 годах. Говорили, что и перед советской бомбардировкой 1945 года призрак тоже бродил по местным залам.

Наконец, зашел церемониймейстер, стукнул посохом. Что-то торжественно рявкнул – я не разобрал что. В галерее появилась целая толпа разряженных придворных. Впереди, гордо уставив в потолок кончики тараканьих усов, шел император. Да-а, английская кровь, прицепить ему бородку – не отличить что от Николая, что от Георга. Кузены, чо. От русского царя кайзера отличала сухая рука, которую он прятал за спиной, да повадки – ни разу не мямля. Стальной мужик. Вильгельм остановился, оглядел меня и выдал в пространство:

– Gut, gut. Es ist ein russischer Geist zu spüren. Jetzt verstehe ich Nikolaus![2]

Я понял с пятого на десятое, Вильгельм же с удовольствием разглядывал мой необычный наряд. Круглые темные очки, посох, большой серебряный крест поверх черной шелковой куртки.

– Чай не в зоосаду, чтоб меня как слона разглядывали, – громко, по-русски произнес я, ничего не стесняясь.

К Вильгельму наклонился пухлый статский чиновник с залысинами на круглой голове. Начал переводить на ухо.

– Я, я, – кивнул кайзер, поприветствовал меня через переводчика: – Добро пожаловать в Königliches Schloss! Друзья моего кузена – мои друзья.

Оно и ясно. Несмотря на то, что мы уже несколько лет как строим союз с Антантой, Германия не воспринимает его всерьез. Авторитет России подорван Русско-японской войной, престиж династии тоже не на высоком уровне. «Младший партнер» и «куда они от нас денутся», особенно если учесть, что большая часть денег царской семьи сейчас хранится в Берлине. Кстати, во многом благодаря Полякову.

Я попросил приватной аудиенции, и она мне была дадена. Никого, кроме переводчика, на ней не было – говорили обо всем и ни о чем. О единстве германской нации. Которая превыше всего. О здоровье царской семьи. Кайзер сильно интересовался, как удалось вылечить Алексея. Что царевича я не вылечил, а просто облегчил его состояние – говорить не стал. Намекнул на горние силы, мощь русской молитвы. Ну и на тибетские практики, которых нахватался в Сибири. Этот поворот заинтересовал Вильгельма, он начал вдаваться в подробности. Я уклонялся от конкретики как мог, но затем посоветовал обратить внимание на иглоукалывание. При этом скосил глаза на сухую руку Гогенцоллерна.

Подействовало. Кайзер задумался, кивнул переводчику. Тот быстро что-то записал на бумаге.

Я понял, что пришло подходящее время, подсунул Вильгельму прошение, составленное на немецком фон Шольцем.

– Что это?

– Был я тут намедни в Берлинской обсерватории…

– Вы увлекаетесь астрономией? – удивился кайзер.

– На звезды люблю смотреть… – Я снял очки, посмотрел в глаза Вильгельму. – Божье творение меня восхищает!

– И что же?

– Хочу выделывать на Руси таковые приборы – телескопы, да прочее для ученых. Дабы народ был ближе к Богу, разглядывая горнее.

Переводчику пришлось тяжко. Но справился.

– И что же именно вы хотите? – кайзер все еще пребывал в недоумении.

– Да завод купить в Германии. Целиком, телескопы энти делать.

Никакие звезды меня особо не интересовали. А волновало, как русские офицеры будут разглядывать немецкие позиции в бинокли и стереотрубы, которые в Российской империи банально не производятся. Все есть. Заводы винтовок в Туле и Сестрорецке, пушки свои делаем, Соколов на орудийном заводе Платонова клепает пулеметы Максима по лицензии. Все это масштабируется, лишь бы были деньги. И они будут. А вот своей оптики нормальной у страны нет. Надо озаботиться.

Император шевельнул знаменитыми усами, пришлось внутренне собраться, уж больно смешно это выглядело. Вот же мода – неужели он не понимает, что выглядит дурацки? Хотя о чем это я… Стоит посмотреть в зеркало, чтобы увидеть собственную растрепанную бородищу и полубезумные глаза. А зеркал тут много.

– Ну что же, рад, что у моего кузена такой молитвенник, не чуждый веяниям науки, – прищурился на меня кайзер, позвонил в колокольчик. Зашли адъютанты.

Меня даром что не подхватили под руки и довольно быстро выставили из дворца. Ни фига себе, сходил на аудиенцию, хорошо хоть пинка под зад не дали.

Весь день до вечера я размышлял: «И как это понимать?», пытаясь разобраться, а не слишком ли я зарвался. А то вдруг я наломал дров в международной политике и теперь кирдык – одно дело Аликс с Ники мозги пудрить, и совсем другое Вилли нашему Гогенцоллерну.

Так я и самокопался часа два-три, пока снизу не доложили, что меня ожидают. Хотел было послать всех подальше, потому как никого не ждал, но выбор был невелик – либо так и перебирать события, либо отвлечься. Так что позвал Елену переводить и вниз.

Рослый малый лет сорока, с веселыми глазами, тяжелым подбородком и гладким пробором ровно посередине головы поднялся мне навстречу с дивана в вестибюле и доброжелательно представился, глядя на меня сверху:

– Макс цу Фюрстенберг, – поочередно поклонился он мне и Лене.

Не помню, кто говорил, что истинный аристократ со всеми общается на равных – вот как раз такой случай.

– Кайзер поручил мне составить вам компанию на время пребывания в Берлине, развлечь. Он также передал, что срочное завершение аудиенции было вызвано неотложными государственными делами.

Ну хоть так. Лена, запинаясь, переводила, означенный Макс стрелял на нее глазами, пытаясь понять, кто она такая и какие нас отношения связывают. Уговорились прокатиться по городу, а потом поужинать. Под конец Макс малость замялся и спросил, не будут ли дорогие гости возражать, если его тоже будет сопровождать дама.

Видать, не жена, но нам-то что за дело? Согласились, этот «цу» сразу повеселел и доверительно шепнул Лене, что его подруга тоже знает русский. Набрал номер от портье, замершего в почтительном ужасе, бросил в трубку пару слов и пригласил нас в коляску.

Где-то в центре экипаж остановился, и к нашей компании присоединился четвертый персонаж. Молодая дама с веером и прогулочным зонтиком.

Пассия Фюрстенберга оказалась фигуристой блондинкой в муаровом платье, скрывавшей лицо под вуалеткой. Я пригляделся, женщина заметила мое внимание, улыбнулась. Ну же… Гюльчетай, покажи личико!

Макс представил нас. Анна Леопольдовна Чернышева.

– Русская?? – удивился я.

– Да, мой прадедушка, генерал-майор князь Александр Иванович Чернышев в 1813 году брал Берлин.

Вот это номер!

– У него был роман в столице, с немкой, моей прабабушкой… – Анна замялась. – Родился отец. Семья дедушки не приняла бастарда, он жил и воспитывался в немецкой семье. В России никогда не был.

Чернышева подняла вуалетку, на нас глянули зелёные глубокие глаза. Будто в омут нырнул. На лице отражается сила характера. Хороша! Породистый нос, тонкие губы… Лена, завидев мою реакцию, наступила мне на ногу.

– Дай Бог, побываешь на Родине дедушки, – произнес я. – Буду молиться о том.

Катались по Унтер-дер-Линден, где же еще? Макс, как культурный человек, предложил отправиться на Музейный остров, посмотреть коллекции античного искусства. Но где Распутин, а где Древняя Греция? Пришлось в рамках выбранной роли воротить нос и ехать в Тиргартен.

Аллеи, статуи, публика фланирует… красота. Дамы отправились пудрить носики, а Макс показывал мне аллею, уставленную памятниками. Ткнет в рыцаря с мечом: «Отто дер Цвайтер фон Бранденбург!», я ему: «Кайзер?», он мне: «Найн, маркграф дер Бранденбург», ткнет в чувака с посохом и в треуголке: «Фридрих Вильхельм дер Дритте!» – «Маркграф?» – «Найн, кениг фон Пройсен унд курфюрст фон Бранденбург!» и еще что-то по-немецки. Обстоятельно поговорили – там этих кенигов-маркграфов штук пятьдесят понатыкано. А тут и дамы подоспели, причем Макс с Анной перемигнулся, и они ловко так поменялись парами – Чернышева меня подхватила, а Макс – Елену. И обратно по аллее, в нескольких шагах друг от друга.

Анечка тут же начала расспрашивать меня о царице, что да как. А на меня нашло, и я прям в лоб спросил:

– А Макс тебе кто?

Чернышева запнулась, покраснела малость и после паузы выдала:

– Друг.

– Сердешный?

Тут уж она надолго замолчала. А потом, видимо, решила, что терять нечего, все равно на виду всего Берлина с сибирским мужиком фланирует, и пустилась в объяснения:

– Да. Он хороший. Очень старая семья, настоящий фюрст, князь то есть.

– Богатый, небось? Поместий много?

Терять уже нечего, Чернышева фактически признала, что любовница, так что стала нахваливать Макса, и по всему выходило, что цу Фюрстенберг непрост, ой как непрост. Одно имя чего стоит – Максимилиан Эгон Кристиан Карл Алоиз Эмиль и еще что-то, и такой же лес титулов, фон, дер и цу. И что землевладелец первейший – имения в Австрии, Венгрии, Вюртемберге, Бадене и Пруссии, причем в трех последних владения такие, что он там в ихней палате херров заседал, а в Прусском парламенте даже был вторым лицом. И что бывший кавалергард. И что… тут Аня чуть было не замолчала, но сгорел сарай – гори и хата! Прямо сказала, что Макс – друг Вильгельма.

Да уж. Я-то думал, ну там чиновник какой, по иностранным делам много аристократов служит, а тут вона как. Что сказать, уважили немцы, молитвеннику русского царя дали в гиды друга германского императора. Как там, «базар держать людей в уровень посылают».

Не дожидаясь темноты, отправились ужинать. Что там за ресторан был, что ели, не запомнил, разговор уж больно интересный пошел. Барышни переводили, а я фоном думал, что простота нравов необычайная, у нас, небось, такие вопросы за тремя кольцами охраны обсуждают, в особо защищенных помещениях, с глушилками и прочим. А тут – вербуй Чернышеву и качай информацию прямо из дворца кайзера. Надо, кстати, это кое-кому по возвращении в Россию подсказать. Теперь у меня даже есть кому закинуть…

Слушал я, слушал все эти подводки, а потом бухнул напрямую:

– А что, господин хороший, как думаете, продадут мне завод?..

Макс даже бровью не повел. Дожевал, вином запил и, глядя мне в глаза, сказал:

– Понимаете, либе Грегор, одно дело продать союзнику или дружественной державе, а другое – частному лицу.

– Так мне большой, как державе, не нать. Мне маленький, чтобы простые телескопы для народа делать. Это ж не только союзникам можно?

Пусть маленький, я же с наших не слезу, пока они производство не развернут в несколько раз.

И пока я это представлял, Макс разговор от союзников и дружественных держав вывернул на мировую политику. Вернее, на Балканский вопрос – что там Россия забыла?

– Так православные же, единоверцы наши.

– А босняки? Они ведь мусульмане, какое дело России до Боснии?

А действительно, что нам Босния? Я задумался. Австрияки и так ее оккупировали, не сегодня-завтра аннексируют, что вызовет немалые проблемы у русской дипломатии. Да, сербы будут недовольны, но сколько от них толку? Да и мы им помочь через все Балканы не сможем. Да и передерутся они там все лет через пять. В чистом виде токсичный актив. Адский котел, все всех готовы поубивать. Вон, Македония – там вообще резня нон-стоп, нынешние бомбы не зря «македонками» зовутся, да и «стрельба по-македонски» от того же корня. Чего там еще хотели выцыганить в боснийском кризисе, согласие Австрии на Проливы вроде бы? Так не дадут нам Проливы, как ни интригуй.

– Вы знаете, либе Грегор, кайзер очень серьезно относится к единству германской нации и, безусловно, поддержит интересы наших австрийских братьев на Балканах.

– Не знаю, как там господа в Петербурге, я вам по-простому скажу. Торговлишки нашей в Боснии нет, пусть Австрия басурман забирает!

– Так ведь Сербия протестовать будет, а следом русский кайзер!

– Ясное дело, будет. В Боснии этой, небось, вдоль границы сербов живет несчетно.

Макс подумал и кивнул.

– Да, восточные районы почти полностью сербские.

– Ну так и отдать их Сербии! Австрии мороки меньше, сербам радости больше, все довольны, воевать не за что.

Дамы уже давно замерли и только губами шевелили, когда переводили. Гроссе айропиеше политик!

– Интересный ход, – задумался Макс. – Полагаю, что Германия и Россия много могли бы сделать вместе. Если бы вы могли донести эти мысли до русского царя…

Рвет подметки прямо на ходу. Нет, этот «цу» явно не только друг кайзера…

– Немцам с русскими дружить надо. Никто такую силу не сборет.

– А как же владычица морей? – иронически спросил Фюрстенберг.

– Владычить хорошо, да только хлеб на море не растет.

Он только молча качнул головой.

– Ну? Договорились? – я допил вино в бокале. – Вы мне завод, а я поговорю с помазанником.

Фюрстенберг поморщился от такой дубовой прямоты, но кивнул:

– Гут. От нас будет бумага на завод Карла Цейса. Можете встречаться с директорами.

Вот и ладненько!

Довезли нас обратно, раскланялись, Лена только в номере отмерла немного. Н-да, надо языки учить, хоть ты тресни. Английский я еще с университета знаю, ну, прочесть, понять и объясниться смогу, а вот немецкий с французским – хенде хох и шерше ля фам. А выучишь языки – прощай, образ дремучего мужика. Или на Божье откровение свалить? Ой, Гриня, что-то ты берега теряешь…

Оказалось – нет, не теряю. Утром не то что портье, сам хозяин гостиницы пришел, кланяясь, сообщить, что до меня курьер – орел в аксельбантах доставил пакет «херру Распутину в собственные руки». Простенький такой пакет, с императорским вензелем. И бумажкой внутри типа «Подателю сего выдать оптический завод, одна штука» с подписью Вильгельма.

Неплохой обмен – ненужную Боснию на очень нужный завод.

* * *

Сам Карл Цейс уже давно как умер – общаться с его наследниками и директорами в Оберкохен я отправил Щекина и Варженевского. Объяснил, что мне нужно (станки, технологии и мастера в аренду на год-другой), обозначил финансовые лимиты.

Сам же отправился к «Швабу» – в лучший ювелирный магазин Берлина. Там не торгуясь купил красивое бриллиантовое колье. И с «боевиками» отправил к Анне. Благо запомнил адрес дома, где мы ее подбирали во время нашей прогулки. В футляр вложил бумажку со своими координатами в Питере. Глядишь, и протянется ниточка в Берлин. Сначала переписываемся, потом еще подарков отправлю, вот уже у нас и свой «агент влияния» появится.

Не дожидаясь юристов – они должны будут присоединиться к нам во Франции, – сели на вечерний парижский поезд.

Пока катились в «город греха», думал, как поломать в Европе восприятие мужика и лапотника. Я-то у них нечто вроде говорящего медведя, курьез, ошибка природы. Пальцем потыкать набегут, а серьезные разговоры с кем говорить? Советский Союз как партнера начали воспринимать только со Второй мировой, но не затевать же тут всеевропейскую драку ради того, чтобы на меня серьезно смотрели? Ее и без меня начнут скоро. Н-да. Страна моя мир все больше военными эскападами удивляла – то Японии какой продует, то, наоборот, Германию заломает. Из мирного разве что Гагарин. Гагарин… Полет… Да какой там космос, на нынешних аэропланах хотя бы сто километров пролететь… Сто километров…

А это мысль. Нет, это даже идея!

Стольников посмотрел на меня, как на идиота, когда я вломился к нему в купе с вопросом: какой ширины Ла-Манш? Но почесал в затылке и выдал, что в самом узком месте, которое Па-де-Кале, всего двадцать миль. И никто из соратников не слышал, чтобы пролив пересекали на самолетах.

Так, нашими деньгами… тридцать пять – сорок километров! Ни о чем, полчаса-час полета. Ага, «ни о чем». А нынешние этажерки такое выдержат? Движок-то способен отработать час, не накрывшись? А то вместо полета к богу – бултых, и поминай, как звали. Впрочем, это не проблема – сделать непродуваемый жилет, набить пробкой… внизу с шагом в три-четыре мили расставить лодки. Да и между Дувром и Кале, поди, оживленно – имеет смысл рискнуть. Кто там у французов аэропланы и моторы делает? Ньюпоры-фарманы и еще какие-то были, на них наши в Мировую и Гражданскую летали. Моторы вроде бы «Гном». Ладно, найдем. Обязательно найдем!

Глава 9

Что Франция сильно отличается от Германии, стало ясно уже на вокзале. К нашему вагону рванула шумная толпа журналистов, засверкали вспышки фотоаппаратов, посыпались быстрые вопросы на ломаном русском. Я начал было отвечать, но «акулы пера» быстро потеряли ко мне интерес – из соседнего по перрону поезда вышла пышнотелая женщина в большой белой шляпе со страусиным пером. Репортеры быстро окружили уже ее, опять поднялся гвалт.

Елена некультурно прихватила низенького журналиста за рукав, не давая ему убежать от нас:

– Кто это?

– Кристина Ланград! Прима парижской оперы. Вернулась с отдыха. Мадам, отпустите меня!

Я почувствовал себя уязвленным. Вот так просто фаворита русского царя променяли на оперную певичку? Франция во всей красе – шумная, броская, капризная.

– Возьми у репортеров визитки, – я кивнул Дрюне в сторону Ланград. – Они нам еще понадобятся.

Заселиться в гостиницу тоже оказалось проблематично. Продравшись сквозь парижские «пробки», мы наткнулись на классическое советское «мест нет». И это в фешенебельном «Ритце»! Места в котором были забронированы заранее. Пришлось поднимать скандал, звонить в российское посольство – благо была телеграмма нашему посланнику от Извольского. Подействовало. Несколько созвонов, одышливый толстяк-управляющий долго и велеречиво извиняется за овербукинг, предлагает бутылку «Вдовы Клико» урожая восемьдесят пятого года в качестве извинения.

По заселению разогнал кого куда – Стольникова за картами Ла-Манша, Дрюню на поиски авиаторов и двигателистов. Этот ухарь клялся, что справится без переводчика, ибо в реальном училище преуспевал во французском. Ну посмотрим.

На всякий случай заставил всех в кармашек визитку гостиницы засунуть, если вдруг потеряются. Распопова хотел было с Леной по магазинам отправить, но тогда я с Ильей остаюсь – оба безъязыкие, хоть плачь. Пришлось оторвать Лену от сладких грез об Елисейских полях.

Оторвать, ха! Вы когда-нибудь пробовали остановить руками паровоз? Вот примерно так же с женщиной, алчущей парижской моды. Тем более мода вот она, перейди дорогу. Пришлось давить на революционную сознательность, дело прежде всего, и наобещать магазинов на завтра-послезавтра. Оставили Николая номер стеречь, а с Еленой и Ароновым отправились поискать русской прессы, навела меня на одну мыслишку вокзальная свора. Есть же здесь «приюты эмигрантов», вот там и узнаем. Ради такого случая даже свой узнаваемый прикид поменял на обычный костюм и бороду быстренько подровнял у куафера на углу.

Кое-что подсказал портье, кое-что узнали в ближайшем газетном киоске – там нашлась пара русских газеток – вроде русские эмигранты кучкуются вокруг пляс де ля Републик. Туда и двинули, вроде как погулять.

Гуляли долго, заходя во все мало-мальски подходящие лавки, прежде чем услышали русскую речь – двое выходили из переулочка и оживленно обсуждали свидание Николая с Вильгельмом на Балтике, события в Марокко и гонку Пекин – Париж. Вот у них мы и спросили, где тут можно разжиться русскими газетами. Поначалу они чуть было не убежали, но потом сообразили, что вряд ли зарубежная агентура Департамента полиции ходит по трое, да еще с дамой под ручку. Осторожно уточнили, что именно нам нужно, и вполне удовлетворились ответом: «по земельному вопросу ознакомиться».

В глубине от бульваров, на улице Амело, производившей впечатление ямы (так и оказалось – засыпанный ров у бывших крепостных стен), мы отыскали магазинчик, ориентированный на политических эмигрантов из России. Столь узкая ниша вряд ли способствовала процветанию предприятия, подтверждением чему служили несколько десятков объявлений на стенках у входа: обмен университетских учебников, сдача комнат и углов, дешевые обеды, услуги стряпчего… Но диверсификация тоже не пролилась золотым дождем, продавец, он же владелец, не производил впечатления успешного бизнесмена.

Где искать господина Бурцева, сиделец нам сообщить не захотел, разве что после покупки нескольких газет смилостивился и сообщил, что оный господин издает журнальчик «Былое». Таковой имелся, был нам продан и, что самое важное, содержал адрес редакции.

На оный адрес из гостиницы был отправлен мальчишка-посыльный с приглашением пообщаться. Встречу назначил на завтра, в соседнем ресторанчике и, наглядевшись на благосостояние революционной эмиграции, специально оговорил, что за обед плачу я. Не клюнет на толстые намеки о провокаторах, так, может, на халявную еду соблазнится.

Посыльный убежал, причины держать Лену при себе отпали, я выдал ей немалую сумму и отпустил. Вот ведь, эсеры, передовая молодежь, революционные идеи, а как до понтовых шмоток дело доходит – тушите свет, все как у нас в универе было.

Сам же читал эмигрантскую прессу, в которой вопрос «что делать?» все больше вытеснялся вопросом «кто виноват?». На первый-то ответ у всех был общий – революцию, конечно. А вот на второй были варианты: эсеры с их дурацким террором, большевики с их непримиримым фанатизмом, меньшевики с их постыдной нерешительностью, анархисты с их врожденной безмозглостью и так далее, в зависимости от позиции, на которой стоял автор. В общем, революцию просрали и занялись выяснением отношений. Нет, наверное, кто-нибудь и делом занимался, но вот газетки производили именно такое впечатление.

Дочитав, кликнул свою гвардию, и мы отправились повышать культурный уровень на Монмартр, где обитают художники, поэты, музыканты и вообще богема. На площадь перед базиликой Сакре-Кер карабкались лестницы, и я широким жестом прокатил всех на фуникулере. Трамвай мои земляки видели, автомобили тоже, а вот такую штуку – впервые.

– А зачем он такой короткий? Тут же сто саженей от силы? – удивился по приезде на верхнюю площадку Аронов.

– Чтобы в горку не пешком, а машина везла.

Илья скривился:

– Зажрались оне тут. Сто саженей, да по лесенке, пройти лень.

И где-то он прав, так что дальше пешком, да и нет общественного транспорта на Монмартре пока. Белевший на фоне неба Сакре-Кер впечатление произвел, как выразился Николай – «Красивый, как сахарная голова». А Дрюня, вспомнив свое революционное прошлое, взялся нас просвещать, откуда этот собор тут взялся. Рассказал про историю Парижской Коммуны, про батареи Национальной гвардии на холме и что храм построили, чтобы место занять – не дай бог снова.

– Мастеровые, говоришь, сами власть взяли?

– Ну да. Два месяца продержались, против немцев и местной буржуазии. Опыта и знаний не хватило.

– Зря это они, сколько народу полегло ни за что, – угрюмо сообщил Илья.

– Не зря, всему миру пример дали – можно самим! – вскинулся Дрюня.

Пока они препирались, сзади послышалась возня и сдавленный писк. Обернулся – Распопов сжал кисть тщедушного бледного французика, держащую… мой бумажник. Карманник, ети его!

– Молодец, Николай! Ну-ка, проверились, у кого чего пропало? Все цело? Перепрячьте поглубже и смотрите в оба! И с этим что делать будем?

– Да пальцы ему сломать и вся недолга, – Аронов сегодня был не в настроении. – Не в полицию же сдавать.

С этим согласились все, но пальцы ломать я не разрешил. Отпустили побелевшего воришку – Николай так прихватил, что у того пот выступил от боли. Но молчал, не орал.

Расслабленность прошла, по узким улочкам – как и везде в поселениях на горе – мы шли уже осторожнее, изредка разглядывая выставленные художниками картинки. Так себе, насколько я понимаю, хотя попадались вещи, похожие на Пикассо.

– Господа из России?

Вопрос, заданный на русском, заставил нас обернуться – под стенкой дома, на пятачке в полметра, заставленном картинками в стиле «кошечки и цветочки», стоял худой «юноша со взором горящим».

– Да… – медленно протянул я.

– Не желаете ли приобрести сувенир из Парижа? – он широким жестом показал на свою выставку.

Боевики скептически хмыкнули, и у художника пропала надежда в глазах. Ну да, приехал учиться, а жрать нечего…

– И много ли за день продаешь, мил человек?

– Франков на двадцать-тридцать! – гордо ответил (и наверняка соврал) спрошенный.

– За тридцать франков проведешь нас вокруг, покажешь? – играться в чистую благотворительность, хоть бы и с соотечественником, я не стал, пусть отрабатывает.

Судя по тому, как быстро согласился и свернулся художник, тридцать франков он зарабатывал в лучшем случае за неделю. Но потратили мы их не зря – он провел нам экскурсию по всему Монмартру, рассказал про художников, несытую их жизнь, про новейшие тенденции – тут, оказывается, кубизм процветает и Пикассо в моду входит, но больше подражают ему.

Прикупить, что ли, пару картин? Положу начало «коллекции Распутина». Помнится, Поль Гоген вообще отдавал свои полотна за еду. А потом та же «Когда свадьба?» будет продана за рекордные триста миллионов долларов. Доживу ли я до тех времен? Хорошо бы составить список бедствующих художников, помогать им на регулярной основе. А на прибыль от продаж каких-то второстепенных картин можно спонсировать Академию художеств в России. Пусть растут собственные Гогены. Решено! Из Франции уеду коллекционером. Кстати, и агент уже есть – я внимательно посмотрел на нашего «экскурсовода».

– Звать-то тебя как?

– Илья.

– А фамилие?

– Эренбург.

Я чуть не засмеялся. Вот так, на улице наткнуться на знаменитого в будущем военного корреспондента (ага, того самого «Убей немца»), писателя и поэта. И человека, который произнес также сакраментальное «Увидеть Париж и умереть».

– А вы же Распутин? Я вас узнал!

Разговорились. Илья после событий 1905 года принимал участие в работе революционной организации социал-демократов, но в саму РСДРП не вступал. Тем не менее засветился у охранки, решил превентивно эмигрировать, так сказать «во избежание». Причем, судя по тому, что я помнил, сделал он это на год раньше, чем в моей истории и без отсидки в тюрьме. Мне даже стало любопытно, где я тут успел оттоптать «бабочку», что изменила эту реальность. Но Эренбург в детали своей жизни вдаваться не стал – набросился на меня с агитацией. Увидел возможность повлиять на фаворита царя. Земельный вопрос, московские гвардейцы-каратели 1905 года, «Кровавое воскресенье», что он только на меня не обрушил. Даже про «лондонский съезд» РСДРП, который прошел недавно, в мае, задвинул. Это тот, где окончательно размежевались большевики и меньшевики.

«Вербовка» не удалась, я же вежливо, без обычного хамства – уж больно обидчивый парень – вернул Илью к нашей экскурсии. А заодно сам заагитировал его стать моим художественным агентом в Париже. Всего за десять процентов от суммы покупки картин. Выгодная сделка.

В конце прогулки мы узнали, что собираются художники и поэты в «Проворном кролике» тут, на Монмартре, или в «Ротонде» на Монпарнасе. Показал нам Эренбург знаменитый виноградничек на пятнадцать соток – французы-с, даже посредь города умудряются вино делать.

Закончили в кабачке, простеньком, но уютном, что называется «для своих», без кулинарных изысков. Хозяева Илью знали и, похоже, порадовались, что парню перепал «денежный клиент». Хорошие люди, значит. А у таких и кухня должна быть хорошая, и она не подвела.

Я дал отмашку – дескать, что есть в печи, все на стол мечи, но Илья притормозил и резонно заметил, что тогда мы из-за стола не встанем. Потому доверили заказ Эренбургу.

Начали с волованов – всем с мясом, мне с рыбой. С голодухи накинулись, но Илья опять придержал и посоветовал не наедаться. Дальше был луковый суп. Слышал я про него много, но причин восхищения не понял – уварили лук до волокон, засыпали гренками и сыром… Как по мне, всех достоинств, что просто и дешево. А вот беф бургиньон… Тоже ведь «кухня бедняков» – хреновенькое мясо тушится несколько часов в вине и потом тает во рту. А тут, как с удовольствием рассказал хозяин, это коронное блюдо – стоит на малом огне всю ночь. Я слопал две порции, настолько понравилось. Гарнир, правда, пришлось отставить.

И в качестве десерта – вишневый киш с вином. Вот под вино мы и стали сравнивать местную и сибирскую кухню, и если Дрюня с Эренбургом голосовали за Париж, то Распопов с Ароновым – за Тобольск. Особенно их изумило, что во Франции едят улиток и лягушек. Ну право слово, какие лягушки в благодатной Сибири? В тайге птицы и дичи полно, если ты мало-мальски справный хозяин – все время будешь при мясе и молоке. А уж репа с горохом как-нибудь да вырастут.

Напились-наелись, наспорились, но соратники, наслушавшись рассказов о здешних развлечениях, возжелали в кабаре. Рыкнул – сперва дело, будут результаты, так и быть, свожу их в гнездо разврата. Эренбург сразу же предложил на выбор «Фоли-Бержер», «Мулен-Руж», «Лё Ляп Ажиль»…

– Завтра посмотрим. А сейчас домой.

В отель вернулись за полночь, Лена уже спала, не иначе утомилась в беготне за покупками. Насколько именно утомилась, стало ясно утром, когда один за одним в гостиницу поперли курьеры с коробками и пакетами от «Самаритэн», «Бон Марше» и «Прентан». Судя по количеству, универмаги вчера сделали месячную выручку…

Пугался я зря – объема было много больше расходов. Просто нынче любую шляпку пакуют в здоровенную картонку, да и платья тоже складывают хитрым образом, чтоб не помялись, оттого они и занимают целый чемодан сразу, оттого и курьеров под грудой накупленного почти не видно, а нести не тяжело.

Но Лене я втык утром все-таки сделал, чтобы в тонусе держалась. Она, конечно, глазами похлопала, «ну как же не купить, все такое красивое», ага. Пришлось дверь запереть, юбки ей на голову и наказать. Раза три, ко всеобщему удовольствию. Темперамент у тела Распутина откровенно говоря, начинал пугать.

Соратнички после вчерашнего оклемались, собрались мы внизу на завтрак и постановку задач. Дрюня отчитался о своих визитах к Вуазену и Сегену. Первый по заказу скульптора Леона Делагранжа запилил Delagrange I с бензиновым двигателем на двадцать лошадок. Второй почти закончил работу над семицилиндровым «Гномом» мощностью двадцать пять лошадок. Если Вуазен был открыт для общения, помогал всем, кто готов был участвовать в этом еще пока фанатском аэродвижении, то Сеген крепко хранил свои секреты, в надежде их потом запатентовать.

– Пришлось подпоить рабочего из его Общества моторов… – бывший эсер потер красные глаза. – Он мне все и рассказал.

Проблема у обоих промышленников была одинаковая. Очень малая мощность мотора и проблема с охлаждением. Грубо говоря, движок нормально не вытягивал целый самолет, а если вытягивал, то моментально грелся и клинил. Хрен ли… Заря аэронавтики. Я тяжело вздохнул. В голове что-то вертелось, но вспомнить никак не мог, что.

– Иди к Вуазену, договаривайся об аренде самолета Делагранжа. Денег я тебе дам.

Тут меня осенило, поймал ускользающую мыслишку.

– Скажи, что приехал с сибирским старцем из России. Ему бывают видения.

Соратники оживились.

Я помучил их длинной паузой, потом выдал – дескать, ночью было мне озарение.

– Закись азота знаешь, что такое?

Дрюня-то, небось, считал, что я таких слов и знать не могу, поморщил лоб и выдал:

– Два атома азота и один кислорода, низшая степень окисления.

А хорошо здесь учат. Реальное училище да полтора года Политеха – а поди же ты, все помнит.

– У Вуазена будешь с моторами возиться – спробуй впрыск закиси вместе с топливом.

– Зачем?

– Спробуй, – настойчиво повторил я и малость придавил парня взглядом. – Есть чуйка, что мотор сильнее тянуть будет.

– Если сработает – секрет известен станет… – пожал плечами Дрюня, – патентовать надо.

– Это будет наш подарок. И Вуазену, и Сегену. Пущай впечатлятся и дадут добро на сотрудничество.

Остальные, малость напрягшиеся при нашем научно-технический разговоре, расслабились – все понятно, божественное откровение, расходимся.

Ну и разошлись. Времени до обеда много было, а Монпарнас близко, вот я и потащил Лену в «Ротонду». Прошлись по улочкам, поглазели на Пантеон да Люксембургский сад, на студиозусов из Латинского квартала… Эх, где мой двадцать первый век? Университет, сокурсники… Даже по жлобу Феде Быстрову порой скучаю.

Обычная парижская кафешка – стеклянные витрины, столики на улице под полосатыми маркизами – нашлась на остром углу Монпарнас и Распай. Узкая оконечность дома была скруглена, отсюда и название. Сели, заказали, огляделись – небогатая публика только-только заполняла заведение, видать богема недавно проснулась. За фигурами тут пока не следят, так что я чинно попивал кофеек, а Лена еще и заедала круассанами, когда за соседний столик приземлился совсем молодой парень с копной волос и в красном шелковом шарфе вместо галстука. Гарсон без вопросов поставил перед ним стакан воды и умчался.

– Нищий совсем? – тихонько спросил я у Лены, она кивнула. – А чего его не турнут тогда?

– Кодекс Наполеона. Никто не имеет права отказать в стакане воды. И никого нельзя арестовать за бродяжничество, если у него есть хотя бы пять франков.

Да… я-то, несмотря на исторический факультет, Бонапарта считал все больше полководцем, а он, оказывается, социальные новации узаконивал.

Волосатый тем временем потягивал воду и обводил помещение оценивающим взглядом. Убедившись, что никого, кроме нас, нельзя заподозрить в наличии лишних денег, он повернулся вполоборота, пристроил на коленях папку и принялся рисовать, поглядывая на Лену. Мы допили и доели и совсем уже собрались уходить, как он протянул нам листок и представился:

– Modigliani, artiste et Juif. Vous souhaitez acheter un portrait de votre dame pour cinq francs?

– Говорит, что он Модильяни, художник и еврей. И предлагает купить мой портрет за пять франков, – перевела Лена.

Я уточнил – его звали Амедео, тут мне карта и поперла. Еще бы, нарваться на будущего классика, ныне полуголодного и рисующего за копейки. Купил, конечно. И договорился купить все остальное, для чего придется опять карабкаться на Монмартр – сегодня нам необычайно повезло, что Амедео загулял тут, на Монпарнасе. А пока пора была идти на встречу с Бурцевым.

– А что же это вы, господин Распутин, без своих знаменитых очков? И сюртука с крестом?

Публицист оказался въедливым, ехидным мужчиной в очень приличном, недешевом костюме. Но вот репутация его докатилась даже до студента-историка ЛГУ, то есть до меня: был он знаменитым разоблачителем провокаторов и полицейских агентов. Эдакая революционная контрразведка в одном лице, потому-то я и решил подбросить ему наводку. Чем быстрее придавят террористов – тем лучше, и пусть их давит не только полиция, но и сами революционеры.

– Зря ерничаете, Владимир Львович. Божьи откровения не от наряда зависят, а вот будь я в нем, завтра же по всему Парижу раззвонят, что сицилист встречается с царевым фаворитом.

– И какими же откровениями вы нас сегодня побалуете? – Бурцев сделал неопределенный жест вилкой с наколотым на него кусочком мяса.

От обеда он не отказался и наворачивал с аппетитом, приятно было на человека смотреть – кто хорошо ест, тот хорошо работает.

– Азеф.

Вилку он отложил и куда внимательней поглядел на меня:

– Что Азеф?

– Провокатор. Много худого совершил и еще больше совершит, коли не остановить. Люди к убийству привыкают, злобу множат.

– Какие доказательства? – наклонился вперед Бурцев, не сводя с меня взгляда.

– Герарди сказывал, начальник дворцовой полиции. – Борис Андреевич мне не кум, не сват и не брат, жалеть не буду. – Будто набольшим в боевой организации агент стародавний. Тако ж еще один человек подтвердил, но имя назову, коли вы обещаете про него ни-ни.

– Слово революционера.

– Зубатов, Сергей Васильевич. Виделся с ним во Владимире.

Бурцев обхватил бородку ладонью и несколько секунд думал, а потом осторожно сказал:

– Это все разговоры. Нужно как минимум письменное свидетельство.

– Тут не помогу, мне своих людей подставлять не след. А ты ищи, ищи. Есть же люди, кто в полиции да охранке служит, но совесть не продал?

Бурцев метнул на меня беглый взгляд и откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Если я правильно понимаю – «закрылся», хочет что-то спрятать от меня… значит… значит, первичная информация у него есть.

– Лопухину пиши, – я засек второй быстрый взгляд и продолжал давить: – Преемнику его пиши. Вообще всем, до кого дотянешься, пиши, глядишь, кто и ответит.

– Это как в куче навоза жемчужину искать, – саркастически заметил Бурцев, – на одной бумаге разоришься. И с чего, кстати, такие откровения?

– Это как у нас в Сибири золотишко моют… – я проигнорировал последний вопрос. – Песок, песок, порода пустая, а потом раз и самородок. Даже если на сто писем ответит всего один порядочный человек, будет толк, не Азефа, так других провокаторов за ушко да на солнышко выведешь. А чтоб на бумаге не разорился – вот.

И отсчитал Бурцеву тысячу франков.