Ирина Ринц

Книга о прошлом

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Ирина Ринц, 2017

Ветви сосудами тянутся в небо

Без Неба этой Земли не было бы

Земля прорастает в Небо корнями

Ему устилает дорогу тенями

Встречает его, робкая, вечером

Думая, что останется незамеченной

Влага небесная на ковре травном

Которая дарит этой Земле главное —

Жизнь…

18+

ISBN 978-5-4485-0695-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Книга о прошлом
2. Глава первая. Заявка в Небесную Канцелярию
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
   3. ☼☼☼
3. Глава вторая. «Москвич», судьба и мокрые ботинки
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
   3. ☼☼☼
   4. ☼☼☼
   5. ☼☼☼
   6. ☼☼☼
   7. ☼☼☼
   8. ☼☼☼
   9. ☼☼☼
   10. ☼☼☼
   11. ☼☼☼
4. Глава четвёртая. Брудершафт
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
   3. ☼☼☼
   4. ☼☼☼
   5. ☼☼☼
   6. ☼☼☼
5. Глава пятая. Пророк в своём Отечестве
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
6. Глава шестая. Тонкое искусство приручения светлячков
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
   3. ☼☼☼
   4. ☼☼☼
7. Глава седьмая. Особенности неевклидовой геометрии
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
   3. ☼☼☼
   4. ☼☼☼
8. Глава восьмая. Три монолога о любви
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
   3. ☼☼☼
   4. ☼☼☼
   5. ☼☼☼
9. Глава девятая. лепесток священного огня
   1. ☼☼☼
   2. ☼☼☼
   3. ☼☼☼
   4. ☼☼☼
   5. ☼☼☼
10. Глава десятая. ковродел
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
11. Глава одиннадцатая. Сказка о рассыпанном ожерелье
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
12. глава двенадцатая. Сладкий вкус шекинского вина
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
13. Глава тринадцатая. Иудейский тигр
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
14. Глава четырнадцатая. Десятый наш десантный…
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
    5. ☼☼☼
    6. ☼☼☼
    7. ☼☼☼
    8. ☼☼☼
    9. ☼☼☼
15. Глава шестнадцатая. Человек будущего
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
16. Глава семнадцатая. Символ веры
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
17. глава восемнадцатая. Интересная история
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
18. Глава девятнадцатая. Время собирать
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
19. Глава двадцатая. «Кошки-мышки» и другие взрослые игры
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
    5. ☼☼☼
20. Глава двадцать первая. Немного моря
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
21. Глава двадцать вторая. Прикладная агиография
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
22. Глава двадцать третья. стихи
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
    5. ☼☼☼
    6. ☼☼☼
    7. ☼☼☼
23. Глава двадцать пятая. «Мысленный коврик»
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
24. Глава двадцать шестая. Ловец созвучий
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
25. Глава двадцать седьмая. Игристое сладкое полусухое
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
    5. ☼☼☼
26. Глава двадцать восьмая. Любовь моя, как солнце
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
27. глава двадцать девятая. Без слов
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
    5. ☼☼☼
    6. ☼☼☼
28. глава тридцать первая. Парадигма
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
29. Глава тридцать вторая. Я есть
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
30. глава тридцать третья. Капля мороженого
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
    5. ☼☼☼
31. Глава тридцать пятая. Красный день календаря
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
32. Глава тридцать шестая. Афродита Урания
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
33. глава тридцать седьмая. Родственные души
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
34. Глава тридцать восьмая. гениям на заметку
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
35. Глава тридцать девятая. «Залей вином молитвенный ковёр…»
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
36. Глава сороковая. Радость
    1. ☼☼☼
37. Глава сорок первая. Защита
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ☼☼☼
38. Глава сорок вторая. Подражание Низами
    1. ☼☼☼
39. Глава сорок третья. Живая легенда
    1. ☼☼☼
    2. ☼☼☼
    3. ☼☼☼
    4. ~ fin ~

Глава первая. Заявка в Небесную Канцелярию

☼☼☼

В темноте в чужой спальне найти спросонья сигареты практически невозможно. А по здравом размышлении и не нужно. Потому что самое правильное сейчас — тихо собрать свою одежду и неслышно выйти, чтобы — не дай Бог! — не разбудить своё очередное разочарование.

Торопливо натягивая в тесной прихожей брюки, мажор и ловелас Викентий Радзинский с содроганием вспоминал, как в самый пикантный момент лицо его новой знакомой неуловимо изменилось, и вместо соблазнительной улыбки блеснул острыми клыками хищный оскал. Сморгнув, Радзинский понял, что это было очередное наваждение, но неприятный осадок остался. А когда, мгновение спустя, сумерки вокруг прелестницы полыхнули алым, пришлось признать, что, как бы ни назывались эти странные видения и откуда бы они не брались, содержание их всегда удивительно точно отражало суть людей и явлений, к которым они относились. В данном случае неведомые силы сигнализировали Радзинскому, что женщина, в чьей постели он оказался сегодня — хищница. А красный цвет, как показала практика, являлся признаком натур низменных и, можно даже сказать, животных.

Мартовская ночь встретила его свежестью и тишиной — прозрачной, хрустящей. Звонко крошился под ногами лёд, тонкой корочкой затянувший глубокие тёмные лужи. Пока грелся мотор нежно любимого «Москвича», Радзинский, наконец, закурил. Терпкий дым сигареты успокаивал, расслаблял, казалось даже — прояснял мысли. А мысли эти вполне ожидаемо крутились вокруг проблемы фатального внутреннего одиночества, которое в последнее время давало о себе знать необычайно остро. Пусть по советским меркам он счастливчик: квартира, машина, заграничные командировки, шикарные шмотки… И это помимо того, что и умом и внешностью природа его не обделила. Длинный список побывавших в его постели красавиц мог, наверное, заставить кого-то подавиться от зависти. Плюс к тому кандидатская степень (а, можно не сомневаться, будет и докторская) и три языка в активе. Но что все эти обывательские радости против остро-тоскливого ощущения, что жизнь проходит зря? И эти жутковатые приветы из другого мира… Радзинский сам не знал, что ему с собой делать — с этими странными видениями, звериным чутьём, сверхъестественной властью над людьми… «Господи, пошли мне человека, который бы меня ПОНИМАЛ!» — мысленно возопил Радзинский. Понимание казалось сейчас важнее всего — важнее любви. Этот крик души почему-то разом истощил все его силы: думать расхотелось, проблемы стали казаться мелкими, мир резко съёжился и потерял свою глубину и многомерность — плоская, картонная декорация. Все помыслы сосредоточились на естественном стремлении поскорее добраться до дома, принять душ и уснуть в надежде, что новый день будет лучше прежнего — Радзинский был оптимистом…

☼☼☼

В маленькой, тускло освещённой кухне было тесно и очень жарко. Дым стоял коромыслом, причём, отнюдь не метафорически — четверо курящих мужиков надымили так, что теперь с трудом могли различить лица друг друга. Правда, этому немало способствовали также три успешно освоенных бутылки водки и четвёртая — початая — стоящая на столе.

Радзинский, подпирая широким мощным плечом стену, и вытянув свои длинные ноги под столом, едва помещался на отведённом ему клочке пространства. Прислонившись спиной к холодильнику, он неспешно затягивался сигаретой. Месторасположение позволяло спокойно разглядывать собеседников. Двое сидели напротив (один из них хозяин квартиры), ещё один с торца небольшого прямоугольного стола, а того, кто сидел рядом по левую руку, рассматривать не было необходимости — этого человека Радзинский прекрасно знал, поскольку вырос с ним в одном дворе и, как говорится, съел с ним уже не один пуд соли. Собственно, этот товарищ — Олег Покровский — и привёл его сюда, в эту компанию.

Беседа складывалась причудливо, ответы не совпадали с вопросами — непонятно было, слышат ли собутыльники друг друга вообще. Впрочем, никого это особо не смущало, поскольку ни один из присутствующих не был настолько трезв, чтобы эту странность осознать.

— Что такое это самое просветление? — вальяжно рассуждал полноватый блондин с растрепавшимися жидкими волосами и красным от жары и выпитой водки лицом. — Исключительно субъективная вещь! Или патология. У меня таких «просветлённых» — целый этаж! Всё отделение забито искателями Истины!

— Но ведь существуют необъяснимые вещи, — вежливо вставил своё слово Олег. Он был пьян чисто «по-медицински» и самоконтроля не терял. — Когда я работал на «Скорой», был такой случай. Женщина гуляла с ребёнком во дворе, и туда въехал автомобиль. Она увидела, что машина едет прямо на малыша, подскочила, схватилась за бампер и перевернула «жигулёнок» кверху колёсами. Потом она и сама была в шоке — особой силой девушка не отличалась и ничего подобного повторить, конечно, не могла. Есть свидетели…

Блондин не ответил, потому что, высказавшись, сразу потянулся к банке с солёными огурцами и с тех пор безуспешно под разными углами пытался выковырять коварный овощ из крутобокой стеклянной тары.

— Нет, настоящие Мастера всё-таки есть, — прервал затянувшееся молчание хозяин квартиры — чернявый, жилистый парень с опасно блестящими, как у маньяка, глазами. — Я точно знаю. Только живут они в такой глуши и безвестности, что до них Контора добраться не может.

— И чем же они занимаются — эти твои «мастера»? — снова встрял утирающий пот с лица блондинчик. — Грибы галлюциногенные жрут? У меня такие знакомые тоже были. Магами себя называли. Так они все от наркоты уже подохли! А те, которые медитируют, или через одну ноздрю дышат — они все ко мне в дурку попадают!

— Так уж и все? — усмехнулся Радзинский.

— Может, и не все, — блондинчик агрессивно развернулся к собеседнику. — Только те, которые по этим книжечкам самиздатовским особо упорно занимались. Книжечкам, которые такие, как ты, «востоковеды» в народ пускают. Тоже чего-нибудь напереводил, переводчик?! — Толстый пупырчатый огурец в его руке грозно нацелился на оппонента.

Радзинский опёрся локтями о стол, спокойно затянулся и выпустил дым в лицо блондинчику, но так расслабленно и задумчиво, что расценить это, как акт агрессии, у того не получилось бы при всём желании.

— Я стихи перевожу, — ласково ответил он психиатру, внимательно изучая при этом каждую чёрточку его лоснящегося от пота лица. Радзинский сильно сомневался, что каббалистический трактат «Шиур кома», который он вместе с научным руководителем перевёл ещё в бытность свою аспирантом, мог, хоть сколько-нибудь, повредить искателям Истины, ввиду исключительной специфичности, туманности и невнятности текста. Зачем этот перевод понадобился тогда старому еврею, он до сих пор так и не понял.

— Стихи — это хорошо, — с трудом фокусируя мутный взгляд, уставился на Радзинского щуплый, растрёпанный парень, сидевший сбоку от стола — он, похоже, набрался больше всех. Покачиваясь, доходяга распрямился, и вдруг начал декламировать с такой страстью, с таким вдохновением, что у присутствующих мурашки дружно протопотали по спине:

Уже достигло высшей точки

Всё то, что двигаться могло.

И расцвели вокруг цветочки,

И всё вокруг заволокло.

И соловьи вокруг запели,

И зачирикали щеглы,

А попугаи не успели,

И канарейки не смогли…

Уже прошло, уже пропало,

Уже рассеялось, как дым.

И крик Бальмонта «Мало! Мало!»

Не сделает меня седым.

И всё пошло по прежним рельсам,

И всё попало в колею,

И адмирал великий Нельсон

Мурлычет песенку мою…

Судя по всему, именно великой силы искусства не хватало присутствующим для тотального катарсиса. По окончании декламации сначала воцарилась гробовая тишина, так что можно было решить, что все разом вдруг протрезвели. Но тут, очнувшись, пытливые молодые люди заговорили одновременно. Дружно налили, дружно выпили. Принялись обниматься, утирая пьяные слёзы, в чём-то клясться друг другу и самим себе…

— Пора нам, Олежек, — тихо заметил товарищу Радзинский и незаметно подпихнул друга к двери.

Так они и ушли — элегантно, по-английски.

И снова бодрящая свежесть прозрачной мартовской ночи. И похрустывание льда под каблуками. И сигарета — какая-то слишком горькая на вкус в этот раз. И тошно также, как и вчера. А, может быть, ещё противнее.

— А какой способ самоубийства самый простой? — отрешённо интересуется Радзинский, рассеянно наблюдая, как растворяется в ночном воздухе сизый табачный дым.

— Живи, живи себе, и рано или поздно помрёшь — вот самый простой способ самоубийства, — неохотно откликается Покровский, старательно борясь с тошнотой.

Радзинский пристально глядит на своего всегда подтянутого, дисциплинированного приятеля, который даже сейчас аккуратно застёгнут на все пуговицы, и шагает ровно, и выражается корректно — полное впечатление, что и в мыслях у него такой же порядок. Это производит впечатление. Заставляет прислушаться.

— А яду у тебя нет? — Почему-то хочется плакать и Радзинский торопливо затягивается сигаретой, чтобы скрыть свою постыдную слабость.

— Яду мы с тобой только что приняли в достаточном количестве. Или тебе мало? — недовольно морщится Покровский.

— Олежек, для чего мы живём? Ты знаешь? — отрывисто спрашивает Радзинский и невольно ускоряет шаг, чтобы хоть таким образом приглушить странное возбуждение, растущее в груди и сдавливающее сердце. — Эти твои знакомые — они знают?… Почему мне так хочется сдохнуть?!…

— Потому что ты надрался, как последняя скотина, и теперь сам себе противен, — бесстрастно отвечает друг детства. — Впрочем, я не лучше… — покаянно вздыхает он.

Радзинский останавливается и швыряет окурок на лёд, придавливая его носком ботинка. Поворачивается к другу лицом.

— А я могу сделать так, что ты мигом протрезвеешь. — Он разминает кисти рук и поддёргивает рукава, как будто собирается показать фокус. — Веришь? Я знаю, что если уберу вот это сиреневое мерцание вокруг твоей головы, — он широко поводит рукой, — хмель из твоих мозгов разом улетучится. Я псих?

— Нет, ты феномен, — успокаивающе похлопывает его по руке Покровский и снова страдальчески морщится от подступающей дурноты. — И я буду очень тебе благодарен, каким бы загадочным способом ты не избавил мой организм от симптомов алкогольного отравления. — Он выжидательно смотрит на Радзинского. Тот сосредоточенно проводит рукой над его макушкой и с интересом наблюдает, как ошарашенный друг недоверчиво трясёт головой, трезвея. И непостижимым образом трезвеет сам.

Они молчат. Радзинский мрачнеет и прикуривает новую сигарету. Покровский, не находя слов от переполняющих его эмоций, сконфуженно тычет его кулаком в плечо:

— А, может, ты просто волшебник? И мы не там ищем?

— А где надо? — Радзинский поднимает воротник, ощущая озноб и слабость, как от внезапно приключившейся простуды. Кроме всяких шуток у него начинает болеть голова и першит в горле.

— Ну, как в сказках бывает? — радостно смеётся Олег. — Тебя найдут. Например, старичок какой-нибудь попросит через дорогу перевести, а потом обернётся могучим колдуном, который научит тебя управлять стихиями!.. Представляешь, — добавляет Олег удивлённо, чутко прислушиваясь к чему-то внутри себя. — А у меня, кажется, простуда прошла после твоих манипуляций…

Радзинский озадаченно смотрит на него несколько секунд, а потом начинает дико хохотать.

— Я не волшебник. Я только учусь… — всхлипывает он в промежутках между приступами истерического смеха. Горло саднит всё сильнее, уже больно глотать и — самое противное — свербит в носу. — Пойдём. — Он хлопает Покровского по спине своей могучей рукой так, что тот едва не клюёт носом асфальт. Затягивается сигаретой и одновременно мычит от смеха. — А, может, психиатру этому сдаться — для опытов? Человек диссертацию напишет — хоть кому-то от моей «патологии» польза! Он, по крайней мере, более вменяемый, чем тот тип, который с помощью звуковых вибраций нам чакры открывал! Слушай! — Радзинский заходится в новом приступе смеха. — А вдруг я уже «просветлённый»? Другие стараются, через одну ноздрю дышат, чтобы что-то там обрести, а у меня уже всё есть! Так это меня должны искать! Ну! Взять тебя в ученики?

Стенать и всхлипывать от смеха они продолжают уже вместе, и так — дружески пихая друг друга локтями — идут домой.

Во дворе перед тем, как разойтись по подъездам, Радзинский устало произносит:

— Ладно, Олежек. Я думаю, хватит нам уже дурью маяться. По тридцатнику скоро обоим стукнет. Ты как хочешь, а я больше по таким компаниям не ходок.

— И правильно, — сосредоточенно кивает Покровский, но в глазах его сомнение, и неуспокоенность, и жажда. Радзинский пристально всматривается в его простое, честное лицо и хмуро качает головой. Они прощаются и оба знают, что, как только на их горизонте нарисуется новая компания «ищущих», «знающих» или «просветлённых», любопытство перевесит все мудрые соображения, и они непременно потащатся туда снова. Как два доверчивых дурака.

☼☼☼

— Ну, как — ты понял что-нибудь? — Покровский с интересом утыкается в «слепой» машинописный текст.

— П-ф-ф, — словно сдувается Радзинский и трёт ладонями лицо, крепко прижимает их к векам, таращит осоловевшие глаза. — Я уже пробовал. «Медитировать».

— Да? — удивлённо вскидывается Олег. — Ты не рассказывал.

Радзинский усмехается про себя — он много чего не рассказывал. Например, что прошлым летом в Баку, куда ездил на конференцию, познакомился с человеком, который назвал себя суфием. Общение с ним остро напоминало Радзинскому засасывание в аэродинамическую трубу — и страшно, и сопротивление не поможет. Он провёл у бакинского знакомого в Гяндже две недели, и за это время всё в мозгах его сдвинулось настолько, что о возвращении в прежнее сонно-дремотное состояние сознания не могло быть и речи. Рафик дал координаты одного человека в Подмосковье, который занимался тем же, что и он. Наведавшись по указанному адресу, Радзинский почувствовал, что влип ещё больше — Эльгиз заворожил его настолько, что первые полгода знакомства он каждые выходные мотался в посёлок, где тот живёт, и, открыв рот, ловил всякое его слово, и ходил за ним, как привязанный. Но перед Новым годом Эльгиз поставил условие: Радзинский всё бросает и перебирается в его избушку — только тогда он станет полноценно его учить. И всё оборвалось — Радзинскому словно кто-то сказал «не надо» и он не смог через это своё внутреннее отторжение переступить. Всё происходило, конечно, в страшном секрете. Пришлось пообещать, что ни одна живая душа об этих контактах не узнает. А Радзинский слово держал, потому и не обмолвился лучшему другу о своём приключении.

— Ну, как же! — раздражённо хмурится он. — Ты же сам меня с ним познакомил — с этим типом с Алтая!..

— Не помню… Ладно — и что?

— Что… Сосредоточился я на этой самой «кундалини» и увидел, как из основания позвоночника выпорхнула белая птица и по позвоночному столбу начинает подниматься голубое пламя…

— Ух ты! — не отрываясь от чтения, восхищается Покровский и вонзает зубы в кусок пирога с черничным вареньем.

— «Ух» — да не «ух», — морщится Радзинский. — Когда я рассказал об этом тому парню, он жутко испугался и горячо посоветовал это самое пламя «затушить». Во избежание непредсказуемых последствий…

— И ты затушил? — ахает Покровский, на мгновение вскидывая на собеседника глаза.

— Конечно. Я что — камикадзе? — Радзинский заглядывает в свою опустевшую чашку, вздыхает и идёт варить новую порцию кофе. — Понимаешь, Олежек, — продолжает он, снова усаживаясь за стол с дымящейся туркой в руке. — Это вещь сугубо практическая. Ты углубляешься, углубляешься, углубляешься в себя, постепенно отбрасываешь всё ложное, слой за слоем снимаешь с себя стружку… И в итоге доходишь до самой сердцевины. А там ничего нет — пустота… Это то, как я понял цель предпринимаемых усилий. Может, я не прав?.. Ты, вообще, меня слушаешь?!

— М-м-м… Да! — с видом пай-мальчика кивает Покровский, поспешно откладывая изрядно помятые листки в сторону. И преданно глядит Радзинскому в глаза.

Тот оценивающе прищуривается и неторопливо делает глоток кофе.

— Вот тобою что движет? Ради чего ты носом землю роешь?

— Ну… Я врач. Мне просто любопытно всё выходящее за рамки обыденного представления о мире и человеке. Я надеюсь найти всем этим невероятным фактам исчерпывающее научное объяснение, — твёрдо, без запинки, отвечает Олег.

— То есть, цели у тебя нет, — безжалостно подытоживает Радзинский.

Покровский возмущённо открывает рот и тут же захлопывает его обратно — получается, что цели, по большому счёту, действительно, нет. Так — увлечение процессом. Хобби.

— А у всех этих «оздоровительных» упражнений цель есть. Понимаешь, Олежек? И как-то она не сильно меня вдохновляет…

— Ты что?! — обижается вдруг Олег. — Это же древнее знание о человеческом организме! Наука только сейчас к этому подходит!

— Дубина, — ласково произносит Радзинский. — Цель всех этих занятий — за пределами этого мира. Ты бы ещё сказал, что христиане для оздоровления организма постятся… — Он прикуривает и задумчиво гоняет по столу зажигалку. — У меня такое ощущение, — вздыхает он, наконец, — Что мне чего-то не хватает — волшебного слова, ключа… Я стою, скажем, перед иконой и знаю, что она должна быть живой, отвечать мне. А она — не отвечает. Хоть головой об стенку бейся. Ну, как тебе ещё объяснить! — почти с отчаянием восклицает он, видя искреннее недоумение на лице Покровского. — Я чувствую, что где-то там — за стенкой — другая жизнь, другая реальность. А входа туда нет — никак не доцарапаешься…

Покровский глядит виновато, ему неловко. Он слышит это уже не в первый раз, но — не понимает. И чем помочь — не знает. Радзинский устало машет в его сторону рукой, подталкивает к нему потрёпанную рукопись:

— Иди-ка ты домой, эскулап. Обогащай науку о человеческом теле…

Тоска, снедающая Радзинского изнутри, становится почти невыносимой. Бокал вина ведь не повредит? И даже два бокала вина, выпитых в одиночестве под тягучие восточные мелодии с подаренной Рафиком пластинки…

Глава вторая. «Москвич», судьба и мокрые ботинки

☼☼☼

Лихо рассекая зеркальную гладь безбрежных мартовских луж, Радзинский мчался на своём «Москвиче» как ветер. Но не потому, что куда-то опаздывал, нет — просто наслаждался ощущением праздника, которое источала ликующая вокруг природа. К тому же нагрудный карман его кожаной куртки приятно согревал листочек с номером телефона — номерок принадлежал очарованной утром на кафедре симпатичной рыженькой аспирантке, которая так мило заливалась жарким румянцем по любому поводу.

Сворачивая во двор, Радзинский и не подумал сбросить скорость. Талая вода сверкающей стеклянной стеной взметнулась вверх — к невероятно яркому голубому небу — и обрушилась на тротуар, окатывая с головы до ног ни в чём не повинного прохожего, которого — честное слово! — не было там секунду назад. Разве что из-за фонарного столба выскочил…

Радзинский чертыхнулся и резко сдал назад. Бросил на сиденье солнечные очки, поспешно выпрыгнул из автомобиля, немедленно погружаясь в воду чуть ли не по колено.

— Простите, ради Бога! — выбираясь на тротуар, умоляюще пророкотал он своим чувственным баритоном, и сделал широкий шаг к растерянному парню, с чьих светлых волос — вот ужас-то! — капала вода. И осёкся: нет, не от того, что жертва его лихачества так лучезарно улыбалась ему во все свои тридцать два белоснежных зуба. Просто такого слепящего радужного сияния, которое светлым искрящимся облаком окружало силуэт этого человека, Радзинский не видел ещё никогда.

Сердце сразу забилось часто-часто. Мир сделался резче, ярче. Дыхание вдруг перехватило от сладкого предвкушения чуда.

— Ничего страшного, — мягко заверил его между тем молодой человек, стряхивая воду с пальцев. — Пустяки… — Красиво очерченные губы сложились в приветливую улыбку.

Радзинский усилием воли заставил себя отвести взгляд и принялся лихорадочно рыться в карманах в поисках носового платка. Платок, к счастью, нашёлся — чистый, тщательно отглаженный.

— Спасибо… — снова так мягко, деликатно. Радзинский вдруг ощутил стихийный прилив немотивированной нежности. Отцовский инстинкт, что ли, прорезался к тридцати годам? Паренёк был таким юным, тоненьким, хрупким. И ростом невелик — Радзинскому он едва доставал до плеча. А ещё эти светлые волосы, которые постоянно падают ему на лоб, и длинные, девчоночьи ресницы… «Маленький принц», — мысленно умилился Радзинский.

— Куда ты в таком виде? — сочувственно пробасил он. — У тебя же пальто насквозь мокрое! Снимай. Я тебя отвезу…

— Я, вообще-то, в библиотеку хотел… в Ленинскую… Но теперь, как видно… — парень, улыбаясь, вздохнул и красноречиво развёл руками.

— Давай ко мне, — великодушно предложил Радзинский. — Я здесь буквально в двух шагах живу. Приведёшь себя в порядок и поедешь в свою библиотеку! — Не дожидаясь ответа, он решительно шагнул к молодому человеку и мигом расстегнул его пальто, едва не оборвав пуговицы, поскольку петли, прорубленные в грубой колючей ткани, оказались ужасно тугими. Не ожидая такого натиска, тот машинально повернулся спиной, позволяя незнакомому человеку раздеть себя прямо посреди улицы.

— Студент? — Пальто отправилось на заднее сиденье.

— Аспирант. — Молодой человек бесстрашно шагнул в лужу, не дожидаясь, пока машину отгонят на сухое место. То же пришлось сделать и Радзинскому — больше до машины добраться было никак нельзя.

— Как зовут?

— Николай.

— А меня — Викентий. — Радзинский протянул своему новому знакомому руку и осторожно пожал его хрупкую на вид кисть. На безымянном пальце Николая блеснуло золотое обручальное кольцо. «Неужто он женат?» — поразился Радзинский. — «Ребёнок ведь совсем!».

В мокрых ботинках было на редкость неуютно, но это было мелочью по сравнению с тем чувством неловкости, которое Радзинский испытал, поймав на себе изучающий взгляд сверкающих стальных глаз юного аспиранта: неприятная щекотка пробежала по позвоночнику и исчезла, когда Николай отвернулся.

Нервно щёлкнув зажигалкой, Радзинский закурил, надеясь таким образом отвлечься от мыслей о свалившемся на него из ниоткуда радужном мальчике, но, заметив, как тот украдкой отмахивается от табачного дыма, смутился окончательно и, сделав пару затяжек, вышвырнул окурок в окно.

☼☼☼

Аспирант ушёл мыть голову и пропал. Радзинский уже извёлся — безумно хотелось с ним пообщаться. Непонятно, правда, на что он надеялся — ждать откровений от дежурного разговора за чашкой чая довольно глупо. Но Радзинский был уверен, что сумеет «зацепить» аспиранта — не было ещё случая, чтобы человек, от которого ему что-нибудь было нужно, сорвался с крючка. Обычно люди, в которых Радзинский был заинтересован, легко попадали под его влияние и охотно делали то, что он им предлагал. А здесь и корысти-то никакой не было — просто познакомиться поближе.

Своим видениям, своему чутью Радзинский доверял безоговорочно, и упускать такого необычного человека, как этот парень, не разобравшись, в чём суть его феномена, не собирался. Может быть, вот оно — то, что он столько лет искал! Вот потенциальный единомышленник и соратник! Ну, и пусть это всего лишь мальчишка! Никогда не знаешь, кто перед тобой на самом деле — в этом за годы скитаний по миру российской эзотерики и оккультизма Радзинский успел убедиться.

Времени, между тем, прошло уже немало. Даже если гость мыл отдельно каждый волосок, он бы, ей Богу, уже управился! Радзинский двинулся на поиски. В ванной аспиранта, конечно же, не оказалось — только небрежно заткнутое за батарею полотенце напоминало о его пребывании здесь. Тонкий мальчишеский силуэт мелькнул за приоткрытой дверью кабинета.

— Так вот где ты пропал! А я на кухне тебя жду… — хмыкнул Радзинский, неслышно входя в комнату.

Его низкий бархатный голос заставил Николая вздрогнуть. Тот нервно обернулся, и Радзинский снова невольно залюбовался: окружающее нового знакомого сияние полыхнуло в полумраке кабинета, широкими волнами распространяя вокруг мягкие радужные переливы и нежное, ласковое свечение.

— Я… заблудился немного, — сдержанно улыбнулся Николай и снова заворожено уставился на книжный шкаф. Его светлые, свежевымытые волосы распушились и теперь золотились на солнце, тонким лучом скользнувшим меж неплотно задёрнутых гардин. Казалось, вокруг его головы сияет нимб.

Радзинский ухмыльнулся. Небрежно стряхнул пепел сигареты в чугунную пепельницу, которая уже не один десяток лет стояла здесь, на зелёном сукне старинного письменного стола. Квартира досталась ему от деда. Вместе с антикварной мебелью, бронзовыми люстрами и роскошной библиотекой. Здесь было на что посмотреть. И, похоже, благодаря этому обстоятельству, не нужно больше ломать голову, как продолжить неожиданное знакомство — аспирант без книги отсюда не уйдёт. А если так — значит, вернётся…

— Вы… позволите мне взять несколько книг? — в ту же секунду подал голос Николай, как будто почуял молчаливое одобрение своих намерений со стороны владельца. — Для работы… Мне тогда и в библиотеку было бы не надо… — Он пристально посмотрел Радзинскому в глаза. — Я верну, — серьёзно добавил он.

— Не вопрос, — усмехнулся Радзинский, неторопливо затягиваясь и тонкой струйкой выпуская дым изо рта. Он протянул руку и, словно фокусник, вытащил из-за шкафа передвижную лесенку. — Буду рад искупить таким образом свою вину — ведь ты из-за меня не попал сегодня в Ленинку.

Восторг и обожание в глазах аспиранта стоили того, чтобы проявить щедрость…

☼☼☼

— Ты на ниве какой науки пашешь, Николай? — поинтересовался Радзинский, прикуривая очередную сигарету. Он безо всякого стеснения жадно разглядывал своего гостя, подмечая множество новых деталей — например, что глаза у аспиранта всё-таки серые, а не голубые, как показалось в самом начале. Что рубашка его выглажена не слишком умело — об этом свидетельствовали наспех разглаженные «стрелки» — случайно пришпаренные утюгом складки на ткани.

Гость тихо звякнул чашкой, аккуратно опуская её на блюдечко.

— Исторической. А что? — взгляд слишком пронзительный и жёсткий для такого хорошенького мальчика.

— Был бы ты филологом, я бы тебе помог.

— Вы… филолог? — вежливо удивился Николай.

— Разве мы не на «ты»? — почему-то оскорбился Радзинский. Он с удивлением замечал, что последние полчаса балансирует на грани совершенно безобразной и недостойной истерики. Источником душевного дискомфорта, вне всякого сомнения, являлся аспирант. Как Радзинский не старался «зацепить» мальчишку — не получалось. Это выводило из себя. Ощущения были такие, будто запихали в тесную бочку и законопатили там — как не запаниковать?

Радзинский мог смело называть себя самородком — до многих вещей он дошёл сам, своим умом, чисто интуитивно. В частности он практиковал весьма действенный, «авторский» способ управления другими людьми — как ни странно, поглощение и усыпление чужой воли достигалось искренним расположением к собеседнику, дружелюбием и лаской. Радзинский овладел этой техникой без особых усилий, настолько идеально она совпала с его собственным темпераментом. Он и раньше практиковал такой способ общения — особенно с теми, в ком был заинтересован — оплести, убаюкать, нашептать. Только теперь Радзинский ясно видел, как жертва, словно муха в меду, «тонет» в его энергетическом поле, как насыщается его вибрациями и начинает резонировать в унисон с его желаниями. Однако у Николая, судя по всему, был к подобным фокусам стойкий иммунитет — сознательно или нет, но он не давал втянуть себя внутрь чужой светящейся оболочки.

— Мы с Вами на брудершафт не пили, — с лёгкой усмешкой пробормотал дерзкий аспирант.

— Так давай выпьем, — мгновенно вспылил Радзинский. Он просто физически чувствовал, что его сказочное «обаяние» заперто внутри и не находит выхода — ни единой щёлочки. Это раздражало невероятно. Он злился и терял контроль над собой. В какой-то момент напряжение стало критическим и вдруг стихийно выплеснулось наружу жгучим солнечным протуберанцем. Но…

— Ненавижу состояние опьянения, — спокойно заметил на его щедрое предложение гость и тут же поднялся. — Спасибо за чай. Мне пора.

В глазах у Радзинского на мгновение потемнело — как от удара по голове. Как будто его страстное желание «привязать» к себе аспиранта вернулась к нему тяжёлым, твёрдым бумерангом.

— Эй! Твои ботинки ещё не высохли! — с неожиданной для самого себя злостью крикнул он гостю вслед, всё ещё не веря, что тот, несмотря на все предпринятые усилия, ускользает.

— Они могут сохнуть до утра, — бесстрастно отозвался Николай из прихожей. — Как-нибудь доберусь.

— Ну и катись, — сквозь зубы тихо прошипел Радзинский.

Однако правила приличия требовали оторвать свою задницу от стула и проводить гостя до порога.

— Спасибо Вам огромное. Я позвоню. — Николай вдруг замолчал, и взгляд его сделался очень виноватым — видимо, свою обиду и злость Радзинский скрывал не слишком хорошо. — Я позвоню, — повторил Николай, преданно глядя в глаза гостеприимному хозяину. — И мой телефон не потеряйте. Я там, на листочке, ещё и адрес написал — всё-таки книги очень ценные…

☼☼☼

Гора окурков в хрустальной пепельнице достигла рекордной величины — столько за один раз Радзинский обычно не выкуривал даже когда садился за какую-нибудь срочную, занимающую всю ночь работу.

— Думаешь, я сумасшедший? — в десятый раз спрашивал он у замученного беседой Покровского.

— Нет. Ты не сумасшедший, — вздыхал покладистый друг. — Это я сейчас с ума сойду.

— И что ты посоветуешь? — не унимался Радзинский.

— Я посоветую тебе пойти домой и лечь спать. Утро вечера мудренее. Проснёшься завтра и с удивлением сам себя спросишь: «А что такого случилось-то? Из-за чего я вчера так переживал?».

— То есть ты считаешь, что это всё-таки просто моя фантазия? Да?

Покровский застонал и впечатался лицом в стол, вцепившись пальцами в свои коротко остриженные волосы. Его слегка вздёрнутый славянский нос сплющился о столешницу.

— Если бы речь шла не о мальчике, а о девочке, я бы решил, что ты влюбился, — мстительно заявил он. — Потому что столько бреда про прекрасные глаза, неземную чистоту и неприступность я никогда от тебя не слышал.

— Сволочь ты, Олежек, — серьёзно сказал Радзинский, сосредоточенно стряхивая пепел с сигареты в кружку с чаем. — Я перед тобой тут душу наизнанку выворачиваю, а ты в неё прицельно так наплевал…

— Радзинский, пошёл вон! — простонал Олег. Во взгляде его была искренняя мольба. — Ты всю кухню уже прокурил. Мать ругаться будет.

— Не свисти, Олежек. Женщины меня любят.

— Так тебе она и слова не скажет, а пилить после твоего ухода будет меня!

— Бедняжка… — без капли сочувствия поцокал языком Радзинский.

— Кеш, ну чего тебе от меня надо, а? — с тоской возопил Олег. — Я же этого твоего аспиранта не видел! А даже если б и видел, всё равно ничем не смог бы тебе помочь! Это ты у нас чародей и кудесник! А я могу только слушать, какое ты там на этот раз сияние увидел, и кивать с умным видом!

Радзинский помрачнел и долго, тщательно ввинчивал окурок в блюдечко из-под сыра, поскольку пепельница была уже полна, что называется, под завязку.

— Не прибедняйся, родной, — прищурился он недобро. — Ты всё прекрасно понимаешь. И видишь, когда тебе надо. — Он поднялся из-за стола. — Спасибо за чай. Пойду, лягу спать — последую твоему совету…

— Ну, ты и наглец, Радзинский! — возмутился Олег. — Я тут битых два часа выслушиваю его бессвязные восторженные восклицания, сочувствую изо всех сил, и я же после этого ещё и плохой! Скотина ты неблагодарная — вот ты кто!

— Только не говори, что только сейчас об этом догадался, — ухмыльнулся нисколько не смущённый Радзинский. — Ладно, проводи меня…

В прихожей Радзинский, вздыхая, остановился перед небольшим зеркалом в массивной бронзовой раме. Собрался застегнуть куртку и застыл в задумчивости, рассеянно созерцая отражение пряжки своего брючного ремня. Покровский подождал деликатно, потом не выдержал и посоветовал с ехидцей:

— Хватит страдать. Позвони ему — этому своему аспиранту. Пригласи на свидание. Давай, как ты умеешь — цветы, шампанское, комплименты. Может, чего и обломится… — И ловко увернулся от обувной щётки, которая прицельно полетела ему прямо в лоб.

☼☼☼

Проснулся Радзинский под чьим-то внимательным взглядом. Настороженно приоткрыв глаза, он увидел, что на краю кровати сидит его новый знакомый Николай. Аспирант молчал и задумчиво разглядывал Радзинского, словно пытался прочитать очень важную для себя надпись на незнакомом языке.

На сон это было мало похоже: ни один предмет в комнате не был искажён, сам гость выглядел вполне обычно. Радзинский даже разглядел маленькое пятнышко от варенья на его голубой рубашке — вишнёвого, судя по всему.

Николай по-прежнему молчал и хмурился, а потом вдруг потянулся к затаившему дыхание Радзинскому и тот ощутил явственное прикосновение его прохладных пальцев к своему горлу. В следующую секунду Радзинский поперхнулся и закашлялся, выплёвывая на одеяло малоприятный по виду сгусток. Николай, страдальчески морщась, убрал своим платком эту гадость и ободряюще улыбнулся.

Радзинский приподнялся, намереваясь сесть — по постели скользнул яркий луч света. Пока сновидец соображал, что свет идёт из его собственного лба, будто там приклеен фонарь, Николай исчез — растворился в воздухе. А, может, просто вышел?

Радзинский рывком сел в постели и испытал мучительное чувство дежа вю: это второе пробуждение до мелочей повторяло предыдущее, только теперь в комнате он был один. Даже освещение совпадало: бледный утренний свет едва пробивался сквозь плотные шторы.

Потянувшись по привычке за сигаретой, Радзинский заметил на прикроватной тумбочке незнакомый потрёпанный фолиант. Он был раскрыт на середине. Радзинский успел понять, что текст на латыни и даже прочесть первую фразу «In principio erat Verbum», прежде чем том бесследно исчез. Курить резко расхотелось. Холодный душ в этой ситуации показался намного желаннее…

☼☼☼

— Николай?

Хриплый, смачный кашель на том конце телефонного провода:

— Да, я слушаю, — по голосу легко догадаться, что аспирант жестоко простужен.

— Ты оставил у меня свой читательский билет. Наверно, выронил, когда чистил пальто.

— Спасибо. Я уж думал, что потерял…

— Я буду сегодня в том районе, где ты живёшь. Днём. Могу я зайти?

— Не хотелось бы доставлять Вам беспокойство, — заволновался Николай.

— Мне не трудно, — хмыкнул Радзинский. — До встречи.

Сердце колотилось как сумасшедшее, когда он парковался у ничем не примечательной пятиэтажки. Честно говоря, он не знал, как себя вести. Спросить в лоб: «Ты пришелец?». Радзинский был вполне на это способен. Конечно, он не думал, что его новый знакомый — гуманоид. Просто не знал, как серьёзно заговорить о том, что видит и не выглядеть при этом идиотом. «Дорогой, ты мне снился сегодня…». Пожалуй, после такого вступления аспирант закроется в ванной и не выйдет оттуда, пока не прибудет подкрепление. А в том, что Николай — особенный, Радзинский больше не сомневался. Вон сколько людей идёт по улице, и никто из них не сияет, как утреннее солнце. За всю свою жизнь Радзинский не встречал ещё человека, который бы так притягивал его. И так безоговорочно соответствовал критериям его мистического поиска. Упустить? Отступиться? А жить-то после этого зачем?..

— Вы всё-таки приехали! Из-за билета… — Похоже, измождённый болезнью Николай расстроен тем, что доставляет кому-то беспокойство. — Я могу Вас заразить, — хрипит он и красноречиво показывает на замотанное шарфом горло. Но взгляд Радзинского упирается в крохотное пятнышко от вишнёвого варенья на его голубой рубашке и рука сама тянется за сигаретой. — Нет! Пожалуйста, не курите — в доме ребёнок! — Николай начинает кашлять так надрывно, что Радзинский, не раздумывая, скидывает с себя куртку и подталкивает страдальца в сторону кухни.

— А ты поменьше в мокрых ботинках по улице бегай! Здоровее будешь. — Это справедливое замечание аспирант игнорирует…

— Чаю? — обречённо спрашивает Николай — ясно, что бесцеремонный гость так просто не уйдёт. — Я работал, — кивает он на книжные завалы на столе.

— Тебе лежать надо, герой! — Радзинский встряхивает чайник — воды на донышке — и уверенно шагает к мойке, чтобы наполнить его. Потом решительно закрывает одну за другой все книги и тетради, громоздящиеся на столе, и складывает их аккуратной стопкой. Аспирант следит за ним потрясённым взглядом, который, видимо, задуман, как испепеляющий. «Сказать ему, что при такой смазливой физиономии это, скорее, умиляет, чем пугает?» — размышляет Радзинский, усмехаясь про себя. — Температуру мерил? — он фамильярно кладёт ему на лоб свою внушительную ладонь. — Где градусник?

Всё-таки у хлипкого аспиранта огромный запас терпения — или воспитан так хорошо. Он делает над собой усилие и тычет пальцем в сторону шкафчика:

— Там.

— Отлично… — Радзинский заодно перебирает лекарства и выкладывает на стол аспирин и фурацилин. — Ложись в постель, — он встряхивает градусник и протягивает его Николаю. — А я через десять минут приду и проверю, сколько намерилось.

— В этом нет необходимости. — Вот так вот — аспирант только с виду белый и пушистый, а внутри — стальной. Вон каким ледяным взглядом окатил! Он спокойно берёт градусник, садится у стены и, расстегнув пару пуговиц, суёт его под мышку.

— Ладно, — хмыкает Радзинский и отворачивается к плите. Проверив наличие заварки, он открывает посудный шкафчик и окидывает взглядом чашки. — Эта твоя? — рука сама тянется к тонкой фарфоровой чашечке с полустёршейся позолотой и, едва пальцы касаются гладкой поверхности, внутри словно открываются невидимые шлюзы. На Радзинского обрушивается лавина информации о хозяине этого предмета. Он видит, он знает, он чувствует, что Николай расколот внутри ещё больше, чем он сам. Что тихий книжный мальчик живёт в другой Вселенной. Послушный, правильный, скромный — а внутри такая сила, что непонятно, как он ещё не взорвался. — У тебя есть дочь? — хрипло спрашивает Радзинский, чтобы что-то спросить. — Катя. Ей одиннадцать месяцев. На тебя похожа… — Он поворачивается — аспирант равнодушно смотрит в стену.

— Я сам справлюсь. Идите, — холодно произносит он. — Дверь просто захлопните — её не надо запирать.

И Радзинский послушно удаляется. Даже не попрощавшись. И приходит в себя только на улице, столкнувшись с прохожим, выгуливающим огромного дога.

С ума сойти! Этот парень выставил его за дверь! Как игрушечного солдатика. Просто приказал. Тошно-то как… Анализировать то, что произошло — (Как он это сделал? Ладно, потом разберёмся…) — совсем не хочется. Обидно — ужасно. Зато предельно ясно, что на этот раз Радзинский не ошибся — этот мальчик настоящий Подарок Судьбы. Возможно даже, он представитель живой традиции. И он действительно многое может. А вот что он при этом знает — это вопрос. Но — шёлк не рвётся, булат не гнётся, Викентий Радзинский не сдаётся! Боишься, аспирант? Не боялся бы — не прогнал бы. Вот и рычаг давления… Разоблачим тебя — не отвертишься. А после этого никуда уже и не денешься, потому что того, кто много о тебе знает, надо держать к себе поближе. Подождём — пока ты книжки дочитаешь. А уж тогда — добро пожаловать!..

☼☼☼

Кофе остывал. Молчание становилось тягостным. Покровскому сегодня совсем не хотелось шутить, а Радзинский с отвращением глядел на сигареты. Он бесцельно вертел в руках зажигалку и периодически чиркал ею, задумчиво созерцая похожий на лепесток крохотный язычок пламени.

— А чего ты хотел? — хмурился Олег. — Допустим, он чем-то таким, действительно, занимается. Зачем ты ему нужен?

— А зачем он ко мне приходил?

— Возможно, он не контролирует эту свою способность. А может быть, это был просто сон.

— Твою мать!!! — взорвался Радзинский и запустил в стену своей чашкой с недопитым кофе. Коричневые подтёки поползли вниз по выложенной кафелем стене. — Я в своём уме! Ясно тебе?! Ещё раз так скажешь, и я вышвырну тебя на хрен из своей жизни! Навсегда!!!

Покровский притих и, хотя был заметно обижен, проглотил оскорбление совершенно безропотно.

А Радзинский и не думал извиняться. Он достал, наконец, сигарету и некоторое время молча курил, мрачно глядя на безобразное коричневое пятно на стене своей кухни.

— Я первый раз в жизни встретил человека, который не ищет, как я, а уже нашёл и прожил это своё знание. Который знает, куда идёт. Который что-то может. — Про своих азербайджанских друзей Радзинский благоразумно упоминать не стал. — Этот мальчик не треплется о том, чего не знает, не из книжек что-то там вычитал, а реально может, — зло процедил он, щелчком отправляя зажигалку на другой конец стола. — И я хочу знать, чем он дышит. И что он видит. Потому что в моём описании мира зияют огромные дыры. И я не могу так жить дальше. Мне казалось, что и тебе это важно — узнать Истину, какой бы она ни была. Кого мы встречали до сих пор? Маньяков, одержимых стремлением обрести сверхспособности? Так они у меня и так есть. Поверь мне, Олежек, суперспособности не приближают меня к ответу на вопрос «зачем я живу». А этот мальчик одним своим присутствием — приближает. И я не псих — или что ты там ещё про меня подумал…

— Второе, — обиженно отозвался Покровский и поспешно пригнулся, спасаясь от летящего в него блюдца от уже разбитой чашки. — И псих тоже, — хмуро резюмировал он…

Глава третья.

Раз наставник, два наставник…

☼☼☼

Эльгиз неожиданно позвонил и предложил встретиться. Теперь они сидели в какой-то подозрительной — тесной и тёмной — шашлычной, где их приняли, правда, как дорогих гостей и накормили действительно вкусно и щедро — по-кавказски.

Радзинский за последнее время довольно бойко научился изъясняться на фарси, но Эльгиз почему-то предпочёл беседовать с ним по-русски — возможно, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

— У меня есть Учитель, — веско сказал он, поднимая на Радзинского испытующий взгляд. Его тонкий нос с горбинкой, длинные ресницы и чувственный рот могли бы показаться излишне слащавыми, если бы не строгая седина в чёрных волосах и не серьёзный пронзительный взгляд тёмных глаз. — Ему уже много лет и он никуда не выезжает из Шеки. Он хочет с тобой встретиться. — Чёрная кожаная куртка Эльгиза слегка скрипнула, откликаясь на движение хозяина. — Оптимально, если ты навестишь его летом. Выкроишь пару недель — хорошо, нет — не смертельно. Хватит и одного дня. Настоятельно рекомендую тебе не отказываться. Если бы ты знал, сколько народу обивает порог его дома в надежде увидеться с ним, ты бы понял, какая честь тебе оказана. Когда будешь готов — позвони. Поедем вместе.

— Спасибо, — сосредоточенно кивнул изумлённый Радзинский, который был уверен, что после его решительного отказа от ученичества азербайджанские друзья навсегда вычеркнули его из своей жизни. — Сделаю всё, от меня зависящее, чтобы эта поездка состоялась, — заверил он.

Эльгиз не смог удержаться от улыбки:

— Как ты теперь осторожно выражаешься…

— А как же! — ухмыльнулся Радзинский. — Я теперь тёртый калач…

Эльгиз был настоящим Мастером по части выбивания всяческой дури из головы. Пообщавшись с ним, любой начинал чувствовать себя голым, беспомощным и жалким. Радзинского в начале их знакомства он высмеивал и унижал совершенно беспощадно, но тот был живуч и рассудителен, и как-то умудрялся извлекать из этого пользу, становясь с каждым разом всё более недосягаемым для эльгизовых атак. Так что зловредный кавказец довольно быстро оставил в покое его самомнение и только изредка позволял себе резкие выпады в сторону «противника» — так, чтобы тот не расслаблялся…

— Тебя что-то беспокоит, — неожиданно нахмурился Эльгиз. — Ты просто весь вибрируешь…

Радзинский сразу помрачнел и потянулся за спасительной сигаретой.

— Не знаю даже, как сказать… — Он как-то так неловко чиркнул зажигалкой, что она выскользнула из пальцев и чувствительно обожгла мизинец. Эльгиз, наблюдая, как Радзинский с досадой шипит какие-то ругательства сквозь зубы и дует на ожог, заметно оживился. Откинулся на спинку стула и с огромным интересом уставился на Радзинского, которого этот факт заставил напрячься ещё больше. Однако он сделал над собой усилие и мужественно закончил, — В общем, столкнулся я с одним человеком — крепко он меня зацепил… А он, похоже, не хочет со мной общаться…

— И чем же он тебя зацепил? — вежливо поинтересовался Эльгиз. Благородная осанка, величавый наклон головы — натуральный шейх. Поневоле начнёшь заикаться от страха под пристальным взглядом такой царственной особы.

Что он там спросил — чем? Вот это сюрприз! Оказывается, Радзинский и сам не знает — чем. Теперь-то он понял, какими бредовыми, с точки зрения Покровского, должны были выглядеть его восторженные дифирамбы в адрес аспиранта.

Однако тянуть с ответом бесконечно — невозможно. Поэтому приходится нащупывать верные слова прямо в процессе.

— Это я и пытаюсь выяснить, — небрежно бросает Радзинский, всё ещё морщась от боли и посасывая обожжённое место на злосчастном мизинце.

— Занятно, — усмехается Эльгиз. — Может, вместе попробуем? Очень хочется знать, на кого ты меня променял…

Радзинский удивлённо вскидывает брови, пристально всматривается в лицо собеседника, потом с облегчением выдыхает — Эльгиз шутит.

— Меня всё устраивало, — хмыкает он. — Ты сам меня выпер.

— Не меняй тему, — ласково напоминает Эльгиз.

— Ладно. Не обижайся потом, что ничего не понял, — нахально заявляет Радзинский и, наконец, закуривает. Эльгиз терпеливо ждёт. Пыхая сигаретой, Радзинский мычит невнятно, — В общем, он весь такой нездешний: сияющий нимб, белоснежные крылья, всё такое… Но когда я к нему сунулся, он просто сказал открытым текстом: «Пошёл вон». И я пошёл…

— Это всё? — снисходительно смотрит на него Эльгиз.

Радзинский снова затягивается сигаретой и пожимает плечами.

— Я предупреждал…

— Попытайся ещё раз, — сочувственно кивает ему Эльгиз, и Радзинский чувствует себя последним идиотом.

— Хорошо. — Он подвигает к себе пустое блюдце и долго, обстоятельно стряхивает туда сигаретный пепел. — Он меня поднимает. Над землёй. Так понятнее? — ехидно интересуется он.

— Намного, — Эльгиз насмешливо блестит глазами. — Поподробнее об этом, пожалуйста…

Радзинский несколько секунд возмущённо смотрит на него. Затем качает головой.

— Надеюсь, ты не издеваешься. В противном случае ты рискуешь сильно подпортить в моём благодарном сердце светлую память о тебе.

Похоже, Эльгиз в восторге.

— Как витиевато ты обхамил меня, Викентий! — умиляется он, складывая перед собой ладони. — Нет, я не издеваюсь. Мне действительно интересно. Судя по всему, этот человек — Проводник. Кроме того, его духовный уровень должно быть очень высок, если одно его присутствие оказывает на тебя такое мощное воздействие.

— Проводник? — настораживается Радзинский. — Это что ещё такое?

— На этот вопрос, я полагаю, ты и сам в состоянии ответить.

Радзинский озабоченно хмурится, потом вдруг решительно гасит сигарету.

— Спасибо. Ты мне очень помог, — серьёзно говорит он, вставая. «Боже мой! — стучит в голове. — Проводник — вот оно нужное слово! Рядом с ним ведь сердце из груди выпрыгивает, так резко меняется частота вибраций! Он точно тот, кто мне нужен!» — Насчёт поездки — созвонимся. Передай Учителю от меня низкий поклон и скажи, что я искренне благодарен ему за приглашение.

— Викентий! — окликает его Эльгиз, когда, не дожидаясь ответа, Радзинский, наклонившись, торопливо сжимает его в объятиях и широкими шагами направляется к выходу. Тот останавливается и глядит вопросительно. — Познакомишь? — хитро улыбается Эльгиз.

Радзинский, подозрительно прищурившись, замирает. Затем что-то, видимо, сообразив, раскланивается церемонно:

— Я передам Его Величеству Вашу просьбу об аудиенции… — И спрашивает жёстко, — Так ты за этим меня и позвал?

— Может быть… — Эльгиз делает неопределённый жест своей изящной рукой. По глазам видно — Радзинский понял всё правильно. — Но насчёт приглашения — это не шутка…

— Ещё бы это была и шутка… — Радзинский раздосадован и встревожен своим открытием — у него есть конкуренты! Аспирантом интересуется не он один! Непостижимым образом о нём знает Эльгиз, а, значит, и те, кто с ним связан… Кто ещё? Он пару секунд пристально рассматривает коварного кавказца, потом резко разворачивается и, уже не прощаясь, выходит на свежий воздух — к слепящему солнечному свету и оглушительному птичьему гомону.

«Прости, аспирант», — мысленно обращается он к Николаю. — «Обещаю, что через меня до тебя никто не доберётся». И, подумав, уверенно добавляет: «Но от меня ты никуда не денешься. Дочитывай свои книжки»…

☼☼☼

В родном институте было пустынно. Пахло нагретым на солнце деревом, старыми книгами, пылью. Радзинский, одетый с заграничным шиком, выглядел в этом замшелом интерьере совсем не академично и уж абсолютно не по-советски.

— Викеша, если текста не будет до конца недели — я с Вами больше не работаю, — любезно сообщил ловко схвативший его за локоток Мюнцер. Его живые чёрные глаза смотрели на Радзинского с юмором, и этот факт позволял надеяться, что хитрый старый еврей только пугает его суровыми крайними мерами.

— Исаак Израилевич, Вы же знаете, что я не подведу! — горячо заверил Радзинский, столкнувшийся с Мюнцером почти у самого выхода из института — сбегая по лестнице, он едва не сбил с ног щуплую птичью фигурку уважаемого коллеги.

Мюнцер склонил голову набок, ужасно напоминая какую-нибудь большеносую тропическую птицу — попугая или тукана — и ехидно заметил:

— Вы уж постарайтесь, Викентий Сигизмундович. Довольно уже на аспиранток распыляться. Помните у Толстого — Алексея Константиновича: «У курицы один и тот же вкус, Что с чёрным ли хохлом она, что с белым!»…

Радзинский от души расхохотался, глядя на Мюнцера с искренней признательностью — умел старый плут в двух словах обрисовать суть проблемы, которая состояла в том, что старший научный сотрудник Радзинский — шалопай и бабник. И выезжает только на врождённых способностях, природном очаровании и редкостном везении — баловень судьбы.

— Я работаю над этим. Честное слово, — ухмыльнулся Радзинский. — Но согласитесь, что один только вид красивой женщины парализует работу мозга — шансов устоять практически нет.

— Вы серьёзно полагаете, что человек думает мозгом? — снисходительно поинтересовался Мюнцер. И похлопал своими пушистыми ресницами — что ни говори, а глаза у него, действительно, были красивые.

Эти слова, скорее всего, были шуткой, но для Радзинского вопрос о степени свободы человеческих существ был больной темой, поэтому он, не задумываясь, ответил:

— У меня на этот счёт есть большие сомнения. Большинство людей — марионетки — сами не знают, что и зачем делают. Потянешь за ниточку и…

Мюнцер взглянул на него с интересом:

— Вы вольнодумец. Как я и предполагал.

— Так это была провокация? — расхохотался Радзинский.

— В некотором роде, — охотно согласился Мюнцер. — И в связи с этим я посоветовал бы Вам быть осторожнее. — Улыбка внезапно исчезла с его лица, а взгляд стал непривычно жёстким. — Вы слишком много говорите — не там, где надо и не с теми. Вы меня понимаете? — нахмурился он.

Радзинский помрачнел.

— Даже так? — Он помолчал, переваривая эту неприятную информацию. — И на сколько же я наговорил?

— На парочку доносов хватило. Скажите спасибо, что с начальником первого отдела меня связывают давние дружеские отношения, а та склочная особа, которая эти пасквили настрочила, давно уже имеет стойкую репутацию человека не совсем психически здорового…

— Просто не знаю, как Вас благодарить! — с чувством выдохнул Радзинский, осознав, наконец, степень катастрофичности ситуации. — Спасибо огромное! — Он порывисто прижал ладонь к сердцу и страстно заверил, — Я Ваш должник…

— Пустяки, юноша, — отмахнулся Мюнцер. — Научный руководитель не бывает бывшим…

— Боюсь, что Вы скорее исключение из правила, — горько усмехнулся Радзинский. — И кому же я обязан столь пристальным вниманием к своей скромной персоне?

— А Вы приглядитесь к тем бойким дамам, которые работают с Вами в одном секторе, — добросердечно посоветовал Мюнцер. — К тем особам бальзаковского возраста, которые в силу действия возрастного фактора не вызывают у Вас резкий паралич головного мозга одним своим присутствием…

— Ясно, — коротко хохотнул Радзинский. Он смотрел теперь на Мюнцера с некоторой опаской. — Я приму меры…

— Какие, позвольте узнать? — насторожился Мюнцер.

— Хм… нестандартные… — Радзинский прикусил было язык, но — слово не воробей…

— Викеша, — прокашлявшись, вежливо начал Мюнцер. — Я уже давно хотел поговорить с Вами на эту деликатную тему. Желательно, конечно, не в этих стенах, но раз уж к слову пришлось… — Мюнцер поджал губы, с сомнением оглядывая атлетическую фигуру своего ученика — надо сказать, соответствующую самым высоким античным образцам фигуру. — К Вашей завидной активности не мешало бы приложить хотя бы немного благоразумия, — наконец, решился он. — В определённых кругах Вы уже стали знаменитостью. Вас это не пугает?

— Я не совсем понимаю… — пробормотал Радзинский, отказываясь верить, что, казавшийся абсолютно погружённым в науку, академичный, суховатый Мюнцер говорит с ним об этом! Впечатление такое, будто ходил до сих пор по заколдованному замку, и вот — чары спали. Все, кто находился вокруг, явились в своём подлинном и весьма неожиданном облике.

— Всё Вы прекрасно понимаете, — безжалостно гнул свою линию Мюнцер. — Вы хоть отдаёте себе отчёт в том, насколько Вы заметный?! С Вашими способностями, с Вашим напором, с Вашими внешними данными, в конце-то концов!.. — Он сердито ткнул Радзинского указательным пальцем в грудь. — А Вы осознаёте, как сильна зависть в этой среде?! И какими ужасными последствиями это может быть для Вас чревато?.. Нет, конечно, Ваша искренность в стремлении приобщиться к истинному знанию делает Вам честь, но зачем так откровенно подставляться под удар?! Самоуверенность — та же глупость, — горячился Мюнцер, насколько возможно сдержанно помахивая рукой перед носом онемевшего от изумления Радзинского. — Как умно Вы себя вели, когда были аспирантом! Я просто нарадоваться не мог, видя, как ловко Вы обходите все подводные камни на Вашем пути, как трезво, тонко — дипломатично, но при этом безжалостно — ведёте дискуссию. Как не даёте не малейшего шанса Вашим недоброжелателям неподдельным стремлением выполнить свою работу безупречно… Вы серьёзно полагаете, что, распив с кем-то пару бутылок водки, а затем снисходительно сообщив собеседникам, мол «лажа всё это — то, чем вы, ребята, занимаетесь», что, таким образом, Вы приобретаете себе союзников?!

— Я вообще не рассуждал об этом в таком ключе, — нахмурился Радзинский.

— Ну, да! Вы решили, что попали на другую планету, населённую честными и благородными искателями Истины, — ехидно заметил Мюнцер, склоняя голову набок.

— Уф-ф-ф… — Радзинский провёл по лицу рукой. — Поверить не могу… — Конкретизировать свои сомнения он не решился — всё-таки и у стен есть уши…

— Викеша… — Мюнцер взглянул на него умоляюще, уморительно сморщив при этом нос. — Успокойте меня — Вы ведь нашли, что искали? — Он смерил весёлым взглядом окончательно ошалевшего Радзинского и снисходительно пояснил, — Ваша, хм… светская активность в последнее время заметно снизилась. Напрашивается вывод, что Вы таки обрели свой Грааль. Я сейчас не имею в виду Ваши успехи в фарси… — многозначительно добавил он.

Потерявший дар речи Радзинский автоматически кивнул и Мюнцер со вздохом облегчения деликатно потрепал его по плечу.

— Рад за Вас. Надеюсь, мои предостережения не пропадут даром… — Он вопросительно выгнул бровь и, дождавшись от собеседника повторного кивка, бодро попрощался, — Так Вы обещали, Викентий! Чтоб к концу недели текст был…

☼☼☼

К Покровскому Радзинский в этот раз не пошёл. Купил пива, разложил по тарелочкам закуску и устроился в мягком кресле у журнального столика в библиотеке. Сидел, смотрел, и ничего перед собой не видел. Осушая очередной бокал, он пытался унять внутреннюю дрожь, от которой самым натуральным образом тряслись руки. Боялся подумать и страшился поверить, что достиг желанной цели. Мюнцер — старый, добрый Мюнцер, ненавязчиво опекающий его почти уже десять лет оказался частью того мира, куда Радзинский так настойчиво пытался проникнуть — получается, что с чёрного хода. У парадного все эти годы его терпеливо ждал Исаак Израилевич.

И Эльгиз… Интересно, они с Мюнцером знакомы?

Обида на этих двоих довольно быстро преобразовалась в ярость, и Радзинский кинулся к телефону. Он в бешенстве накручивал телефонный диск — то один, то другой номер — но снова и снова слышал в трубке только ровные, бесстрастные гудки. Это привело его в совершеннейшее неистовство, и он со злостью шваркнул телефонный аппарат об стену — тот с тихим звоном брякнулся на пол. Красный пластиковый корпус обзавёлся очередной внушительной трещиной — ну, да, Радзинский порой был крайне несдержан и это был далеко не первый случай, когда он терял над собой контроль и начинал швыряться вещами.

Осознав, что уровень освещения вдруг резко изменился, и теперь всё вокруг обволакивают блёклые сумерки, Радзинский чертыхнулся и пробежался по квартире, щёлкая выключателями — света нигде не было, значит, снова выбило пробки. Чувство вины заставило его присмиреть — опять психанул, и оставил весь подъезд без электричества. Вздыхая, Радзинский поднял с пола телефон, убедился, что тот работает, и набрал номер диспетчерской.

— Здравствуйте, девушка, — елейным голоском проговорил он. Перед его мысленным взором медленно проявился облик полной, крикливой дамы с короткими, пережжёнными перекисью волосами. Её неспешно поглощало вязкое, медовое облако. — Срочно нужен электрик. Конечно, записывайте адрес…

☼☼☼

Пурпур рассвета медленно разливался за окном, когда Радзинский с хрустом потянулся и встал, наконец, из-за стола. Он не спал всю ночь. Попросту не ложился, чтобы к утру закончить работу. Зато теперь у него на руках был веский — на сотню машинописных страниц — повод посетить своего бывшего научного руководителя.

Но сперва нужно вытряхнуть из пепельницы окурки. Сварить себе кофе покрепче. От привычных монотонных движений ещё больше хочется спать. Крутые бока медной турки жарко горят на солнце — это зрелище тоже почему-то усыпляет. Кофе поднимается шапкой — так медленно, медленно… Чёрт! Едва не убежал…

Горечь обжигающего напитка бодрила, но не прогоняла сон окончательно. Радзинский подумал немного и добавил в кофе молотого чёрного перца — этот рецепт он позаимствовал у одного итальянца. Вкусно не было, зато сон как рукой сняло. Тем не менее, сесть за руль он не решился. Поехал на метро и задремал-таки под перестук колёс так сладко, что едва не пропустил нужную остановку…

Мюнцер жил в старом доме дореволюционной постройки — жёлтом, с обшарпанной белой лепниной по фасаду. Кажется, здесь обитали ещё родители Исаака Израилевича. Во всяком случае, часть мебели в квартире была антикварной и выглядела так, словно вросла в обжитое пространство всеми своими оббитыми углами и резными завитушками.

— Викентий, как Вы не вовремя! — Мюнцер встретил его на пороге, запихивая в вырез уже застёгнутого пальто полосатый мохеровый шарф и зажимая портфель под мышкой. Прихожая за его спиной была погружена во мрак. Только из приоткрытой двери в конце коридора просачивалась полоска света, позволяя разглядеть ворох одежды на вешалке и изящные женские сапоги у стены, свесившиеся набок высокими голенищами.

— Я пытался до Вас дозвониться. Вчера, — мрачно сверкнул глазами Радзинский. Похоже, разговор откладывался — это раздражало его не на шутку.

— Как жаль! — сокрушённо завздыхал Мюнцер. Впрочем, сожаления в его взгляде при этом не было ни капли. — Сара, я ушёл! — крикнул он куда-то вглубь квартиры.

— Хорошо, — приглушённо донеслось в ответ.

Самое интересное, что жену Исаака Израилевича звали совсем не Сара, а Лидия Матвеевна. Но никак иначе Мюнцер свою супругу никогда не называл. Это было частью какой-то игры, в суть которой бывший ученик посвящён не был.

— Я принёс текст. — Радзинский хмуро протянул Мюнцеру картонную папку.

— Викентьюшка! — Исаак Израилевич, казалось, был растроган. — Какое похвальное рвение! Кладите сюда — я по дороге как раз посмотрю. — Он раскрыл перед молодым коллегой свой портфель.

— Когда мы сможем поговорить? — угрюмо поинтересовался Радзинский, неотступно следуя за бодро сбегающим вниз по лестнице Мюнцером — стук мюнцеровских каблуков рассыпался по подъезду горохом, в то время как шаги Радзинского напоминали тяжёлую поступь Каменного гостя.

— Да хоть сейчас! — Исаак Израилевич радушно улыбнулся, толкая ведущую на улицу массивную дверь подъезда. — Что с Вашим лицом? — изумился он, разглядев, наконец, при дневном свете помятую физиономию своего протеже.

— Неважно. — Радзинский зачем-то пригладил свои роскошные русые волосы. — Я хочу спросить, зачем Вам понадобилось дурачить меня десять лет. Ведь Вы, получается, знали, чем я интересуюсь, и даже не попытались помочь.

— Викентий, — Мюнцер остановился и укоризненно поглядел в покрасневшие после бессонной ночи глаза Радзинского. — За эти десять лет Вы не задали мне ни одного вопроса, в ответ на который я мог бы сказать Вам что-то существенное на интересующую Вас тему. Из чего я делаю вывод, что не я должен наставлять Вас на путь истинный.

— Вот как… — У Радзинского как-то внезапно кончились все аргументы. И гневный запал улетучился, оставляя после себя звенящую пустоту в голове. Тогда он просто повернулся и пошёл прочь прямо по щедро разлившейся по тротуару сверкающей талой воде, перемежающейся островками почерневшего снега.

Незнакомый человек с чеховской бородкой и кроткими оленьими глазами неожиданно преградил ему путь. Хлипкое интеллигентское телосложение не помешало ему вцепиться в рукав изумлённого Радзинского так, что не оторвать.

— Викентий! — Сзади налетел запыхавшийся Мюнцер. — Вы что — обиделись?! Почему Вы ведёте себя как ребёнок?! Митенька, отпустите его, — велел он незнакомцу. Тот послушно разжал пальцы, но продолжал глядеть на Радзинского настороженно, готовый в любой момент снова схватить объект при попытке к бегству.

— Эх, Викентий… Зря я Вам навязался вчера со своими советами… — тяжело вздохнул Исаак Израилевич, жалостливо глядя на своего великовозрастного питомца. — Садитесь в машину. — Он подтолкнул Радзинского в спину. — Будем исходить из того, что случайностей не бывает. Особенно в духовной жизни. Вы явно не принадлежите к нашей традиции, но судьба почему-то упорно нас сталкивает. Пора разобраться в этом вопросе…

☼☼☼

В машине Радзинский уснул.

— Посидите пока тихонько. Я Вашу работу полистаю… — Мюнцер зашуршал страницами. Этой паузы было достаточно, чтобы крепкий сон мгновенно сморил Радзинского, как пригревшегося у материнской груди младенца.

«Коль доди, дофэк: питхи ли, ахоти, раэйати, йонати, таммати…»(1). Слова звучали, как заклинание. И голос произносящего их напряжённо звенел со всё возрастающим накалом. «Им тимцу эт доди, ма таггиду ло? Шэхолат ахава ани…»(2)[1].

Перед глазами возвышалась колесница. Она была такой огромной, что Радзинский не мог охватить её одним взглядом. Он чувствовал себя букашкой, которая упёрлась усиками в спицу колеса и для неё это — целый мир. Само колесо для неё не существует. Как, впрочем, и колесница.

«Рошо — кетэм паз, кевцотав тальталим, шехорот каорэв, эйнав — кейоним…»(3). Почему-то было ощущение, что все части колесницы состоят из букв, как материя — из атомов. И каждая буква — отдельная вселенная. Радзинский почувствовал себя лёгким, как воздушный шарик. Он летел сквозь пространство и маленькие, большие, огненные, влажно мерцающие и льдисто поблёскивающие буквы неслись ему навстречу. Алеф, далет, мем(4). Йод, Хей, Вав, Хей…(5) Перед ним вырисовывался силуэт гигантского человека, восседающего на троне. Позвоночник этого существа напоминал дерево. Голову его венчала корона. Сердце Радзинского размягчилось от внезапно нахлынувшей жгучей любви к царственному незнакомцу и растаяло как воск. Он растворился в сиянии прекрасного венца и исчез в бесконечности. Эйн Соф…(6)[2]

☼☼☼

Открыв глаза, Радзинский долго не мог понять, почему Исаак Израилевич Мюнцер выглядит так неправильно. Он помнил, что тот должен быть одет в светлую льняную хламиду и расшитый камнями нагрудник, а с пальцев его должно капать благоуханное масло. Сидевший сейчас перед ним щуплый человечек в неброском сером костюме был карикатурно носат, подвижен и весел. И ничем не напоминал ту величественную фигуру, которая упорно возникала перед мысленным взором Радзинского.

Об этом вопиющем несоответствии пытливый востоковед напряжённо размышлял и в тот момент, когда садился, озираясь, под заинтересованным взглядом Исаака Израилевича на диване в собственной гостиной, (где непонятно как оказался). И когда шёл на кухню, куда Мюнцер молча его за собой поманил. И когда пил крепкий, заваренный старшим товарищем чай, утоляя неожиданно зверский голод заботливо приготовленными уважаемым коллегой бутербродами.

В памяти всплывали мифические, никогда в реальности не происходившие события. Незнакомые люди, чинно сидящие за столом. Во главе стола — Мюнцер, которого все присутствующие слушают с глубочайшим вниманием.

Радзинский откуда-то знает, что они собираются несколько раз в неделю — примерно в два-три часа ночи — и занимаются до утра — изучают Каббалу.

И что такое Каббала Радзинский тоже теперь знает — это Карта для тех, кто хочет вернуться домой.

— Я не вписался в Вашу компанию? — отрывисто спрашивает Радзинский. Мюнцер неопределённо пожимает плечами и ободряюще улыбается. — Я помню, что сам отказался, — хмурится Радзинский. — Заявил, что у меня другая… — Он замялся — ему было неловко от этого высокопарного слова, но он всё-таки с усилием произнёс, — миссия… Узнать бы ещё, что я имел в виду, — опуская голову, уныло пробормотал он себе под нос.

Исаак Израилевич неожиданно оживился.

— О-о-о! Вы очень скоро это поймёте! Если, конечно, сумеете расположить к себе одного ранимого, замкнутого молодого человека…