Оглавление

Царевна-Квакушка, или Умом топи не понять

Глава 1

Василиса

— Не хотят по-хорошему? Я на них кикимор с болотниками напущу! Лобаст! Чтобы впредь к моим Топям шагнуть боялись!

Я в ярости швырнула золочёный кубок в стену. Он отскочил с глухим стуком и закатился под стол, за которым сидел, попивая рясковый настой, Кощей Бессмертный. Тот даже бровью не повёл.

— Посмотри! — яростным взмахом руки я указала в окно, за которым простирались мои владения. — Просто посмотри, до чего эти ненасытные утробы мои Топи довели! Раньше здесь пели лягушки, а теперь молчат. Молчат, Кощей! Потому что воду из-под них выкачали, чтобы царь их обнаглевший мог в своей купальне плескаться! Там, где цвели кувшинки, теперь грязь да торчащие коряги. Мои болотные огоньки едва светятся, им нечем питаться! Они бессовестно высасывают последние соки из моей земли! А нам высохшую корку оставляют!

Моя грудь вздымалась, в висках стучало. Я готова была сейчас разнести всё в щепки.

Кощей медленно поднял на меня свой невозмутимый взгляд, полный древнерусской тоски.

— Кикиморы с болотниками, — произнёс он, растягивая слова, — хочешь устроить царю болотный бунт, бессмысленный и беспощадный? Шумно, кровопролитно и абсолютно бесполезно. Ты вырежешь одно его войско — Еремей пришлёт два. У него людей, как сорняков на грядке. Только сам он впереди на белом коне не поскачет, бояр тоже не пошлёт. Что в итоге? Простых ратников меньше станет, а торгашей и воров не убавится. Может быть, твои кикиморы бессмертными за последнюю тысячу лет стали? Или думаешь, что одумаются от твоей ярости и грабить тебя перестанут? Их умом наши Топи не понять, Василиса. Им до твоих душевных терзаний и дела нет. У них логика прямая, как царский тракт. Забрали ресурс — получили богатство.

Его сухой бесстрастный голос вонзил эти слова в моё сердце острее самого острого ножа. Он был прав. Они никогда не поймут нас. Ни меня, ни моих Топей.

— Зато они узнают, каково это — когда за будущее своё страшно!

— Не путай глупость с коварством, — отрезал Кощей. — Они и так знают. Именно поэтому и отнимают — что завтрашнего утра не видят. Победить Еремеево царство силой мы не сможем, её не хватит, а вот поменять правила игры — легко.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Вот всегда так! Я ему про корову, он — про молоко.

— И что ты предлагаешь, свергнуть царя? А если на его место хуже придёт? Тот, кто ещё сюда загребуки свои не запускал. Мне опять надо будет вежливо попросить так не делать? Просила уже! Мне в ответ посоветовали Топи осушить, им, видите ли, тракт через них хорошо б проложить! — со злостью стукнула я кулаком по столу.

Кощей наконец-то сдвинулся с места. Подошёл к окну, и его тёмный силуэт заслонил унылый пейзаж.

— Просить — удел слабых, Василиса. Требовать — право сильных. Истинная сила не в том, чтобы запугать, а в том, чтобы заставить себя уважать. Тогда и служить не ты будешь, а тебе.

— Ты только что сказал, что мне его не одолеть!

— Не можешь победить, тогда примкни и возглавь! — отрезал Кощей и на мгновение замолчал. Затем холодно доложил: — Царь Еремей решил, что старому дубу пора падать. Завтра его сыновья пустят стрелы — искать суженых.

— И что с того? — выпалила я, всё ещё кипя. — Пусть ищут.

— А то, что старший сын, помяни моё слово, стрелу в боярский двор пустит. Ему сейчас, чтобы у власти остаться, поддержка знати нужна. Средний — в купеческий, ему власти не видать, старший к ней не подпустит, а деньги всегда в кармане будут. А вот младший Иван… говорят, совсем дурак: интриг не плетёт, сплетен не распускает, казну государеву не потрошит. На дочерей знатных да богатых семей и не смотрит, ни одного просящего в боярский приказ не пристроил… Сидит в своих хоромах, в бирюльки с утра до вечера с подьячими играет. Говорят, совсем у Еремея на него надежды нет. Иван твердит, что Боги знают, кого ему в суженые давать, и на той женится, что стрелу его поймает.

В его голосе прозвучал знакомый мне тон. Тон, которым он обычно предварял что-то гениальное и абсолютно аморальное. До меня начала доходить его циничная и одновременно гениальная идея. Сердце ёкнуло — уже не от ярости, а от внезапно забрезжившей возможности.

— Ты предлагаешь мне… его стрелу поймать? А что мне с таким дураком делать-то?

Он обернулся, и в его давно угасших глазах мелькнула знакомая искра азарта.

— Дурак иль не дурак, а царского рода-племени, доступ в царские палаты имеет, да и супруга его рядом будет… Дальше не мне тебе советы давать — твоему коварству сама Мара позавидовать может.

Я закрыла глаза, всё ещё чувствуя на губах солоноватый привкус собственной ярости, но теперь у неё появилась цель. Ради своих подданных и своей земли я пойду на всё.

— Благодарю, Кощей, за совет, — тихо сказала я, открывая глаза. — Посмотрим, сможет ли его стрела справиться с моей силой.

Мы вышли к Истоку Топей. Я не стала творить сложных ритуалов. Просто протянула руки к дремлющему на поверхности туману, и он, послушный, пополз к моим ногам.

— Слышите? — негромко обратилась я к Топям. — Они жаждут вашего последнего дыханья, последних даров. Так подарите же им меня.

Туман у моих ног взметнулся, закрутился и, словно живой, умчался в сторону Тридевятого царства.

Я стояла, сжав кулаки, и коварная улыбка тронула мои губы.

— Ну что, Кощеюшка, начинаем войну за жизнь? — усмехнулась я. — Как только младший царевич сюда заявится, я его со стрелой и радостью встречу. Заодно и ум его оценю.

— Осторожнее, квакушка, — послышался сзади сухой смешок. — С медведем дружись, а за топор держись.

— Тут я уже учёная. Не бойся, из рук его больше не выпущу, — бросила злорадно в ответ. — Мне есть за что биться, Кощей Трипетович.

Мой верный помощник едва слышно усмехнулся, но знал, я не подведу.

Глава 2

Иван-царевич

Леший бы побрал эту традицию со стреляной невестой! Царя-батюшку с его идеей женить всех и сразу. Невестин смотр, ненасытных и ленивых братцев, что только пировать да казну пустошить умеют. Я отмахнулся от очередной ветки, царапнувшей лицо, и злорадство сменилось раздражением. Ну, Бабуся-Ягуся: «Стрела твоя ни в кого не попадёт, пропадёт в самом глухом лесу». И ведь ни словом не обманула! Хорошо стрела пропала, захочешь найти — не найдёшь. Как теперь её царю предъявлять, что не попал ни в кого? Одно дело криворуким ославиться, другое — растяпой.

Ругаясь на чём свет стоит, я ещё долго продирался сквозь заросли и наконец вышел на полянку с трухлявым пеньком в центре. Ноги с непривычки хождения по бездорожью ныли и без спросу потащили меня к пню. Но пройти желанные пару шагов мне не дали вылезшие из земли корни, через которые я благополучно чуть не растянулся. Следом, словно в насмешку, раздался птичий мат и звериное клацанье за кустами.

— Не трудись, хозяин, пугать, — громко молвил я. — Не злой человек пришёл, а с гостинцами. Баба-Яга учила на твоей полянке их раскладывать, а ты дойти не даёшь.

Я демонстративно залез рукой в котомку и достал большой свёрток с пирогом и сластями. Крики и шум прекратились, и на поляну вразвалочку вышел сам хозяин леса.

— Ну, здорово, Иван-царевич, — проскрипел Леший. — Чего забыл в моём доме? Погибели ищешь? Так это мы со всем радушием пожалуем. Голодных да злых тут за последнее время больно много стало. Глядишь, подобреют с обеда-то.

Старичок остановился у кромки поляны и, по-хозяйски выпятив грудь, нагло на меня уставился.

— Стрелу свою ищу, дедушка, — спокойно ответил я, не поддавшись на провокацию. — Ты не видел?

Хозяин леса покачал головой, но его взгляд оставался всё таким же пронзительно-подозрительным. И этот взгляд мне не нравился, как и сказанное в мою сторону.

— Жаль. А с чего это в таком большом да богатом лесу голодать начали? — невзначай поинтересовался я, посмотрев на Лешего с прищуром.

Тот скрипуче хмыкнул и брезгливо бросил:

— А то ты сам не знаешь.

От такого ответа я слегка опешил.

— Не знаю. Расскажешь?

— Нет. Плохо дела делаешь, раз во главе сидишь, а под ноги не смотришь. А труд тебе облегчать — не моя забота, — в голосе Лешего чувствовалась не злость, а обида, что меня совсем в ступор ввела. — За гостинец благодарствую, но задерживаться не советую. Твоими пирогами особо не наешься. Яге при встрече привет передавай, да сапоги береги. Сколь дорог пройти придётся, только Макоши[1] ведомо. А они у тебя ужо каши просят.

Леший хмыкнул, и лес разразился многоголосым смехом. В душе поднялась досада, но спорить с Хозяином леса в его же доме было неумно. Я молча поклонился и направился дальше в путь.

— За туманом иди, Иванушка-дурачок, — прилетело смешливое мне в спину, и лесной шум стих.

Гнев за колкость полосонул сердце, но, опустив глаза вниз, я разглядел тонкую струйку низко стелящейся дымки и… свои порванные на носах сапоги. Кровь от стыда прилила к лицу, а злость мгновенно улеглась. Леший прав. То же мне царевич в драной обуви. Хотя мой потрёпанный вид вполне соответствует тому месту, по которому я иду уже второй день: речки пересыхающие, дороги разбитые, избы покосившиеся. Смущали и любопытные взгляды жителей, для которых даже мой простой кафтан богато смотрелся.

Я, конечно, догадывался, что не все наши земли богаты, но чтобы настолько… Шёл я, а сердце ныло пуще ног. В столицу-то нам докладывали, будто в царстве всё гладко да богато. Оказывается, лубочные картинки вместо правды присылали. Ну, черти, погодите, вернусь я в царский терем, не отвертитесь от дыбы.

Стрела… Где же, чёрт побери, эта стрела?

Воздух стал влажным, запахло прелыми листьями и чем-то древним, болотным. Сердце Топей — место, о котором в столице говорят, как о гиблом, полном нечисти. Вот это меня занесло туманом! Я остановился у кромки тихого болота и невольно залюбовался его красотой: переливающейся изумрудом тиной на скользких камнях, странными бело-розовыми цветами, светящимися в сумерках, неторопливыми стрекозами над водной поверхностью.

«Интересно, сейчас меня распекать за драные сапоги водяной вылезет или русалки с кикиморами засмеют?» — мысленно усмехнулся я, стараясь не издавать лишних звуков и не призывать местную нечисть.

Но тут я увидел сидящую недалеко от края трясины на большом листе крупную лягушку. Она смотрела на меня такими насмешливыми глазами, что я аж опешил. А перед ней лежала… моя стрела.

Я не двигался. Даже забыл, как дышать. В голове было только два вопроса: «Лягушка? Боги, да вы шутите! Как я это отцу объясню? Жениться на болотной твари…» Все же ржать будут. Особенно братцы старшие. У них ума на толк нет, а на дурость — целая палата. Хотя мне такое только на руку. Хотя… стоп. Лягушка — это дар Богов! С ней отец с братьями окончательно махнут на меня рукой.

Квакушка терпеливо ждала. А я, мысленно поблагодарив Богов за подношение, вернулся к своей роли Иванушки-дурачка.

 Богиня Судьбы у восточных славян, Великая Пряха судеб.

Глава 3

Василиса

«А вот и мой суженый», — громко и радостно квакнула я, чтобы услышал гость долгожданный. Получилось: Природа-матушка откликнулась на мой зов, привела.

Подошёл добрый молодец, увидел стрелу — а с ней и меня, квакушу. Так и обомлел, словно невидаль какую узрел. Уста разинул, очи выпучил. Ляпота! Главное — не засмеяться, а то не кваканье, а бульканье выйдет.

Пока царевич-то в себя приходил, я его дотошным взором окинула. Ладный такой, пригожий. Хоть и приятный на первый взгляд, только всё же недруг он, что мою жизнь со своими родственниками портит. Не за тем я тут рассиживаюсь, чтобы всякими любоваться. Надо его к рукам начать прибирать. Вздохнула, попыталась улыбнуться.

То ли молодец не понял, то ли улыбка моя квакушья неприветливая получилась. Мне бы вдругорядь огорчиться, но вместо обиды во мне злорадство проснулось: «Ну что, царевич, возьмёшь в жёны лягушку? Иль стрелу свою бросишь да сбежишь?»

А он стоял, словно пень. Может быть, и впрямь умом не вышел…

— Вот какую красу судьба-Макошь на болоте спрятала, — на лице его досада с недоумением замерли, а потом будто растаяли, сменясь широкой, чуть глуповатой улыбкой. Просветление что ли накатило? Словно что-то важное про себя да про меня надумал. Присел добрый молодец передо мной:

— Лягушка-квакушка, отдай мне стрелу, она суженой моей уготована, — так ласково попросил он, словно с юродивой разговаривал.

Разбежался! Не для этого я туманы по твоему следу пускала.

— Раз твоя стрела в моих лапках, значит, я твоя суженая и есть, — так же ласково ответила я и сделала самые круглые и наивные глаза, на какие была способна в лягушачьем обличье. Пусть думает, что перед ним простушка. Царевич от неожиданности дёрнулся, едва равновесие не потеряв. Интересно, что его так поразило: моя наглость или умение разговаривать?

— Ты речь человеческую знаешь?

Тьфу ты, бестолочь царская. Вдох-выдох. Играй, Василиса, играй!

— Конечно. Да ты не смотри на мой облик, возьми с собой, я тебе пригожусь.

— Чем же? Комаров да мошек от меня отгонять будешь? — подмигнул Иван, а у самого в глазах чёртики так и прыгали. Знать бы, с чего он так рассиялся?

— А чем не помощь? Ты дела делать станешь, а я удобство обеспечу. В твоём доме всегда будет спокойствие да забота! По рукам? — добавила я, вспомнив свою цель.

— Ну раз так, что ж. Видно, Доля[1] моя такая… болотная. Ей виднее, раз тебя суженой нарекла. Ну что, милая квакушка, пойдёшь со мной в царский терем?

Вот это да! И ни одного дурного слова, к которым я уже мысленно приготовилась. Как-то я наш переговорный процесс по-другому представляла: с уговорами с обеих сторон, с обидами на несправедливость. А тут всё произошло так быстро и неожиданно, что мой заранее приготовленный сценарий с долгими уговорами полетел в тартарары. Пришлось быстро возвращаться в роль жизнерадостной дурочки.

— Ква-а-а! — радостно проквакала я, подпрыгивая на листе кувшинки. — Пойду, милый суженый! Только чего это ты меня в царский терем зовёшь? Неужели служба у тебя там?

— Служба, — усмехнулся Иван, а губы на миг словно от