Освальд (сидит, не шевелясь в кресле спиной к веранде и вдруг говорит). Мама, дай мне солнце.
Фру Алвинг (у стола, в недоумении). Что ты говоришь?
Освальд (повторяет глухо, беззвучно). Солнце… Солнце…
Фру Алвинг (бросаясь к нему). Освальд, что с тобой? (Освальд как-то весь осунулся в кресле, все мускулы его ослабли, лицо стало бессмысленным, взор тупо уставлен в пространство. Дрожа от ужаса.)
3 Ұнайды
И я взяла власть в свои руки, стала полной госпожой в доме — и над ним и надо всеми… Теперь у меня было в руках оружие против него, он не смел и пикнуть. И вот тогда-то я и отослала Освальда. Ему шел седьмой год, он начал замечать, задавать вопросы, как все дети. Я не могла этого вынести, Мандерс. Мне казалось, что ребенок вдыхает в этом доме заразу с каждым глотком воздуха. Теперь вы понимаете также, почему он ни разу не переступал порога родительского дома, пока отец его был жив. Никто не знает, чего мне это стоило.
2 Ұнайды
Освальд. Когда я оправился от этого припадка, доктор сказал мне, что если припадок повторится, — а он повторится, — то надежды больше не будет.
2 Ұнайды
Фру Алвинг. Да, теперь могу, Освальд. Ты вот заговорил о радости жизни, и меня как будто озарило, и все, что со мной было в жизни, представилось мне в ином свете.
Освальд (качая головой). Ничего не понимаю.
Фру Алвинг. Знал бы ты своего отца, когда он был еще совсем молодым лейтенантом! В нем радость жизни била ключом.
Освальд. Я знаю.
Фру Алвинг. Только взглянуть на него — на душе становилось весело. И вдобавок эта необузданная сила, избыток энергии!..
Освальд. Дальше?..
Фру Алвинг. И вот такому-то жизнерадостному ребенку, — да, он был похож тогда на ребенка, — ему пришлось прозябать тут, в небольшом городе, где никаких радостей ему не представлялось, одни только развлечения. Никакой серьезной задачи, цели жизни, а только служба. Никакого дела, в которое он мог бы вложить свою душу, а только «дела». Ни единого товарища, который бы способен был понять, что такое, в сущности, радость жизни, а только шалопаи-собутыльники.
Освальд. Мама?..
Фру Алвинг. Вот и вышло, что должно было выйти.
Освальд. Что же должно было выйти?
Фру Алвинг. Ты сам сказал вечером, что сталось бы с тобой, останься ты дома.
Освальд. Ты хочешь сказать, что отец…
Фру Алвинг. Для необычайной жизнерадостности твоего отца не было здесь настоящего выхода. И я тоже не внесла света и радости в его дом.
Освальд. И ты?
Фру Алвинг. Меня с детства учили исполнению долга, обязанностям и тому подобному, и я долго оставалась под влиянием этого учения. У нас только и разговору было, что о долге, обязанностях — о моих обязанностей, об его обязанностях… И, боюсь, наш дом стал невыносим для твоего отца, Освальд, по моей вине
1 Ұнайды
Освальд. Радость жизни — и радость труда. Да, в сущности, это одно и то же. Но и ее здесь не знают.
Фру Алвинг. Пожалуй, ты прав, Освальд. Ну, говори, говори. Объяснись хорошенько.
Освальд. Да я только хотел сказать, что здесь участь людей смотреть на труд, как на проклятие и наказание за грехи, а на жизнь — как на юдоль скорби, от которой чем скорей, тем лучше избавиться.
Фру Алвинг. Да, юдоль печали. Мы и стараемся всеми правдами-неправдами превратить ее в таковую.
Освальд. А там люди и знать ничего такого не хотят. Там никто больше не верит такого рода поучениям. Там радуются жизни. Жить, существовать — считается уже блаженством. Мама, ты заметила, что все мои картины написаны на эту тему? Все говорят о радости жизни. В них свет, солнце и праздничное настроение — и сияющие, счастливые человеческие лица. Вот почему мне и страшно оставаться здесь, у тебя.
Фру Алвинг. Страшно? Чего же ты боишься у меня?
Освальд. Боюсь, что все, что во мне есть, выродится здесь в безобразное.
Фру Алвинг (глядя на него в упор). Ты думаешь, это возможно?
Освальд. Я уверен в этом. Если повести здесь такую жизнь, как там, — это будет уже не та жизнь
1 Ұнайды
На эти благословенные денежки, что я тут сколотил, затеял я основать в городе заведение для моряков.
Фру Алвинг. Разве?
Энгстран. Да, вроде приюта, так сказать. Сколько ведь соблазнов караулит бедного моряка, когда он на суше! А у меня в доме он был бы, как у отца родного, под призором.
1 Ұнайды
Бедняжка спервоначалу-то отвертывалась было от меня и раз и два; ей все, вишь, красоту подавай, а у меня изъян в ноге. Господин пастор знает, как я раз отважился зайти в танцевальное заведение, где бражничали да, как говорится, услаждали свою плоть матросы, и хотел обратить их на путь истинный…
Фру Алвинг (у окна). Гм…
Пастор Мандерс. Знаю, Энгстран. Эти грубияны спустили вас с лестницы. Вы уже рассказывали мне об этом. Ваше увечье делает вам честь.
Энгстран. Я-то не величаюсь этим, господин пастор. Я только хотел сказать, что она пришла ко мне и призналась во всем с горючими слезами и скрежетом зубовным. И должен сказать, господин пастор, страсть мне жалко ее стало.
Пастор Мандерс. Так ли это, Энгстран? Ну, дальше?
Энгстран. Ну, я и говорю ей: американец твой гуляет по белу свету. А ты, Иоханна, говорю, пала и потеряла себя. Но Якоб Энгстран, говорю, твердо стоит на ногах. Я, то есть, так сказать, вроде как притчею с ней говорил, господин пастор.
Пастор Мандерс. Я понимаю. Продолжайте, продолжайте.
Энгстран. Ну вот, я и поднял ее и сочетался с ней законным браком, чтобы люди и не знали, как она там путалась с иностранцами
1 Ұнайды
Фру Алвинг. Послушайте, как я сужу об этом. Я труслива потому, что во мне сидит нечто отжившее — вроде привидений, от которых я никак не могу отделаться.
Пастор Мандерс. Как вы назвали это?
Фру Алвинг. Это нечто вроде привидений. Когда я услыхала там, в столовой, Регину и Освальда, мне почудилось, что предо мной выходцы с того света. Но я готова думать, что и все мы такие выходцы, пастор Мандерс. В нас сказывается не только то, что перешло к нам по наследству от отца с матерью, но дают себя знать и всякие старые отжившие понятия, верования и тому подобное. Все это уже не живет в нас, но все-таки сидит еще так крепко, что от него не отделаться. Стоит мне взять в руки газету, и я уже вижу, как шмыгают между строками эти могильные выходцы. Да, верно, вся страна кишит такими привидениями; должно быть, они неисчислимы, как песок морской. А мы жалкие трусы, так боимся света!..
1 Ұнайды
Фру Алвинг (в отчаянии вскакивает, рвет на себе волосы и кричит). Нет сил вынести! (Шепчет с застывшим от ужаса лицом.) Не вынести! Никогда! (Вдруг.) Где они у него? (Лихорадочно шарит у него на груди.) Вот! (Отступает на несколько шагов и кричит.) Нет! Нет! Нет!.. Да!.. Нет! Нет! (Стоит шагах в двух от него, запустив пальцы в волосы и глядя на сына в безмолвном ужасе.)
Освальд (сидя неподвижно, повторяет). Солнце… Солнце…
1 Ұнайды
Алвинг (бросаясь к нему). Освальд, что с тобой? (Освальд как-то весь осунулся в кресле, все мускулы его ослабли, лицо стало бессмысленным, взор тупо уставлен в пространство. Дрожа от ужаса.) Что это? (С криком.) Освальд! Что с тобой (Бросается перед ним на колени и трясет его.) Освальд! Освальд! Взгляни на меня! Ты не узнаешь меня?
1 Ұнайды