Все земли полны людьми, и все они имеют свои обычаи. Но не надо считать что-то дурным, а что-то хорошим только потому, что одно встречаешь впервые, а в других обычаях вырос с детства.
3 Ұнайды
И вдруг я с изумлением заметила, что вижу ее не одну, а будто три женщины соединились в ней. Одна была дряхлой старухой. Ноги ее подгибались, смуглая кожа обвисла на тощих и страшных ляжках, груди болтались, как мокрые тряпки, волосы на голове – пепельные и клочками, остальные повылезли, – голое сморщенное тело. Словно дерево, костлява, все сочленения торчали узловато и жутко. Но было в ней что-то такое, что не отпугивало, а завораживало, не отталкивало, а внушало уважение.
Другая была женщина прекрасная, закаленная в битвах: сильные ноги, одинаково привыкшие быть и на коне, и в беге, сильные руки, способные поднять и откинуть врага. Третья же была еще дева, тонка и худа. Стройны были ее ноги, груди – малы и остры, плечи, шея и стан худы, красивы и гибки. Как рысь, чутка и нежна. И как другие две женщины, прекрасна.
Все три образа сливались, один уживался в другом. И меня в тот миг это словно не удивило. Помню, подумала я, что этих трех женщин любая из нас носит в себе, но одна лишь Камка настолько гибка, что может в себе одной соединить: мудрость первой, силу второй, юность и притягательность третьей.
2 Ұнайды
сякий мужчина мечтает о сильной женщине, она дает ему самому силу и открывает иные стороны жизни.
2 Ұнайды
У нашего шатра тоже горел костер, и вкруг него уже сидели главы всех двенадцати родов с младшими сыновьями. Среди них приметила я и Талая.
Я села под дерево и заплакала.
И притупилось тогда сильнейшее предчувствие беды, оглушившее меня в первый миг. Всегда так: когда ясно, что уже ничего не изменишь, сердце становится холодным.
И притупилось тогда сильнейшее предчувствие беды, оглушившее меня в первый миг. Всегда так: когда ясно, что уже ничего не изменишь, сердце становится холодным.
Обликом они были схожи с темными, но глаза круглые, а не раскосые, носы небольшие, а лица плоские и волосы светлые, как мучные. Женщины носили монисто из бронзовых круглых пластин в несколько нитей. Их клали на грудь, одну пониже другой, так что вся она сияла от чищеной бронзы. И пели они высокими голосами, сильно и резко, поворачиваясь и приседая, чтобы монисто звенели
Я знаю, мой воин. Но для того и говорю сейчас, чтобы напомнить, кто ты. А теперь – видишь ли этот сосуд? – она указала на большой прочный и старый роговой сосуд в углу дома. – Он с нами с тех пор, как покинули мы берега Золотой реки. Из него пьют цари, приветствуя нового и провожая старого. Мой дед из него пил, мой отец пил, и я пила, когда царем стала. Сегодня же я с тобой из него пить буду
Быть царем – тяжкая доля. Над всяким есть царь, и тот спокойно живет, зная над собой власть и совесть. А над царем ее нет: ты должен сам стать царем над собой. А для этого не жалей себя и овладей своей волей. Ты не царь, а пастух, пока не владеешь волей. Пастух же, овладевший ею, владеет всем миром, и многажды больше его власть, чем власть царя. Запомни это, Алатай! – Она улыбнулась. – Те, что и говорить. Легкого ветра, будущий царь. И пусть радостным будет твое кочевье.
Знаешь ли ты, мамушка, что ты старейшая из своих людей? Сколько я с ними ни говорила, никто не знал о домах великанов того, что ты знаешь. И объяснить мне не могли.
– Забывать люди стали. Как вы на землю эту пришли, так мы за вами живем, себя не помним и как будто все, чем мы здесь были, к вам переходит. Вы нами становитесь, а мы исчезаем.
– Да, старая, верно: мы становимся вами. Как вы их хранили, нынче нас своей охраной поставить хотят. А я-то не понимала. Как слепая ходила, и никто мне не мог подсказать. Во все стороны стреляла, да все мимо. Не там искала врагов. – Она поднялась и подошла к ним с Эвмеем, будто вспомнив о чем-то. – Воины, сейчас идите. Завтра будьте здесь до света. Поедем вместе с сухую степь, где мой брат под каменной насыпью лежит.