Кітаптан алынған дәйексөздер Единая теория всего. Том 4 (финальный). Антропный принцип, продолжениеавтор Константин Образцов
Наверное, в отчаянном положении любой человек прибегает к корням и истокам, не столько в поисках реальной поддержки, сколько повинуясь бессознательному желанию начать все сначала, заново расставить фигуры на шахматной доске.
1 Ұнайды
, как смотрел на не по-детски серьезных малышей в новенькой школьной форме и с букетами гладиолусов, едва не выше их самих, на девочек в белых фартучках и с огромными пышными бантами, на их волнительно оживленных родителей и думал, что эти очаровательные первоклашки не знают еще, что жизнь их меняется навсегда. Большинство из них, начиная с этого дня и дальше в течение полувека, будут теперь каждое утро куда-то идти к девяти с портфелем в руках; там их будут ждать задания и оценки, коллеги, начальство, учителя, распорядок дня, перерывы, дневники, ежедневники, оценки – из них самые важные квартальные и годовые, и пожизненное ожидание выходных и каникул, как краткого избавления от обреченной монотонности будней, но и каникулы со временем будут становиться все меньше и меньше. И через пятьдесят с лишним лет такой жизни вдруг окажется, что эта самая жизнь незаметно ушла, будто очень скромный и застенчивый гость, которого никто не заметил на вечеринке, и время минуло, и его никогда не вернешь. Вы не находите, что, чем дольше живет человек, тем больше в его жизни «никогда»? У только родившегося на свет здоровенького малыша этих «никогда» нет, перед ним открыта вся жизнь с ее возможностями и перспективами, как бы ни влияли семья, общество и обстоятельства. Но потом проходит время, и начинаются первые «никогда»: никогда не стану чемпионом мира по спортивной гимнастике, например. Потому что время упущено. Что бы ни говорили клинически жизнерадостные коучи, у каждого из нас полно этих самых «никогда», сколько ни произноси оговорок. Того, чего мы никогда не сделаем, кем не станем, чего не сможем, уже сегодня гораздо больше, чем потенциальных возможностей. Никогда не слетаю в космос, никогда не отправлюсь в кругосветное плавание под парусом, никогда не побываю в Антарктиде – и не потому, что этого нельзя теоретически осуществить, как следует задавшись целью, а потому, что обстоятельства и перспективы с приоритетами сделают такое предприятие бессмысленным. А потом «никогда» коснется и самых простых вещей: больше никогда не увижу моря, никогда не погуляю в лесу, никогда не встану на ноги с постели, никогда не сделаю еще один вдох, и вот уже наша жизнь растворена без остатка в одном абсолютном «никогда».
И так обидно стало, не за себя даже, а за ребят, которые там остались: за Илью Золотова, Леху Никифорова, Тиму, Заура, Олега, которые, получается, погибли за то, чтобы всякая мразь с плоскостопием тут красиво жила. Как будто две страны, два народа: парни, которые там, в чужих горах и пустыне, и вся эта спекулянтская свора тут. Я не против, чтобы люди жили хорошо и красиво, мы ведь за то и воюем и воевали, чтобы на Родине все путем было; пусть и лучше нас живут! Вот только нормально, когда лучше, чем ты, живет тот, кто делает больше, знает больше: инженер, учитель, врач, профессор там, ученый какой-нибудь или космонавт. Заработали люди. Но ненормально, когда воры и спекулянты живут хорошо и чувствуют себя еще лучше.
Не существует плохих и хороших, есть только свои и чужие, и наш взгляд на предмет зависит исключительно от того, кого мы считаем своим, а кого – нет. Это не говоря уже о том, что большинство хороших людей хороши только лишь потому, что им не подвернулось возможности стать плохими.
Всю жизнь я считал, что есть черное, и есть белое. Но оказалось, что те, кто задают эти смыслы, сами никогда не выходят из серой зоны, и что вообще невозможно понять, где какой цвет и кто его носит. Можно только попытаться сделать так, чтобы поменьше людей пострадали, пока одни и другие выясняют между собой отношения.
обидно стало, не за себя даже, а за ребят, которые там остались: за Илью Золотова, Леху Никифорова, Тиму, Заура, Олега, которые, получается, погибли за то, чтобы всякая мразь с плоскостопием тут красиво жила. Как будто две страны, два народа: парни, которые там, в чужих горах и пустыне, и вся эта спекулянтская свора тут. Я не против, чтобы люди жили хорошо и красиво, мы ведь за то и воюем и воевали, чтобы на Родине все путем было; пусть и лучше нас живут! Вот только нормально, когда лучше, чем ты, живет тот, кто делает больше, знает больше: инженер, учитель, врач, профессор там, ученый какой-нибудь или космонавт. Заработали люди. Но ненормально, когда воры
Любовь не имеет ничего общего с обладанием. Ее высшее проявление – предоставлять свободу.
Представляете, какие перспективы открывает возможность деятельного контакта с разумом, превосходящим человеческий кратно? Если вынести за скобки гуманистический и философский аспекты такого контакта – а ни философия, ни гуманизм к политике не имеют никакого отношения вовсе – то возможности эти сродни получению рязанским князем Юрием, например, установок залпового огня перед самым нашествием хана Батыя.
– Или получение таковых самим ханом Батыем. Превосходящие технологии не обязательно попадут в хорошие руки.
Да и что такое сама наука, как не социально приемлемая форма магии?