Оглавление

Все события, места и персонажи плод фантазии автора.

ㅤ

Огромная благодарность моей дочери Кати, которая поверила в меня и прошла вместе со мной весь путь написания книги.

От автора

Частенько оглядываясь на прожитые годы, мы задаём вопрос: «Неужели это я?» И дивимся тому, как интересно сплетается паутина судьбы, какие мудрённые узоры оставляет на нашем полотне жизни.

Меня зовут Гала, я бывшая актриса драматического театра, хотя я согласна с поговоркой «бывших актрис не бывает». Прошедшая горнило театральных перипетий и объездившая большое количество городов Советского Союза, сыгравшая и прожившая разнообразные роли, почувствовавшая на своей шкуре все театральные интриги, предательство, восторги творчества — решила написать роман об этом периоде своей жизни. Мне уже шестьдесят лет, я на набережной города Сочи: погода в феврале радует — плюс тринадцать градусов, сижу на берегу Чёрного моря и пишу роман. Серебристо-голубая полоска поблескивает на солнце и радует глаз своей божественной красотой, а на меня накатывают необратимые воспоминания. Воистину — чтобы разобраться в настоящем, надо заглянуть в своё прошлое! Разбирая по крупинкам свою жизнь, я пытаюсь понять, что же я сделала не так, когда повернула не на ту дорогу, почему мой финал такой печальный?

Идея начать писать книгу пришла ко мне давно, три года назад. Я даже начала описывать один эпизод моей жизни, произошедший в Сочи, который никак не уходил из моей памяти, и с каждым годом всё сильнее и сильнее будоражил. Но, как это бывает: я не понимала кому это нужно, кому интересны мои излияния, и что мне это даст. Веры, что книга дойдет до читателя, не было; да и страшновато выворачивать перед всеми себя наизнанку. Поэтому я продолжала влачить своё жалкое существование.

«Всё самое интересное и важное уже произошло, все закончилось, ничего непредсказуемого более не случится. Я никому не нужна!» — так думала я и смиренно ухаживала за своей девяностолетней матерью, покорно принимая сегодняшнюю жизнь, такой, какая она есть. Я ощущала себя пленницей, полностью привязанной к дряхлеющему телу матери, и осознавала, что проживаю чужую жизнь. А моя остановилась, замерла; я как будто выдохнула, а вдоха так и не последовало. Я пыталась насильно заставить себя писать, но всё заканчивалось двумя-тремя фразами. Я тупо смотрела на пустой лист бумаги, олицетворяющий мою пустую жизнь, и всеми клеточками своего тела чувствовала эту опустошенность, которая достигала великанских размеров. Я не видела смысла в дальнейшей жизни.

Однажды произошло событие, которое дало толчок вернуться к роману. Мне позвонила моя дочь, которая проживает в Америке, где учится на режиссёра кино в Лос-Анджелесе. Катя, так зовут мою дочь, рассказала мне свой неожиданный сон. Мы с ней находимся в большом зале Ленинской библиотеки, в Москве: огромные деревянные стеллажи, заполненные книгами до потолка, мы сидим за столом, я подписываю, выстроившимся в очередь читателям, свою книгу, а она мне помогает. Я была удивлена, но поверила дочери.

Вообще я верю в сны, в знаки от вселенной. Меня не раз спасали от негативного сценария предупреждения от вселенной, Бога, ангела-хранителя — можно называть, как угодно. Я всегда прислушивалась к голосу высшего разума. Вот и в этот раз я доверилась знакам судьбы и поверила пророческому сну дочери. Писательство так увлекло меня, что я полностью забыла о всех проблемах, о своём одиночестве, о жизненной трясине, в которой находилась и не могла выбраться. Я с нетерпением ждала нового дня, чтобы выплеснуть на бумагу самые невероятные события своей жизни, свои переживания в тот момент, и сегодняшние мысли. Меня несло словно по горной реке, я вместе с собой вчерашней проходила все препятствия и пороги бурной жизненной реки.

Надо сказать, что писательство не было для меня в новинку. Ещё работая в театре актрисой, у меня были пробы пера, и я даже поступила на заочное отделение в Томский Государственный Университет на филологический факультет. Но увы, гастрольный график и занятость в театре не дало мне возможность окончить университет. Поэтому, когда ко мне приходило вдохновение, я писала, как сейчас говорят — «в стол», и даже не помышляла об издании своих творений. Но видимо пришло время. И если, дорогой читатель, ты держишь в руках эту книгу, значит сон моей дочери оказался пророческим!

НАЧАЛО

Глава 1

Из дневника Галы

Я будто невидимка — меня не видит никто, я вижу всех. Это странное ощущение — меня не видят, не слышат, я стучу — мне не отворяют, я кричу: «Люди, я здесь, вот она я!». Но получаю в ответ лишь немое молчание. Кто я? Призрак, бестелесное существо, может я умерла? Но я же чувствую боль, а мёртвые её не чувствуют. Я чувствую вдохновение — мёртвые его не испытывают. Что со мной? Кто ответит? Бог молчит, ангелы дремлют. Я предоставлена самой себе: брожу по лабиринтам своих воспоминаний, переживаю чувства и эмоции своего прошлого, а в настоящем — звенящая пустота.

Со своими друзьями, соседскими мальчишками, двумя белобрысыми братьями — Сашкой и Серёжкой мы шли в школу на первый урок. Я училась в первом «Б», Сашка — в параллельном, Серёжка изредка важничал — он учился во втором классе. Мы не торопились, и как водится у детей нашего возраста, наслаждались всеми прелестями снежной зимы: играли в снежки, мерили сугробы, лепили снеговика — в общем, весело проводили время. Небольшой провинциальный городок утопал в снегу: солнце ярко светило и играло весёлыми огоньками на твёрдом насте; разноцветные дома под шапками искрящегося снега, как с новогодней открытки, выглядывали из-за сугробов; ветви деревьев под тяжестью снега прогибались чуть ли не до земли; по обочинам расчищенных дорог сугробы возвышались с человеческий рост. Мы специально вышли из дома пораньше, чтобы поиграть и поваляться в снегу, и при этом не опоздать в школу. Посыпая друг друга рассыпчатым снегом, мы с хохотом ворвались в школьный сквер и, соревнуясь, начали мерить сугробы, расположенные вдоль расчищенной дорожки.

— Ого, какой высокий сугроб, — воскликнул Сашка и вскочил на вершину, — я тону, тону! — Он весело хохотал и махал руками, постепенно погружаясь по пояс в снег, — спасите! — пытаясь вытащить ногу из снега, пыхтел он, уже не дурачась, — Серёжка, помоги, я сам не выберусь!

— Давай руку, дуралей! — протянул руку старший брат и вытянул невольного пленника из сугроба.

Я подбежала к братьям: шапка набекрень, шубка присыпана снегом, штаны на коленях пузырятся, щёки горят алым цветом.

— Да вы тяжёлые, поэтому и тонете, а вот я не утону! — я вскочила на первый попавшийся сугроб и на зависть Сашке не провалилась. — Видите, я стою! — приплясывала я, — Сашка, Серёжка, я вам сейчас станцую балет — «Лебединое озеро», — и начала выписывать танцевальные па, изображая балерину.

Я так увлеклась импровизированным танцем, что совсем не заметила, как всё глубже и глубже погружаюсь в сугроб. Когда же оказалась в снегу почти по пояс, Серёжа скомандовал:

— Хватит, вылезай, ты уже скоро с головой провалишься!

Я вытянула ногу, на которой красовался промокший шерстяной носок, и молча стала рыть в поисках сапога, который всё глубже и глубже мигрировал под снег. Я вытащила другую ногу — второго сапога тоже не было. И тогда я истошно закричала:

— Помогите! Я сапоги потеряла!

Братья схватили меня за руки, вытянули из снежной западни, посадили на дорожку, а сами пошли искать мои сапоги. Но как они не рыли снег, сапоги не находились — пропали, просто испарились.

— Что же делать? Как я без сапог пойду в школу? — со слезами на глазах возопила я.

— Не реви! Сейчас что-нибудь придумаем! — Серёжка, как всегда, взял на себя командование на правах старшего. — Так, Саня, дуй в школу и принеси лопату, — распорядился он.

— Сейчас, я мигом! — уже на бегу прокричал Сашка.

Мы с Серёжкой остались дожидаться помощь.

— Давай залезай ко мне на спину, а то простудишься, если будешь сидеть на снегу, — предложил он.

В нашей дружной троице Серёжка слыл командиром — умный и справедливый. Я всегда его слушалась, где-то даже боготворила, особенно после одного случая. Однажды, в бараке, где мы жили, отключили свет, и мы на радостях стали играть в жмурки. Серёжка водил и, с завязанными глазами, осторожно пробирался по длинному, тёмному коридору, ориентируясь на наше с Сашкой, хихиканье; я тихо кралась и прижималась к стенам, пытаясь увернуться от преследовавшего меня Серёжки, но всё же он меня поймал. В кромешной темноте он обнял меня, поцеловал руку и отпустил, сделав вид, что не смог разгадать, где я прячусь. С тех пор я всегда чувствовала на себе его покровительственный взгляд. Защищал от других ребят, дворовых собак, а в спорах с Сашкой всегда занимал мою сторону. Я забралась к нему на спину, обхватила за шею руками, а ноги обвила вокруг пояса. Серёжка стал бегать и подпрыгивать, изображая лошадку — такая детская игра «коп-коп». Но не выдержал, всё же тяжело было долго меня таскать на спине.

— Давай становись мне на ноги и держись за меня, ещё не хватало воспаления лёгких подхватить, — сурово приказал мне Сережка, спуская со спины.

Я послушно встала на его валенки, обхватив руками за пояс, а он в ответ обхватил руками меня, чтобы мы не свалились. Так мы и стояли, обнявшись и дожидаясь Сашку с лопатой, всё время пристально вглядываясь в сторону школы. Вдруг мы увидели несущуюся к нам на всех порах толпу: впереди бежал Сашка, возбуждённо размахивая руками и что-то выкрикивая на ходу, семенившей рядом с ним учительнице — Валентине Матвеевне; следом за которой следовали все ученики нашего класса, вооружившись лопатами и тележкой на колесах. Мальчишки разом засмеялись, когда увидели нас с Сережкой в необычной красноречивой позе и стали дразнить: «Тили-тили тесто, жених и невеста!»

Валентина Матвеевна строго прикрикнула на них:

— Тихо! Сейчас не до дразнилок, быстро берем лопаты и откапываем сапоги, — и повернувшись к нам, спросила, — в каком месте потеряли?

Сашка указал место, и пошла кипеть работа. Копают в одном месте — сапоги перемещается в другое, начинают копать в другом — сапоги мигрируют в третье. Так что пришлось раскопать гору снега на дорожку, так тщательно до этого убранную школьным дворником, чтобы добраться до сапог. И всё же их нашли! Валентина Матвеевна распорядилась, чтобы меня посадили в тележку, после чего, с улюлюканьем и смехом, одноклассники покатили меня в школу. Сашка с Серёжкой разошлись по своим классам, а наш, перевозбуждённый снежными событиями, класс с учительницей направился в свой. В школе уже полным ходом шёл первый урок, но у нас атмосфера царила совершенно не учебная. Первым делом Валентина Матвеевна заставила меня снять штаны и колготки, повесила их сушить на батарею, затем обернула меня в плед, предварительно принесенный из учительской, и заставила надеть шерстяные носки, позаимствованные у одноклассника. Потом налила мне горячего чая, высыпала на парту горсть конфет и пригласила учеников полакомиться. Ученики накинулись на угощение, бурно обсуждая событие, в котором они приняли активное участие и гордились тем, что спасли мои сапоги. Угощения в нашем классе были привычным делом — после каждого урока учительница раскладывала на учительском столе заранее припасённые сладости и приглашала нас подкрепиться. Мы у Валентины Матвеевны были первым классом после института, и она со всем нерастраченным пылом дарила нам свою любовь и внимание. Мы в ответ одаривали её своей детской любовью, а родители, улыбаясь, говорили: «Сама еще ребёнок».

Валентина Матвеевна была юна, добра и очень трепетно относилась к каждому ученику. Лучистые синие глаза смотрели на мир доброжелательно и пытливо, и все внешкольные мероприятия с удовольствием проводила вместе со своим первым классом. Вот и сейчас, улыбнувшись, подсела ко мне за парту и спросила:

— Ну как, согрелась?

— Да, — разомлевшая после горячего чая и конфет, мотнула я головой — спасибо, что не ругаетесь на меня, и что нашли сапоги!

— Да за что же на тебя ругаться? Все мы были детьми, все хулиганили, — улыбнулась учительница. Потом приобняла меня и взглянула с укором, — а зачем ты в такой глубокий сугроб-то полезла?

— Я хотела «Лебединое озеро» станцевать для Сашки с Серёжкой, вот и застряла.

— Глупышка, лебеди в снегу не плавают, — засмеялась учительница, — они в озёрах и реках обитают. — Затем заботливо подоткнула плед и ласково пожурила, — эх ты, маленькая артистка! Ничего, когда вырастешь будешь танцевать не на снегу, а на настоящей сцене.

Глава 2

Из дневника Галы

Случайности не случайны! Череда случайностей складываются в закономерности; повторяющиеся закономерности — в замысел Божий. И теперь я понимаю, что все события в моей жизни, и люди в ней, неслучайны. Господь ведёт меня по замысловатому лабиринту жизни, подсказывая путь, и в то же время испытывая на прочность.

Появилась я на свет в шестидесятых годах прошлого века в маленьком провинциальном городке — Котовск, Тамбовской области. Родители составляли смешанную пару, и по национальности, и по сословию — в Советские времена это не было редкостью. Мама — русская, дворянских кровей, уроженка города Саратова, отец — молдаван, из обычной многодетной крестьянской семьи. В тридцатых годах во время голода в Поволжье, вся семья мамы — дедушка, бабушка, их пятеро детей переехали в Тамбов. После войны, когда дедушка умер, семья мамы перебралась в город Котовск, там она и встретила отца, и там же, появилась на свет я. Смешение кровей сделало своё дело: от матери я получила правильные, красивые черты лица, благородство и изящество; от отца — яркость, тёмно-каштановые волосы, глубокие карие глаза, артистичность. Родители назвали меня Галиной, но со временем многие стали называть меня — Гала. Я привыкла и сроднилась с этим именем. Детство, могу с полной уверенностью сказать, было достаточно счастливым, наполненное материнской любовью, которое, впрочем, закончилось в первом классе, когда родители развелись. С того моменты и начались испытания на прочность. Мама оставила меня в Котовске у родственников и уехала на заработки в Воркуту, а отец укатил к себе в Молдавию. Поначалу я не чувствовала дискомфорта: многочисленные дяди и тёти, двоюродные братья и сёстры постарались — недостатка в любви я не испытывала. Но отсутствие родителей всё же сделало свое дело — я очень серьезно заболела воспалением лёгких. Родственники упустили критический момент развития болезни; практически при смерти я попала в Тамбовский детский туберкулезный диспансер. Там я пролежала около полугода: тогда ещё не было антибиотиков широкого спектра действия, и лечили, в основном, обычным пенициллином. Там же я впервые столкнулась со страданиями и смертью. В соседней палате лежал подросток лет двенадцати с тяжёлой формой менингита. Его, уже безнадёжного, перевезли из Москвы в наш диспансер по месту жительства, так как врачи уже ничего не могли сделать. Его матери, в последние моменты его жизни, разрешили находиться с ним в палате. Мы с девочками по очереди дежурили у его постели: читали книги, кормили, давая возможность его матери выспаться, восстановить силы. Но однажды ночью мы услышали истошный крик и заглянули в самодельный глазок на стене между нашими палатами. Стену из толстого оргстекла, когда-то закрасили бледно-серой краской — кто-то до нас соскоблил краску с двух сторон, поэтому мы видели все детали разыгравшейся трагической сцены. Мальчик, уже посиневший, лежал, откинув высоко голову; вокруг суетились медсёстры: одна с кислородной подушкой, другая со шприцом, третья делала искусственное дыхание и ритмично давила на грудь. А дежурный врач разрывался между ними: то отдавал распоряжение медсёстрам, то успокаивал мать, то мерил пульс пациенту. А потом они как по команде замерли. Поникший врач подошел к матери и что-то тихо сказал ей, затем повернулся и направился к выходу… Мать раненой птицей метнулась к нему, упав на колени, обхватила его ноги и истошно закричала: «Вы не можете уйти, спасите моего сына! Я отдам вам всё, у меня есть деньги, сейчас!» Она поползла к сумочке, достала деньги, протягивая их врачу, и в этот момент потеряла сознание. Врач бросился к матери, распластанной на полу. А дальше всё пришло в движение: одна медсестра накрыла пациента простынею с головой; другая укатила мать в бессознательном состоянии на каталке; врач вышел за ними следом. А тело осталось лежать в палате до утра, пока его не отвезли в морг. Сон покинул нашу палату окончательно. Мы по очереди смотрели в глазок и не верили своим глазам, мы ждали, когда мальчик пошевелится — было очень страшно. Я в полном оцепенении смотрела на него и недоумевала: «Почему он не шевелится, почему он посинел? Ведь ещё вчера читала ему и кормила, он мне улыбался. Куда это все делось?» Я поняла, что всё в этой жизни временно, и я здесь временно, но для чего это нужно, с какой целью мы приходим на землю и почему так внезапно и в муках уходим — мой детский ум ещё не понимал. Но жизнь продолжается, даже в таком убогом месте, как туберкулезный диспансер, и мы, как могли, старались скрасить её. Дети разных возрастов проживали в больнице подолгу, поэтому там же и учились, и занимались по интересам: рисовали, пели, танцевали, делали разнообразные поделки и устраивали концерты для медперсонала. Там впервые проявились мои таланты. Когда в актовом зале проходили концерты — я была на первых ролях: танцевала «Молдовеняску», «Цыганочку», виртуозно размахивала длинной юбкой, пела молдавские песни, которым научили родственники из Молдавии. Медперсонал называл меня не иначе, как «наша артистка».

Когда я выздоровела и вернулась в Котовск, одноклассники перешли в третий класс. Стало понятно — я безнадёжно отстала от школьной программы, так как учителя в больнице жалели бедных детей и особо не наседали. Меня хотели оставить на второй год, хотя первый класс я закончила круглой отличницей. Пережить этот позор я не могла; всю ночь прорыдала и вообще не хотела идти в школу. Моя мама договорилась с классным руководителем — Валентиной Матвеевной, чтобы меня перевели, и комиссия пошла на встречу, взяв во внимание мою отличную учёбу в первом классе и рекомендательное письмо от учителя в больнице. Мама наняла репетитора. Итак, я осталась в своём классе, но прежних успехов в учёбе не показала: точные науки были упущены, но с литературой и русским языком я справилась, и в дальнейшем они стали моими любимыми предметами. Когда мама приходила на школьные собрания, педагоги по рисованию, пению и ритмике наперебой твердили: «Ах, какая талантливая девочка!» Учитель по пению рекомендовал маме отдать меня в музыкальную школу и хор, по рисованию — в художественный кружок, по ритмике — на танцы. И мама пошла по пути наименьшего сопротивления: купила аккордеон, устроила меня в музыкальную школу и детский хор. Я же мечтала стать балериной: ходила на цыпочках перед телевизором, когда показывали балет, становилась в ласточку и выделывала умопомрачительные па, прыгая вперёд в шпагате. Но музыкальную школу посещала и солировала в хоре. Аккордеон я ненавидела всей душой и, по окончанию музыкальной школы, задвинула его поглубже под кровать и никогда в жизни не возвращалась к этой теме. Но, как выяснилось — всё оказалось не зря. И мои музыкальные навыки пригодились в актёрской карьере!

Пока же, в счастливые дни каникул и выходные, мы с друзьями организовывали театрализованные представления в нашем дворе для соседей и родителей. В проулке между частными домами, где мы жили, соорудили импровизированную сцену, приносили из дома родительские наряды, которые использовали в качестве костюмов, и устраивали представления. Я, конечно, была впереди паровоза — и режиссёр, и сценарист, и артистка. Но самые судьбоносные события, предвещающие мой выбор стать актрисой, произошли в старших классах.

Глава 3

— А-а-а-а-а, — влетел в наш класс Кульков, маленький, юркий пацанёнок. Он вскочил на первую парту рядом с учительским столом и, перекрикивая шум, выпалил, — у нас опять новый классный руководитель! Только что завуч сказала. Сейчас будет знакомить!

— Всё ты врешь, — треснула его книгой по голове Миловидова, высокая с очень красивой внешностью девушка, — я сейчас видела училку по литре. Ирина Николаевна шла к нам на урок.

— Нет, она уходит в декрет, а к нам придет мужик — учитель по русскому и литературе, и наш классный, — растолковал Кульков и соскочил с парты. — А чё сразу книгой-то по голове? — он попытался схватить Миловидову за косу, но та ловко увернулась и спряталась за подоспевшего Филимонова, из-за спины высунув язык.

— Мужик??? — удивился Филимонов, долговязый рыжий парень с россыпью веснушек на лице, — ни фига себе поворот! И как он выглядит — молодой, старый?

— Да я его сам еще не видел! — Кульков вывалил из портфеля всё содержимое, наконец нашёл потрепанный учебник по литературе, и с готовностью уселся за первую парту на первом ряду.

Прозвенел звонок. Но восьмой «Б» и не думал готовиться к уроку: все галдели, обсуждая новость. Мы, с Леной Завьяловой, сидели на третьем ряду и тоже обсуждали это грандиозное событие. Этот классный руководитель уже пятый — никто долго не выдерживал. Через год, полтора уходили в другой класс, потому что наш восьмой «Б» считался самым разбитным и не блистал успеваемостью. Конечно, у нас были свои отличники и хорошисты, но в целом класс слыл проблемным. А уж к восьмому классу все как с ума посходили. Учиться толком никто не хотел: первые симпатии, скрытые переглядки, первые любовные записочки, учителя во время урока никто не слушал, все занимались своими личными делами. Надо сказать, что в нашем классе было много красивых девочек, но я замечала, что с некоторых пор мальчишки выделяли меня в свойственной их возрасту манере: то за косу дёрнут невзначай, то, когда я поднимаюсь по лестнице, снизу тайком старались заглянуть под короткую юбку школьной формы, то на перемене пирожок вдруг предложат. Я была уже достаточно оформленной девушкой: с высокой грудью, стройной изящной фигурой, красивыми длинными ногами, с длинной тёмно-каштанового цвета, до пояса косой. Задумчивые карие глаза придавали загадочность моему образу. Вот и сейчас я поймала на себе взгляд, сидящего в среднем ряду, — Олега Панина, отличника, сына директора местного завода. Он появился в нашем классе только в этом году, и все девчонки приняли боевую стойку: приходили на урок слегка подкрашенные, красиво причёсанные, а к однообразной школьной форме старались добавить модную деталь. Олег выделялся среди местных мальчишек: спортивной фигурой, опрятностью школьной формы, врожденной интеллигентностью и воспитанностью. Его серые глаза проникали в самую глубь. Я, с замиранием сердца, тайком провожала его взглядом, когда он шёл по школьным коридорам на своих длинных, слегка кривоватых ногах, что придавало его фигуре сексапильность и притягательность. Я давно понимала, что он неровно ко мне дышит. На восьмое марта, как обычно, мальчики дарили девочкам одинаковые подарки: ручки, тетрадки, какие-то книги — так было заведено. Девчонки выходили из класса, ожидали пока разложат подарки по партам, и потом — вуаля! На парте лежит подарок! Когда я подошла к своей парте, помимо ручки и тетрадки, обнаружила духи и цветы и сразу же поняла, что это Олег. Кто же ещё мог расщедриться на дорогой подарок? Все девчонки с завистью смотрели на меня. Это был достаточно смелый поступок с его стороны, и я оценила! Когда мы встретились взглядом, я улыбнулась и кивнула головой, поблагодарив. Большего я сделать не могла, так как всё это происходило под чутким руководством учителя. Впоследствии я замечала — он наблюдает за мной исподтишка; мы часто встречались взглядами, но подойти и заговорить, ни он, ни я не решались.

— Гала, смотри, смотри твой опять с тебя глаз не сводит! — толкнула меня в бок Лена Завьялова, — скоро дырку просверлит, — с огоньком в глазах насмехалась она.

Лена — моя подруга, соседка по парте и по дому. Ладная пухленькая блондинка с голубыми глазами; мелкие кудряшки беспорядочно рассыпались над её миловидным личиком. Единственный недостаток — очки с толстыми стеклами. Когда Лена снимала очки, то сильно щурилась, пытаясь разглядеть надписи на доске, при этом её курносый носик смешно подергивался.

— Почему это он мой? — возмутилась я и вполоборота, не явно глянула на Олега. — Ну и пусть смотрит, если смелости нет подойти. Я первая, подходить не буду.

Договорить мы не успели. Дверь распахнулась и вошла завуч — Раиса Ивановна, гордо неся свою огненную, коротко-стриженную, крашенную шевелюру. За ней утиной походкой, переваливаясь из стороны в сторону, следовал пожилой мужчина лет шестидесяти пяти — высокий, упитанный, в клетчатом коричневом пиджаке и бордовом галстуке, с седыми всклокоченными волосами. Из-под седых, кустистых бровей проглядывали серо-голубые внимательные глаза. На лбу красовались очки.

— Здравствуйте восьмой «Б»! — громко поприветствовала Раиса Ивановна. Все с готовностью повскакивали со своих мест, громко хлопая крышками парт. — Знакомьтесь, это ваш новый классный руководитель, Виктор Фёдорович. Прошу любить и жаловать, — и со значением добавила, — надеюсь, вы найдете общий язык, и чтобы никаких фокусов! Ирину Николаевну вы уже довели, она вообще из школы уходит!

— Не беспокойтесь Раиса Ивановна, мы поладим, — Виктор Фёдорович, оценив обстановку, взял ситуацию под свой контроль и проводил завуча до двери, — всё будет хорошо, — успокоил он. Затем с доброжелательной улыбкой окинул класс, — садитесь.

Захлопали парты, ученики послушно сели и застыли в предписанной позе, сложив руки одна на другую, с интересом разглядывая нового классного руководителя. Раиса Ивановна вышла, но внезапно дверь снова приоткрылась и просунулась огненная голова.

— Смотрите мне! Последнее предупреждение! — пригрозила она, финальной точкой её миссии был звук громко хлопнувшей двери.

Виктор Фёдорович подошел к столу, сел, раскрыл журнал и сдвинув брови, стал внимательно изучать журнал — очки фантастическим образом поползли со лба на переносицу.

— Так… для начала познакомимся, — и по алфавиту начал называть наши фамилии. Вызываемый ученик вставал, учитель внимательно его разглядывал, потом просматривал журнал по другим предметам, ознакамливаясь с успеваемостью. Когда Виктор Фёдорович дошел до моей фамилии он остановился, пытаясь правильно прочитать, запнулся и наконец выговорил, — Виеру, правильно?

Я уже давно привыкла, что с первого раза мою фамилию не выговаривают. Встала и долго ожидала, пока Виктор Федорович изучал мою успеваемость. Он перелистывал журнал, вздыхал и качал головой.

— Так… Неустойчиво себя ведете, леди. По гуманитарным предметам, — четыре-пять а вот по точным наукам сплошные тройки. Почему? — он вопросительно уставился на меня.

Я согласно кивнула головой и дерзко ответила:

— Не даются мне точные науки, Виктор Фёдорович. В жизни, конечно, математические просчеты необходимы, а вот в человеческих взаимоотношениях и любви только мешают.

Класс разразился гомерическим хохотом. Виктор Фёдорович удивленно поднял свои кустистые брови и очки опять поползли обратно на лоб.

— Да вы философ, как я посмотрю! Как ваше имя? — он снова заглянул в журнал — Галина?

— Гала, — поправила я.

— Очень интересно, — пробурчал себе под нос Виктор Фёдорович, — садитесь, Гала.

Я села на своё место, поймав на себе восхищённый взгляд Олега Панина.

С тех пор Виктор Фёдорович выделял меня среди всего класса. Нет, он не хвалил меня направо и налево, просто не давал расслабиться. Вызывал отвечать практически на каждом уроке. Но так как я ленилась и думала, что после пятерки он меня не вызовет, то урок не учила и конечно же получала двойку. Поэтому в журнале по русскому языку и литературе мои оценки чередовались — пять-два, пять-два. Особенно мне удавались сочинения, учитель часто зачитывал их в классе. Я поняла тактику учителя и на всякий случай тщательно готовилась к каждому его уроку. Надо сказать, что атмосфера на уроках Виктора Фёдоровича была достаточно свободной и демократической. Начинал он свои уроки необычно — с шутки. Всё замечал: кто, где, и с кем сидит, кто как одет, у кого какое настроение. Поощрял свободно выражать своё личное мнение — не заучивать параграфы по литературе, а на основе материала высказывать свои мысли. Наши уроки проходили в атмосфере дружеской дискуссии; материал Виктор Фёдорович преподносил не шаблонно, рассказывал много интересных фактов о поэтах, писателях, которых мы изучали по программе, но о чём не писали в учебниках. Для 70-ых годов это было ново, необычно, непривычно. Мы ждали его уроки с предвкушением. А ещё, что было удивительно, ко всем ученикам обращался на «вы». Пожалуй, Виктор Фёдорович был единственным учителем в школе кто уважительно относился к ученикам. Но и он мог разозлиться, всегда сопровождая свои эмоции театральными выходками. Например, если класс сильно разбушевался, и голос уже не помогал, со всего маху ударял журналом по столу и, свирепо насупив брови, сверлил нас глазами, выдерживая паузу. От неожиданности класс сразу затихал. Или, если кто-то мешал ему вести урок и разговаривал, он мог взять свой стул, молча подойти к ученику и в шутку замахнуться. Все весело смеялись, а он грозным голосом провозглашал: «И вот так будет с каждым, кто будет мешать мне вести урок».

Много веселых историй происходило на его уроке, но случился один эпизод, который произвёл на меня впечатление и ещё сильнее приблизил к выбору стать актрисой

Глава 4

Мы проходили Пушкина — «Евгений Онегин». В идеале надо было выучить письмо Татьяны полностью, ну или хотя бы до середины. Естественно, я выучила не полностью, надеясь, что Виктор Фёдорович меня не спросит. На прошлом уроке литературы я уже отвечала и получила пятёрку. Но он меня вызвал к доске.

— Так…. Кто еще меня порадует? Желающие есть? — окинул класс пристальным взглядом Виктор Фёдорович. Все уткнулись в учебники, надеясь, что их пронесет, — Гала, выходи!

Я вышла к доске, окинула класс взором полным страдания, встретилась глазами с Олегом Паниным и начала декламировать «Письмо Татьяны». И тут, что-то со мной случилось: всё, что я репетировала дома с выражением, исчезло, вместо этого пришли настоящие чувства. Это произошло непроизвольно, по наитию, по вдохновению. Словно это я, а не героиня Пушкина, писала письмо.

Я почувствовала всё, что испытывала Татьяна: все её сомнения, и в то же время надежду, всю боль и чистую любовь, смелость и отчаяние. Я обращалась к Олегу будто он мой Онегин. С восхищением, он не отводил взгляд своих удивительных глаз. Класс примолк — все слушали затаив дыхание. Виктор Фёдорович развернул свой стул и смотрел на меня изумлённо, я же не замечала ничего — для меня существовал в тот миг лишь Онегин и я — Татьяна. Когда я прервалась, некоторое время стояла тишина. Виктор Фёдорович ожидал продолжения, но его не последовало.

— А дальше? — он жаждал услышать письмо Татьяны целиком в моём исполнении.

— Дальше я не учила, — призналась я, разрушив всю романтическую атмосферу класса, — я выучила только до тех слов, которые вы обозначили.

Виктор Фёдорович с сожалением вздохнул, сдвинул брови, ища в журнале мою фамилию. Очки по проторенной дорожке переместились со лба на переносицу.

— Жаль……. Вам это непростительно, — не отрываясь от журнала пробормотал он. Затем окинул класс взглядом, — и что же мы ей поставим?

— Пять! Пять! — понеслось со всех сторон.

— Нет, я поставлю четыре, — с сожалением произнёс Виктор Фёдорович, — не потому, что Гала не выучила письмо Татьяны до конца, другому ученику я бы поставил пять, но после такого прочтения, после олицетворения образа Татьяны, настоящее кощунство не выучить материал до конца, — и обратился ко мне, — можете садиться на место, четыре.

Я прошла на свое место. Сегодня я сидела на первой парте, прямо перед носом учителя, рядом с Кульковым. В старших классах мы мигрировали, переходя из класса в класс, в кабинеты по нужным предметам. Иногда парт для всех не хватало — мы рассаживались кто куда, иногда по трое за партой. Я пришла в класс последней, и свободное место оказалось только рядом с Кульковым. Виктор Фёдорович долго и удивленно смотрел на нас с Кульковым, выдерживая театральную паузу; класс уже понимал — сейчас что-то будет! Затем повторил свой трюк с очками, и они поползли с глаз на лоб, а потом вдруг так хитро-хитро заулыбался, и понеслось:

— А вот представьте себе! Гала становится известной актрисой и с театром приезжает на гастроли в наш провинциальный городок. Ажиотаж, билетов не достать: как же, приехала наша землячка, да ещё знаменитая актриса. Во дворце культуры очередь. Все волнуются и спрашивают — нет ли у кого лишнего билетика. И тут подходит Кульков, хочет попасть на спектакль — ан нет, билеты распроданы! Он пробирается ко входу и просит билетёршу: «Пропустите меня, я же с ней учился в одном классе, мы вообще сидели за одной партой!» Билетёрша не пускает, говорит: «Не положено».

Кульков не выдержал, загоготал и упал на парту, трясясь в истерическом смехе, а за ним и весь класс покатился со смеху. А Виктор Фёдорович, как ни в чём небывало, продолжал:

— И вдруг, идёт Гала: с букетом в руках, красивая, одета по последней моде — просто прима! А за ней вереница поклонников. Кульков подбегает к ней, и кричит: «Гала! Гала! Вы меня не помните? Это я, Кульков, мы учились вместе, сидели за одной партой! Как мне попасть на спектакль — билеты все распроданы!»

Тут не выдержала я: уткнула раскрасневшееся лицо в ладони. От смеха слёзы потекли из глаз. Мне, конечно, было невообразимо приятно, то как меня описывал в своих фантазиях Виктор Фёдорович и какую блестящую перспективу пророчил, но это было чрезвычайно смешно. А Виктор Фёдорович с серьёзным видом продолжал свою невероятную историю.

— Гала окидывает царским взглядом Кулькова сверху вниз и произносит: «Кто вы? Я вас не узнаю!» «Это я, Саша Кульков, не помните?», — семенит рядом Кульков. «А, кажется припоминаю, пропустите его», — обращается она к билетёрше и проходит дальше. А Кульков не отстает: «А можно со мной Филя тоже пройдет?» «А это ещё кто?» — спрашивает Гала. «Он тоже учился с нами вместе, Филимонов, помните?» — заискивающе улыбается Кульков. «Хорошо, пропустите обоих», — царственно разрешает прима и уходит за кулисы, готовиться к спектаклю.

Класс просто визжал от хохота; Филя сполз с парты на пол и корчился там от смеха — и его приплели в фантазии Виктора Федоровича. Когда класс наконец успокоился, приходя в себя от такой встряски, учитель строго объявил:

— Посмеялись и хватит. А сейчас новая тема, открыли пятнадцатый параграф, изучаем Гоголя. — Затем глянул на меня с хитринкой, — может и здесь, Гала проявит свои недюжинные актёрские способности.

Но рассказать новую тему он не успел. Прозвенел звонок, и все повскакивали со своих мест, собирая учебники, забыв, и про Онегина, и приму Галу.

— Куда? Я вас ещё не отпускал! — строго прикрикнул Виктор Фёдорович, — сели на свои места, звонок для учителя.

Но не тут-то было — в класс то и дело заглядывали. Мы должны были освободить класс для следующих занятий. Только Виктор Фёдорович пытался нам что-то объяснить, дверь распахивалась, и заглядывала любопытствующая голова очередного школьника. В итоге Виктор Фёдорович взял металлический держатель, который крепился к доске, и подпёр дверь, не давая ей открыться. Все замерли — что же будет дальше? И тут подал голос Филя:

— А вдруг Раиса Ивановна заглянет?

Только он это произнес, как дверь распахнулась, и мелькнула огненная голова завуча. Но не успела она просунуть голову в дверь, как металлический держатель с грохотом упал на пол, лишь по счастливой случайности не задев Раису Ивановну. Тут уже все и Виктор Фёдорович и ученики просто валялись от смеха, Раиса Ивановна, видно было по её выражению лица, сперва опешила от такой наглости и хотела разразиться возмущением, но видя, что весь класс вместе с учителем просто умирает от смеха, тоже рассмеялась. Весело у нас было на уроках Виктора Федоровича. Он прошел через мою жизнь не проходной фигурой, сильно повлияв на мое становление, как личности. Привил любовь к литературе, научил свободно выражать свои мысли и, к тому же, напророчил мне будущее, как выяснилось позже.

Глава 5

После моего триумфа с письмом Татьяны меня стали приглашать на всевозможные школьные постановки и концерты, не без протекции Виктора Федоровича, разумеется. Лена Завьялова стала моим неизменным спутником, участвуя вместе со мной в постановках, хотя у неё были проблемы и со слухом, и с дикцией, да и двигалась она как-то неуклюже, но всё это компенсировалось старанием, желанием и великой целью поступить в театральное училище на актёрское отделение. В то время как я стояла на перепутье и не понимала куда хочу поступать: в театральное, музыкальное училище, или в университет на филфак. А вот Лена твёрдо знала, что хочет стать артисткой, но не потому, что она очень любила театр и кино. В нашем маленьком провинциальном городке не было театра, лишь единственный дворец культуры в котором располагались: и музыкальная школа, и хор, и театральный кружок, и народные танцы, и кинотеатр. Поэтому, что такое театр она и в помине не знала и ничего не понимала в театральном искусстве. Причина крылась в другом — в великой и страстной любви! А любовью всей её жизни был известный в те времена композитор и певец Евгений Мартынов, который написал популярную песню «Лебединая верность». Она собирала все пластинки Евгения Мартынова, её комната была увешана его фотографиями, вырезанными из журнала. Она каким-то чудесным образом узнавала обо всех его передвижениях и изменениях в жизни. И самое главное — он не был женат! Многие смеялись над ней; вся школа знала о её увлечении. Но Лена слепо верила, что когда она станет артисткой у неё будет больше возможностей с ним встретиться, и вот тогда случится чудо — они полюбят друг друга и поженятся. Вот такой у неё был наивный план! Она всерьёз готовилась по окончанию восьмого класса поступать в Ярославское театральное училище на актёрское отделение.

После моего бенефиса взаимоотношения с Олегом Паниным сдвинулись с мёртвой точки. Он подошёл ко мне после того урока литературы, когда я читала письмо Татьяны, долго мялся, а затем всё же набрался смелости и выпалил:

— Гала, я не ожидал. Это было здорово! Почему ты смотрела на меня? — Олег заглянул мне в глаза. Он надеялся услышать признание.

— Это был порыв вдохновения, — опустила я его на землю и равнодушно ответила: — К тебе лично не имеет никакого отношения. Но ты мне помог, спасибо.

— Чем? — удивился Олег.

— Тем, что взгляд не отводил, — легко и весело ответила я и засмеялась.

Олег стушевался, но не уходил, я видела, он хочет что-то сказать, но все же переборол себя.

— Ты удивительная! И смелая, не такая, как другие девчонки! Что-то в тебе есть! — его серые вдумчивые глаза заполнили всё моё существо и проникли в самое сердце, так, что оно затрепетало под его взглядом. — Ты мне нравишься. Пойдем завтра прогуляемся по парку?

Я была ошарашена: при такой скромности — это прогресс, но виду не подала.

— Да, с удовольствием, — безразлично ответила я, ликуя в душе, — можем покататься на аттракционах, их уже открыли.

— Здорово! — обрадовался Олег, — я завтра за тобой зайду к двум часам, не против?

— А ты знаешь где я живу? — изумлённо вытаращила я глаза.

— Я про тебя много чего знаю, — многозначительно улыбнулся Олег.

                                     * * *

Наступившая весна на улице, зацвела пышным цветом и в моей душе. За окном она разгоралась постепенно — всё что можно было оживить солнечными лучами пришло в закономерное движение. Какие-то деревья только выпустили бутоны, предвещая буйное цветение, другие уже отцветали и роняли лепестки, устилая землю бело-розовым ковром. Только теперь мне это виделось в более ярких красках. Мы с Олегом, держась за руки, бежали по парку, взметая вихрем бело-розовые лепестки — торопились занять очередь в кассу на аттракционы. Прибежали первыми и сразу приобрели билеты на качели в виде лодок — излюбленный аттракцион всех жителей нашего города. И в ожидании, когда купят билеты на оставшиеся три лодки, лакомились мороженым. Олег увлеченно рассказывал о том, сколько они с семьей переезжали, и сколько ему школ пришлось сменить. Его отца — директора нашего завода «Пластмасс», часто бросали на разные объекты. Семья, естественно следовала за ним. На самом деле, по образованию, отец Олега был нефтяник и к специфике нашего завода не имел никакого отношения. Но его организаторские способности оказались на высоте; он справлялся с проблемами на любом заводе, в любой отрасли. Я самозабвенно внимала Олегу и немного завидовала его жизни. Кроме нашего города я нигде не бывала, а мне так хотелось увидеть, как живут там, где меня нет. В мире столько интересного, а я заключена в этот маленький провинциальный мирок. Работник аттракциона пригласил нас занять лодки. Мы запрыгнули в лодку, работник повернул рычаг тормоза; деревянная педаль, находящаяся под днищем качелей, поскрипывая ушла вниз; качели медленно пришли в движение, всё выше и выше раскачиваясь и устремляясь ввысь. Мы встали на сиденья и попеременно приседали, пытаясь сильнее разогнать лодку. И вот мы уже взлетаем до небес. Солнце, которое находится в зените, касается то макушки Олега, то моей. Волосы вспыхивают и подсвечиваются золотисто-оранжевым светом. Я хохочу и кричу ему:

— Ещё, ещё выше! До самых небес! Я хочу взлететь!

— А ты не боишься? Я могу сильнее! — ещё глубже приседает Олег и весело смеется.

— Я ничего не боюсь! Я лечу, лечу! — наша лодка взмывает выше других. Никто не может сравняться с нами. Я испытываю гордость.

Работник аттракционов выпускает тормоз; наша лодка чиркает по нему, постепенно замедляя свое движение. Остановка — мы выпрыгиваем из лодки и стремглав бежим на следующий аттракцион.

Заходящее солнце окрашивает горизонт фиолетово-розовым цветом. Накатавшись вдоволь, мы возвращаемся домой.

— Если честно, я тебе завидую. Ты столько видел городов, людей! А я, кроме нашего города ничего не знаю — скучно. А мне так хочется увидеть мир! — сокрушалась я.

Шаг Олега сбился. Я вопросительно глянула на него, он смотрел перед собой задумчиво и медлил с ответом. Почему-то я почувствовала, что ему грустно.

— Ничего хорошего в этом нет, — наконец серьёзно ответил он, — расставаться с друзьями не очень весело: только раззнакомишься, только подружишься, и вот, уже надо отчаливать. А потом новая школа, новые знакомства — и опять расставание. — Олег помолчал, а потом с досадой добавил: — У нас даже собственного жилья нет, всё время живём в ведомственной квартире. Грустно всё это, — резюмировал он.

Мне хотелось как-то успокоить его, поднять настроение.

— Не грусти! — воскликнула я и развернулась к нему, весело подпрыгивая, — ты же пока здесь, и может быть это последняя остановка! И даже если ты опять уедешь, мы всё равно встретимся! Я в это верю!

Улыбка осветила его лицо.

— Давай наперегонки, кто первый добежит вон до той скамейки, тот того и целует, идёт?

— Хитренький, ты первый добежишь! И с чего ты взял, что я буду тебя целовать? — залилась я краской от смущения и в тоже время от радости.

— В щёчку, по-дружески! Я просто так хочу, — уговаривал он, — вдруг я в девятом классе уже не буду учиться с вами, а так, будет хоть что вспомнить.

— Ладно, побежали! — и первая рванула, надеясь, что опережу Олега.

Но не тут-то было — при его спортивной подготовке и длинных ногах он быстро перегнал меня и уже поджидал у скамейки, сложив руки на груди и победоносно улыбаясь. Я, запыхавшись, подбежала и не успела опомниться, как Олег схватил меня за талию, со словами:

— Попалась! Теперь я тебя не отпущу! — приподнял и стал кружить, намереваясь поцеловать меня в щеку. Я пыталась оттолкнуть его.

— Пусти, дурак! — смеялась я, но он изловчился и всё-таки клюнул меня в щеку.

Смех резко оборвался и время замедлилось… Олег поставил меня на землю, взял за руку, и мы побрели на выход из парка. Мы повернули на главную улицу — Октябрьскую. Над головой о чём-то шелестели мои друзья-тополя. Что они хотели сказать, мне было невдомёк, я самозабвенно слушала Олега. А ветер, играя с молодой листвой тополей, подсказывал: «Не тревожьте её, она вас всё равно не услышит, видите, она влюблена». На мгновение замерев, тополя смирились, провожая тянущимися ветвями две юные фигурки — красивого юношу и молодую хрупкую девушку с длинной косой.

Глава 6

Всё лето мы с Олегом не расставались. С ним было безумно интересно: он много рассказывал о далёких городах, где жила его семья, об отце и его работе. К тому же, как выяснилось у нас много общего: мы часто брали на пляж томик стихов какого-либо поэта и, загорая на солнышке, декламировали друг другу понравившееся стихотворение. А затем, уже совсем зажарившись под томительным солнышком, с разбега прыгали в реку, плескались в воде и хохотали. Я чувствовала, что наконец обрела настоящего друга близкого по духу, и в то же время очень милого и весьма интересного.

Однажды, в конце августа я поджидала Олега на остановке, чтобы отправиться вместе на пляж. Увидев его вдалеке, я помахала рукой, чтобы он заметил меня, однако про себя отметила, что вид у него довольно понурый. Он подошёл ко мне и даже не взглянув, бросил:

— Пойдём, — я, ничего не понимая, послушно поплелась за ним.

Он медленно шёл в сторону парка, из чего я поняла, что на пляж мы не идём. Молча шли рядом друг с другом, пока не оказались у скамейки, которая находилась не на центральной аллее, а в самой отдалённой части парка, под раскидистой ивой. Ветви её почти полностью закрывали скамейку от посторонних взглядов

— Олег, что случилось? — я присела на край скамьи и во все глаза смотрела на него, — Я тебя таким никогда не видела.

Олег долго собирался с мыслями, сел рядом и наконец выпалил:

— Мы уезжаем, отца переводят на другое предприятие.

От неожиданности я даже поперхнулась и, пытаясь подробнее расспросить, вдруг заговорила каким-то чужим скрипучим голосом:

— Это точно, — не могла поверить я, — когда?

— Через два дня, мать уже собирает вещи. — Олег не смотрел на меня, вываливал информацию, глядя перед собой, с каким-то ожесточением и злостью, — мать просила отца, чтобы мы с ней остались, чтобы я мог закончить здесь школу. Осталось-то всего два года, потом бы мы приехали к нему, но отец ни в какую, говорит: «Поедете со мной, семья должна быть вместе».

— А куда вы уезжаете? — совершенно упадническим тоном поинтересовалась я.

— Отца направляют на Тюменский нефтеперерабатывающий завод, то есть по его специальности. Он — доволен, — с мрачной ухмылкой сказал Олег, взглянул на меня совершенно тоскливыми глазами и взял за обе руки. — Гала, я не хочу уезжать. Я только нашел здесь друзей, встретил тебя. Что мне делать? — я понимала, что вопрос был адресован самому себе. И хотелось его приободрить.

— Олег, ты же не в другую страну уезжаешь, мы будем писать друг другу. А когда повзрослеем и станем самостоятельными сможем даже встречаться в разных городах.

— Да-да, — подхватил Олег и как-то встрепенулся, надежда отразилась в его глазах, — я буду писать тебе, обязательно! И ты пиши! Действительно, что я раскис? Какие-то два года, а потом мы можем поступить в институт в одном городе. — Он смотрел на меня серьёзно и не отпускал рук, — только пообещай мне одну вещь.

— Какую? — выдохнула я.

— Пообещай, что ты станешь актрисой. Я верю, что у тебя получится! — Олег ждал моего ответа, продолжая сжимать руки.

Я колебалась. Да, эта профессия была интересна, манила, но получится ли у меня? Олег смотрел с такой надеждой. Серые глаза, проникали в самое сердце. И я твёрдо ответила:

— Обещаю!

Глава 7

Девятый класс начался не с радостных новостей: Лена вернулась в школу после провала экзаменов в Театральное Училище, Олег Панин уехал вместе с родителями. Я всё время смотрела на его парту и представляла, как он заходит в класс и весело говорит: «Я остаюсь! Я снова с вами!»

Но увы — его место за партой пустовало. Сначала я тосковала, и думала: «Почему? Ну почему только я встретила такого милого и верного друга, и вдруг его забрали от меня! Кто так решил?» Но в том юном возрасте все душевные раны быстро затягиваются. Вот и я привыкла и смирилась.

Виктор Фёдорович стойко продолжал нести тяжёлое бремя — а именно продолжал оставаться нашим классным руководителем. Мы его полюбили, и он отвечал нам взаимностью. В тот период времени я была довольно мечтательной натурой, в классе общалась в основном только с Леной Завьяловой — у нас с ней были схожие интересы. И не участвовала в школьной жизни. Все общественные обязательства: вожатые, звеньевые, старосты — меня не касались. Под любым предлогом отлынивала от них, чувствуя в этом какую-то фальшь. Я не ходила на Первомайские парады и на Девятое мая, не вела никакую шефскую работу, не собирала металлолом — всё это было мне неинтересно, всё — мимо меня. К тому же была достаточно загружена: музыкальная школа, хор, концерты, поэтому меня особо не трогали. Но в школьных представлениях я участвовала с удовольствием — присутствие зрителя действовало на меня вдохновляюще, заряжало энергией, давало некий чувственный толчок, отчего я спонтанно выдавала такое, чего сама от себя не ожидала. Теперь я знаю, что на актёрском языке это называется — импровизация. Вообще спонтанность — отличительная черта моего характера. Я не люблю предсказуемости, математических просчётов, прямых линий, действую по наитию, по вдохновению. Отсюда, такая нелюбовь к точным наукам. И вот однажды произошли тектонические сдвиги в моей судьбе.

Началось всё с моей закадычной подруги — Лены Завьяловой. Я готовилась к уроку литературы, как вдруг дверь с шумом распахнулась, и влетела красная как помидор, Лена. Слёзы градом текли из-под очков, а маленькое тело сотрясалось от рыданий. Она бросилась на парту рядом со мной и уткнулась в ладони, производя душераздирающие звуки.

— Лена, что случилось? — обеспокоенно подбежала Миловидова, — кто тебя обидел?

— Тебе опять кто-то что-то сказал? — обняла я Лену, — не обращай внимания, дураков много.

Лена, захлебываясь от рыданий, помотала головой, не в состоянии что-либо произнести. Мы пытались её успокоить и выведать, что же всё-таки произошло? Возле нас начала собираться группа любопытствующих одноклассников. Последним подошёл Филя и с ухмылкой предположил:

— Да небось с женихом её что-то связано, как там его? А, Мартынов кажись, ну певец этот.

— Да, Лена? Это из-за Евгения Мартынова ты так рыдаешь? — допытывалась Миловидова, гладя её по волосам. — Лена зарыдала ещё сильнее. — Да что случилось то? — не выдержав, начала трясти её за плечи.

— О-о-о-н женился! — сквозь рыдания еле выговорила Лена, — всё, это конец, мы не сможем пожениться!

— Ах-ха-ха-ха, — заржал Кульков, который тоже крутился возле нас, — да в гробу он тебя видел! Он и знать не знает, что есть такая сумасшедшая, как ты.

— Лена, успокойся может это неправда, — пыталась я привести её в чувство, — скоро урок начнется, сейчас Виктор Фёдорович придёт.

Мои слова подействовали отрезвляюще, рыдания постепенно переходили в жалобные всхлипывания, и когда она уже почти успокоилась, утирая слёзы, в класс зашёл, переваливаясь из стороны в сторону, Виктор Федорович. Все бросились врассыпную по своим местам. Он прошёл к своему столу, молча оценил обстановку в классе, и выдал:

— Так…… И что здесь за трагедия произошла? Кто кого обидел?

— Да никто никого не обидел! — Филя встал из-за парты и, покатываясь со смеху, доложил: — Жених Ленку Завьялову бросил! Вот что произошло!

— Жених??? — поднял удивлённо свои кустистые брови Виктор Фёдорович, — не рановато ли женихаться в вашем возрасте? — Потом задумался и со значением сказал: — Хотя, любви все возрасты покорны.

— Да какая любовь??? Жених — певец Мартынов, и знать не знает о её существовании, а она с