автордың кітабынан сөз тіркестері Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства
Война является эстетическим феноменом не только потому, что ее, подобно Маринетти, можно отнести к категории прекрасного, но и потому, что военные институты задействуют эстетические объекты и эстетические концепции для подготовки солдат к войне, а также потому, что сам акт ведения войны оформляется как полноценная художественная дисциплина
1 Ұнайды
Ценой, которую искусство платит за свое концептуальное вознесение в автономный самодостаточный мир, оказывается именно утрата его связи с реальностью. В дюнамисе отсутствует энергейя, потенциальное так и не превращается в актуальное
Дюнамис — этот термин часто переводится как «сила» или «мощь» — представляет собой «начало движения или изменения вещи, находящееся в ином или в ней самой, поскольку она иное перемены [предмета, заключающееся] в другом или [в нем же самом, но взятом]
любой выбор, который превратит его игру с потенциальностью в актуальность, заодно повлечет за собой утрату свободы: «Как? Предстоит исполнить то, / Чем тешился я в мыслях слишком вольных? / Будь проклята игра с огнем!»
Проводя еще более резкую границу между изящными искусствами и ремеслом, Кант отличал изящные искусства (die schöne Kunst) как от Geschicklichkeit — мастерства, то есть практической способности человека выполнять какие-либо задачи, — так и от Handwerk — ремесла, или работы, выполняемой не ради нее самой, а с какой-то иной целью, например получения гонорара [90]. Напротив, изящное искусство, согласно знаменитой формулировке Канта, руководствуется «целесообразностью без цели» [91]. Перемещая цель из внешней сферы в самодовлеющую формальную внутреннюю целесообразность, Кант в конечном итоге рассматривает искусство как субъективный, когнитивный феномен.
В античных теориях искусства древнегреческий термин технэ и древнеримский термин арс (ars) обозначали гораздо более широкий спектр явлений, чем современное понятие «искусство» (art). К этим категориям, наравне с поэзией и скульптурой, относились и столярное дело, медицина и объездка лошадей. В этой прежней системе представлений об искусстве еще не существовало различия между явлениями, которые позже станут называть «изящными искусствами» и «ремеслами». Поэт и врач, вышивальщица и сапожник, скульптор и полководец — все они в равной степени были как ремесленниками, так и художниками [75]: определяющим фактором здесь выступала их общая способность что-либо создавать и исполнять.
Дэн Эдельштейн назвал «Сверхпросвещением» (Super-Enlightenment), — курьезного сочетания герметического и оккультного с основательно по сегодняшним меркам аргументированным научным знанием
в центре нашего исследования оказываются медиа и те концепции творческого создания миров, которые разрабатывались военными в качестве инструментов планирования, подготовки и ведения войны. Война является эстетическим феноменом не только потому, что ее, подобно Маринетти, можно отнести к категории прекрасного, но и потому, что военные институты задействуют эстетические объекты и эстетические концепции для подготовки солдат к войне, а также потому, что сам акт ведения войны оформляется как полноценная художественная дисциплина
Однако в этой книге, посвященной милитаризации эстетики, я попытаюсь задать для эстетики иное направление, не основанное на ее традиционной связи с «прекрасным» и даже с искусством как таковым.
Футурист Филиппо Томмазо Маринетти даже после столь бессмысленной массовой бойни, какой была Первая мировая война, по-прежнему страстно оспаривал утверждение, что война «антиэстетична». В своем манифесте 1935 года «Футуристическая эстетика войны» Маринетти утверждает, что к сфере прекрасного относятся огнеметы, противогазы, танки и даже вонь разлагающихся трупов, повторяя почти как заклинание фразу la guerra ha una sua bellezza [у войны есть собственная красота — ит.].