Глава вторая

– Ты видишь, какая она стала? Видишь? Как будто в нее вселился кто-то. Ты слушаешь иногда, что она говорит?

– А что она говорит?

– Ну, ужас какой-то, Саша! Странные вещи! Всё рассуждает, рассуждает, я говорю – хватит думать о том, что невозможно понять…

Я проснулась непонятно отчего. Родители разговаривали не очень громко, но в нашей комнате с Вовой была приоткрыта дверь, и всё было слышно, потому что у нас смежные комнаты. Может быть, я проснулась из-за своего сна. Мне снилось, что на меня надвигается что-то огромное, черное, не имеющее четких контуров, колышущееся, и я чувствовала, что это неотвратимо. Вот сейчас оно приблизится, поглотит меня, а я не смогу ничего сделать. И после этого не будет ничего. И я проснулась.

– Почему, Саша!..

– Тань…

Я слышала, как папа вздохнул, встал, подошел к окну, открыл форточку, чиркнула спичка, и потянуло сигаретным дымом.

– Дай мне тоже!..

– Ты что? – тихо засмеялся папа. – А пост?

– Что пост, что пост?.. Ну, пост… Покаюсь завтра. Всё равно идти на исповедь. Скажу: «Слаба, не смогла…» Ужасно, Кристинка – калека.

– Давай ей имя поменяем.

– Ты опять? Как можно такое имя менять?

– Ей не нравится, мне не нравится…

– И мне не так уж нравится. Но ты же понимаешь – имя особенное… И, главное, когда называли, я еще не знала, как изменится моя жизнь, как будто чувствовала… Как можно менять? Что с ней будет, с калекой?

Если мама еще раз назовет меня калекой, я выйду в комнату и скажу: «Я не калека! Я совершенно нормальная!»

– Ты видишь, – продолжила мама, – она странная такая стала… Ни с кем не дружит, говорит иногда такие вещи, как будто ей сорок лет, а не четырнадцать. Что с ней? Что? Ужас… Я с батюшкой советовалась… – Мама замолчала.

Для папы это не аргумент, он сейчас или будет смеяться, или взовьется.

– И что он сказал? – неожиданно спокойно спросил папа.

– Говорит, молиться надо и нам, и ей. Ну, то есть, и мне, и ей. Ты же не молишься.

– Нет, Тань, не молюсь.

– Ладно. Как хорошо, что мы с тобой вместе, Саш. Ты такой хороший…

Я закрыла голову подушкой, чтобы случайно не услышать что-то лишнее, что потом мне мешает смотреть маме с папой в глаза. Можно, конечно, встать, закрыть дверь или, наоборот, пройти через их комнату на кухню, попить воды. Но мешает мне всё то же трусливое пушистое животное, которое живет во мне и руководит всеми моими поступками. Поэтому я буду лежать под подушкой, считать до ста и ждать, когда придет сон. А сон не шел.

Через какое-то время у родителей наступила тишина, я еще немного подождала и встала. Удостоверилась, что Вова крепко спит, и тихо включила его компьютер. Я жду, что когда-нибудь мне подарят мой собственный, учиться без компьютера просто невозможно, но мама боится, что за своим компьютером я буду проводить слишком много времени, мама не сможет меня контролировать, и меня затянут в опасные группы, где подростков заставляют покончить с собой.

Таисья нам рассказывала, что на Земле есть Центр управления всем, он называется Бильдербергский клуб, туда входят мужчины из разных стран. Он себя не афиширует, и название такое необязательное – «клуб», но там решаются самые важные вопросы, касающиеся абсолютно всех в мире. Как это может быть, я не понимаю, но, возможно, именно там решили, что население на Земле слишком быстро растет и уже достигло своего предела. Поэтому надо как-то остановить этот рост – способов много, и они очень странные – однополые браки, мода на бездетность, отказ от прививок, эпидемии, локальные войны, в которых в основном погибают молодые мужчины, а также разные секты, члены которых по разным соображениям стремятся уйти из этого мира. Кто-то хочет побыстрее попасть к Богу, кто-то – стать знаменитым, ведь видео полета из окна может набрать миллионы просмотров. Зачем, правда, это человеку, который упал с семнадцатого этажа, нигде не сказано, но люди такие есть.

Об этом обо всем написано в Интернете, и мама беспокоится, что я тоже увлекусь чем-то странным и опасным. Почему она не боится за Вову? Потому что Вова «проще»? А Вова зато иногда смотрит тайком такие неприличные видео, что мама бы сразу закурила две сигареты, если бы случайно зашла в комнату, как однажды не вовремя зашла я.

Две сигареты мама закурила, когда мы вышли из ортопедического салона, где мне по заказу изготовили мой прекрасный ботинок. Мама бодро спросила: «Надеюсь, ты не будешь комплексовать?» Я промолчала, потому что пока ничего толком не поняла, просто в ужасе смотрела на чудовищный черный ботинок и думала, как же я буду в нем репетировать Золушку, ведь только сегодня Валерий Викторович сказал, что мы начинаем ставить новый спектакль, ничего себе у меня хрустальный башмачок… А мама закурила, сдернула мой школьный рюкзак, повесила его себе на плечо, сказала: «Да ты не обращай на него внимания и всё! Хм, подумаешь!» – и полезла за пачкой сигарет, хотя первую еще не докурила. И тогда я поняла, что мама в таком же шоке, как и я, если не хуже, потому что она на улице никогда не курит, да и дома прячется от нас с Вовой.

Без своего компьютера очень сложно, даже некоторые домашние задания сделать невозможно. Я хотела купить компьютер, если нам заплатят за гастроли, – Валерий Викторович обещал, что однажды мы поедем на большие гастроли по России и вернемся богатыми. Но пока мы с Вовой делим его компьютер – до восьми вечера я должна всё успеть, а потом он садится и уходит в параллельный мир, где у него есть друзья, девушка из Белоруссии, с которой он переписывается каждый день, в мир, где он читает любые новости, смотрит видео и, главное, играет. Родителям он объясняет, что хочет стать чемпионом мира и получать миллионы. Никто ему не верит, но поделать с ним ничего не могут, потому что Вова уже взрослый человек, студент, и решает сам, что ему делать.

Вова неожиданно резко перевернулся, сел на кровати, потом молча встал и куда-то пошел. Походил по квартире, вернулся, постоял у окна, затем лег и уснул. Утром он не вспомнит, что ночью вставал. С ним так бывает, он «лунатик». Может быть, поэтому мама ничего ему и раньше не запрещала, пока он еще не был взрослым. Она не знает, что это за болезнь, и никто не знает. Когда он был помладше, мама тоже пыталась водить его в церковь, но Вова никогда не мог выстоять всю службу, ныл, мешал маме, дергал ее за руку, просился в туалет, однажды обгрыз батон, который торчал из сумки у какого-то мужчины. Мама сердилась, давала ему подзатыльники, пробовала наказывать, но ничего не помогало. И в какой-то момент мама сдалась, тем более что у Вовы самый лучший в мире защитник – папа.

Лет пять или шесть назад мама решила, что Вову мучают черти, и мы поехали в Троице-Сергиеву лавру на «отчитку», обряд экзорцизма, а попросту – изгонять Вовиных бесов. Никто кроме мамы об этом не догадывался, а поехали мы все вместе. Я еще удивилась, почему мама сказала мне: «Останешься с отцом! Погуляйте тут!» Вова тоже удивился, не хотел идти в Лавру, но мама объяснила: «Хочу кое-что купить тяжелое в церковной лавке, поможешь мне, ну и там, вообще… Сфотографируешь меня». Может быть, папа всё и знал, конечно, потому что он только хмыкал и отворачивался, когда Вова спрашивал его: «Пап, а пап, а ты почему не можешь пойти с мамой?»

Что было дальше, я знаю лишь по рассказам мамы. Конечно, она рассказывала не мне, а папе ночью и еще потом по телефону своей приятельнице из нашего прихода, я слышала урывками и составила целую картину, как из Вовы изгоняли бесов, из-за которых он страдает лунатизмом и, возможно, еще чем-то, что не так очевидно и пока маме неизвестно.

Мама с Вовой ушли, а мы с папой отправились гулять. Прямо рядом с Лаврой начинаются простые деревенские дома. Был апрель, прекрасная весенняя погода. Папа шутил, говорил, что вот мама сейчас сдаст Вову в монастырь, и он станет монахом, и вообще как-то нервничал, мне так показалось. И всё время курил. Я люблю дым папиных сигарет и тоже буду курить, когда вырасту. Мне кажется, это очень изящно и женственно, когда девушка курит длинные тонкие сигареты, особенно коричневые с золотым ободком, я видела такие у одной старшеклассницы, хотя это и не модно. Модно курить вейпы, электронные сигареты, и особенно одноразовые «ашки». Наши старшеклассники часто громко обсуждают, какой вкус у ашек им больше нравится – с вишней или с кофе, с банановым муссом или ванильным кремом, и что круче – курить вейп с никотином или без, или вообще бездымный айкос, который пахнет горелой проводкой и старыми носками, по крайней мере, так у Сомова. Мы с Норой Иванян расходимся во мнении насчет этого запаха, она говорит, что второй (после гари) компонент – это тухлая картошка или пуки, в зависимости от погоды, если влажно, то скорее картошка, а если тепло и сухо, то второе. А вообще мой папа говорит, что обычный табак, растущий на земле, в десятки раз менее вреден, чем химические соединения из лабораторий. Мама же советует нам с Вовой не заглядываться на курильщиков, потому что она дома еще двух курильщиков не потерпит и отберет телефоны навсегда, если найдет у нас любые сигареты.

Мы обошли деревню пару раз, сорвали несколько веточек с почками, поговорили о том, становиться ли мне актрисой, папа выкурил несколько сигарет, и тут позвонила мама. Папа выслушал ее, сказал: «Ну, ты дура!» – и быстрым шагом пошел к Лавре, не обернувшись на меня. Он был уверен, что я побегу за ним, потому что я нормальный человек. Я пошла, но немного отстала, потому что папа не обратил внимания на группку детей, которые играли неподалеку, а я обратила и замедлила шаг.

Несколько мальчиков и девочка, все приблизительно моего возраста (а мне тогда было лет девять или десять), гоняли по маленькому кругу одного мальчика, били его прутьями, но скорей всего не больно, потому что он не плакал, а смеялся. И все смеялись, прыгали и кричали: «Изыди! Изыди! Бес, изыди!» Вот и Вове как-то так пытались изгнать чертей и бесов. Не знаю, чем его били, но Вова вырвался и убежал, опрокинул тяжелый подсвечник и даже разорвал кому-то рясу, потому что его пытались поймать и вернуть. Маму очень наругали, а она наругала Вову.

Когда они пришли, Вова был весь красный и зареванный, но уже не плакал, только шмыгал носом и вытирал его ладонью. Папа подошел к маме, взял ее за руку, как маленькую девочку, и стал ей что-то выговаривать, а мама вырвала руку, оттолкнула папу, крикнула почему-то очень зло мне: «Смешно, да? Посмейся!», хотя я и не думала смеяться, мне было страшно, а не смешно, и решительно куда-то направилась. Мы молча пошли за ней.

Через некоторое время выяснилось, что мама шла к машине, но не знала, где она. Мы обошли кругом деревню, мама немного успокоилась, Вове вернули телефон, и мы все вместе отправились в Лавру пить травяной чай с огромными пряниками, приторно-сладкими и масляными. Вова возвращаться в Лавру боялся, но хотел есть и пошел с нами. Пока мы ели пряники, Вова строил смешные рожи, показывал язык, приставлял себе рожки, мычал, блеял – и всё в сторону одного из храмов, видимо, там проходил обряд. Мама не могла его успокоить, а он так разошелся, что туристы-иностранцы стали его фотографировать, а мама – плакать от бессилия.

Мама пришла к Богу после того, как умерли ее родители, один за другим, за три месяца. Сначала умерла бабушка, и дедушка не смог один жить и тоже умер, хотя ничем особенным не болел. Мама ужасно переживала, я была совсем маленькой, но смутно помню, как она плакала с самого утра и до вечера, и так продолжалось долго, много дней или даже недель. Она стала ходить в церковь, всё чаще и чаще, и постепенно стала брать и меня. Я помню еще то время, когда я стояла в храме, прислонившись головой к маминому карману на пальто, и оттуда приятно пахло табаком. Мне всегда нравился запах табачного дыма, хотя родители никогда не курят в комнате, только на балконе или в форточку, но незажженная сигарета пахнет по-другому. Когда мне было два года, я даже пыталась есть сигареты, так говорит папа и смеется, что в табачном листе больше витаминов, чем в гороховой каше, нашем с мамой основном блюде во время поста.

С шести лет я начала ходить в воскресную школу, где меня научили молитвам, псалмам, песнопению, всем важным законам службы – когда надо кланяться, когда креститься, в каком месте целовать икону, объяснили, что если убежать со службы, не достоять до конца, то тебя больше никогда не пустят в храм. Нам рассказывали о жизни святых, мы учили Закон Божий, все вместе читали Новый Завет, разбирая непонятные слова, это было самое веселое, хотя смеяться над древними словами не разрешали.

В воскресной школе я и познакомилась с Ангелиной, которая теперь будет играть вместо меня Герду и Принцессу на горошине. И благодаря ее маме в девять лет я попала в детский театр. Наши мамы недолго дружили, потом, как говорит моя мама, «дружба не получилась по идеологическим соображениям», потому что мама Ангелины перестала активно участвовать в жизни нашего прихода, ходить на службы и соблюдать все правила и посты. Но зато и я вскоре перестала ходить в воскресную школу, потому что в это же время были занятия в театре. Я знаю, что это решение родители приняли на очередном «семейном совете», куда не пригласили нас с Вовой, а проругались всю ночь и почему-то мама отступила. Вова говорил мне, что он слышал, как папа сказал: «Ты еще ее в монастырь сдай!», после чего мама сдалась, но я ему не верю. Я знаю, что в театре я осталась благодаря папе, и в театре у меня было всё самое лучшее, я там становилась другой.

Я не знаю, как это объяснить. Я не могу в жизни ни ответить нормально, смело, ни подойти и толкнуть кого-то, ни в ответ высмеять человека. Даже когда у меня еще не было страшных черных ботинок, я не могла этого. А на сцене я чувствую в себе силу и легкость. Я могу прыгать, хохотать, быть ловкой и совершенно свободной.

У многих всё наоборот. Смелые в жизни, на сцене они тут же зажимаются и теряют всю свободу. Поэтому Валерий Викторович, наш руководитель, и дает мне главные роли, хотя я не очень высокая и совсем не красавица.

К нам в театр часто приходят красивые девочки, они хотят сниматься в кино и думают, что, может быть, их здесь заметят. У нас на самом деле иногда кого-то берут в кино на маленькие роли или в массовку. Два года назад меня пригласили на пробы на большую хорошую роль в комедийном сериале, где летом надо было уезжать на целых два месяца на море, и я пробы прошла. А съемки начинались во время Великого поста. И мама не разрешила на них пойти. Потому что пост – это пост, а не суета и не кривлянье перед камерой. В театре – занятия, а съемки – пустое и тщеславное.

Почему всё самое плохое происходит со мной во время постов? Потому что я пощусь и молюсь неискренне, так считает мама.

Наутро мама разбудила меня в половине седьмого, потому что надо было идти на службу.

– Мам, первая математика…

– И что?

Я видела, что мама встала в довольно хорошем расположении духа, напевает, быстро готовит разные завтраки одновременно и нам, и папе с Вовой, хотя обычно они сами варят и жарят себе «скоромную» пищу. А сейчас мама заворачивала себе и мне с собой хлеб и мыла яблоки и одновременно ловко взбивала яйца с молоком, чтобы папа с Вовой могли пожарить себе необыкновенно вкусный хлеб с золотистой корочкой, намазать его мягким белым сыром… Эх! Мне яйца и сыр нельзя, сегодня пятница… Но зато до среды можно есть сколько хочешь. Пока не наступит декабрь. Это самое сложное время, когда холодно, и всё время хочется есть, а ничего вкусного нельзя. Можно в некоторые дни рыбу, но хорошая рыба – дорогая, а плохая – невкусная.

– Мам, у нас очень сложная тема…

– Ну ты же не собираешься становиться ученым? Зачем тебе математика?

– Я люблю математику.

– Больше Бога? – усмехнулась мама.

– Нет…

– Тогда о чем речь?

– Я не хочу получать двойки.

– И не получай! – Мама попробовала взбитое яйцо и сплюнула в раковину. – Так, соли в самый раз. Не получай. Учись. Но службу пропускать мы не можем. – Мама ловко обмакнула хлеб в яйцо и положила ломтик в шипящее масло на сковородку. – Ты что? Помнишь, какой праздник? Забыла?

– Нет.

– Какой?

– Покров.

– Ну всё, пей горячую воду и одевайся. Ты же копаться долго будешь. И не стой здесь, нюхаешь, только искушаешь себя. Зачем? Хлеб и яблоко бери, про математику забудь. Никто еще лучше от математики не стал.

Я кивнула. А смысл спорить? Мама всё равно будет права. Чем больше спорить, тем яростнее она будет отстаивать свою правду и тем больше мне попадет – проходили уже.

– Тань, Ирка хочет приехать… Написа́ла… Что-то я не видел… Неделю назад еще писала…

Мама вскинула брови. У нее это так отлично получается – р-раз, и брови резко взлетают. Мамин лоб становится похожим на гармошку, рот сжимается в крохотную упрямую точку, глаза, наоборот, становятся огромными и грозными, над ними – брови ёршиком, и ни слова такой маме поперек не выговоришь.

– Тань… – Папа усмехнулся, стуча по чашке, как будто пытаясь успокоить ее вместо мамы. – Ну ладно, что ты взъерепенилась…

– Я слова не сказала! И не скажу! – Мама подбоченилась вместе с веничком, которым она взбивала яйца, и остатки яично-молочной смеси потекли у нее по боку, по темно-коричневой юбке, которую она уже надела, чтобы идти в храм и потом на работу. Мама этого пока не видела, и никто говорить ей не стал.

Папа вздохнул:

– А что мне ей сказать: «Не приезжай»?

– Она твоя сестра. Что я могу сделать? – Мама недовольно повела плечами.

Папина сестра и его родители живут в Ставропольском крае, раньше мы туда ездили летом. Но потом, наверное, что-то случилось, кто-то с кем-то поссорился, и мы перестали ездить. Тетю Иру я помнила довольно смутно.

Вова, который только что проснулся и пришлепал на кухню в одних трусах, хмыкнул, отпивая сливки прямо из пачки. Сливки, белые, нежные… Вова почмокал и подмигнул мне. Я отвернулась.

– А ты что вскочил? Иди, досыпай полчасика, тебе рано еще.

Значит, мне нормально вставать в половине седьмого, а Вове рано? Потому что Вова, как и папа, имеет право не поститься и не ходить в церковь на утреннюю службу вместо математики.

Я подсела к папе. Он обнял меня и продолжал читать новости в Интернете, то качая головой, то посмеиваясь.

– Можно я пойду в школу? – тихо спросила я, когда мама выбежала за чем-то в комнату.

– Ох… – Папа покрепче обнял меня и аккуратно отодвинул от себя. – Нельзя. Делай, как мама говорит. Наша мама всё знает.

Не получилось. Иногда получается, но сегодня папа почему-то за маму.

– Кристинка, давай, давай, быстро воду допей и пошли!

Я с сожалением посмотрела на большой кусок хлеба. Намазать бы его сейчас медом или просто так съесть. Но перед службой мама есть не разрешает, потому что стоять с полным животом и переваривать еду в храме не положено. Правда, у меня тогда от голода громко бурчит живот, и люди, стоящие рядом, оглядываются недовольно, но для мамы это не резон.

Сегодня служба показалась мне невероятно долгой и скучной. Бывает, я словно попадаю в какой-то другой мир, начинаю растворяться в церкви, перестаю чувствовать свои границы, пою вместе с прихожанами и хором, крещусь и кланяюсь, когда положено, слушаю и не слышу, что говорит священник. А сегодня никакого особого состояния не наступило.

Я видела, как неровно выросла борода у священника. Ведь, кажется, им нельзя стричь бороды? Или можно? Надо вечером прочитать, если Вова пустит меня к компьютеру. Если он не ходит на учебу, то сидит весь день и не пускает даже в «мое» время. Не из вредности и не от жадности – не может оторваться.

Женщина, стоявшая рядом со мной, всё время нервно залезала в свой карман, доставала телефон, клала обратно и оглядывалась, как будто искала или ждала кого-то. Мальчик лет девяти потихоньку играл в телефон, пока его очень взрослая мама, больше похожая на молодую бабушку, размашисто крестилась и шептала что-то. Девушка в накинутом на длинные волосы ярко-розовом платке так сильно надушилась, что ее духи перебивали все остальные запахи. Бабушка сзади меня подпевала тоненько и фальшиво, не попадая ни на одну ноту.

Я потихоньку стала отступать назад. Мама как будто почувствовала это спиной, обернулась, притянула меня за рукав.

– Стой спокойно! – строго прошептала она.

Я кивнула. Ладно. Немножко осталось потерпеть, несколько лет. Если я уйду из школы после девятого класса и пойду работать, то мама не сможет уже меня заставлять всё делать так, как она хочет.

Когда мы вышли из церкви, мама улыбнулась, погладила меня по спине.

– Хорошо!.. – сказала она, глядя в небо. – Жалко, что папа не ходит с нами. Так его не хватает. Так хочется, чтобы он чувствовал то же, что и мы. Правда? – Мама поправила мне платок. – Очень тебе идет. Зря ты так в школу не ходишь. Или вам не разрешают на уроках в платках сидеть? Мусульмане же вроде сидят.

– Им можно.

Я сразу вспомнила историю с одной девочкой из нашего класса, москвичкой Гузелькой, татаркой, которая однажды осенью пришла в класс в темно-синем хиджабе. Первый день все смеялись, фотографировали ее и с ней, учителя пробовали что-то говорить, но она наотрез отказалась его снимать. С тех пор так и ходит. Все уже привыкли, даже Сомов с Плужиным, устали шутить и приставать. Тем более что брат Гузельки учится в одиннадцатом классе и приходил как-то с ними разбираться вместе со своими друзьями. Я думаю, если бы Вова пришел к нам в школу и тоже поговорил бы с ними, меня бы оставили в покое.

– Ну, беги! То есть спокойно иди! – Мама помахала мне рукой. – Если будут спрашивать, почему пропустила урок, так и скажи: «В храме была!» И расскажи им, какой сегодня праздник!

Мама поспешила на подъезжающий к остановке автобус, а я побрела по дворам в школу. Я представила, что вот сейчас я приду, опоздав на второй урок. Сначала меня спросит охранник, почему я опоздала. Если мимо пройдет какой-нибудь учитель, завуч или сама директор, тоже спросят. И я им скажу, что проспала. А что они мне сделают? Если врать, рассказывать небылицы, все добиваются, чтобы ты сказала правду. А если сразу сказать: «Ушла с урока, потому что надоело», «Не сделала задание, потому что не захотела», «Опоздала, потому что выключила будильник и стала спать дальше» – что они сделают? Про храм и маму говорить бесполезно, это похоже на вранье. И прицепятся так, что мало не покажется. Будут добиваться правды, увещевать, что церковь – это хорошо, но школа важнее, спрашивать, а все-таки, на самом деле, почему я пришла так поздно и часто ли я хожу в церковь вместо уроков? Ну и так далее.

Потом я проковыляю на третий этаж, где у нас идет урок, постучу в дверь. Первой у нас была алгебра, а сейчас уже начался второй урок, геометрия, там же. Учительница математики, в общем незлая и невредная женщина, будет спрашивать меня, почему я прогуляла урок. Сомов и Плужин начнут шутить и кривляться. Нора Иванян станет шумно вздыхать и смотреть на меня огромными темными глазами с сочувствием и тревогой и искать в рюкзаке под партой шоколадную конфету, чтобы потом передать ее мне.

Я постояла около черного кованого забора школы. Всё, больше нет жизни в природе. Мерзлая земля, остатки пожухлой травы, почти черной, грязь, холод, темные тучи, моросит и дует ледяной ветер, сбивая с деревьев остатки листьев. В этом году так рано пришли холода. Я не люблю позднюю осень. Впереди долгая темная зима, долгий пост, гороховая или чечевичная каша, ночь, ночь… Раньше не было так темно, когда я проводила все вечера в театре, я не замечала темноты. А теперь я сижу дома и смотрю, как быстро темнеет, каждый день всё раньше и раньше, смотрю на дерево за окном, которое скоро спилят, оно мешает машинам проезжать на стройку, на него прикрепили особую бело-красную полосатую ленточку. Может, мне куда-нибудь уехать? В страну, где всегда тепло, солнце, долгие светлые дни, не бывает зимы, стылого ветра? А нет такой страны, где у всех что-то болит или не так в организме и люди не обращают внимания на чьи-то недостатки? Кто-то плохо слышит, кто-то очень плохо видит, кто-то не может сам ходить… И никто ни над кем не смеется.

Я потихоньку пошла прочь от школы. Мне показалось, что я увидела в окне третьего этажа смеющиеся лица наших мальчиков. Наверное, учительница вышла на минутку, и они поскакали по классу.

– Кулебяка, Кулебяка! Ты куда?

Да, точно. Это Сомов открыл окно, высунулся из него, свистел, а Плужин рядом орал изо всех сил.

Я отвернулась и чуть убыстрила шаг. Если ходить спокойно, то в этом ботинке совсем не устаешь, наоборот, несмотря на то что он такой тяжелый, ходить легче. Но если начинаешь бежать или очень долго стоишь, то заболевает спина.

Около нашей школы в небольшом палисаднике между двумя пятиэтажками работало двадцать или больше дворников в оранжевых жилетках, все из Средней Азии. Одни собирали в мешки пожухлые листья, другие – грязь: банки от пива и тоников, пустые пачки от сигарет, одноразовые маски. Кто-то курил, сидя на корточках, некоторые смотрели видео в телефоне, смеялись или звонили кому-то, наверное, своим женам и детям, оставшимся дома.

Пару лет назад Таисья пыталась вывести нас на «субботник», не в субботу, потому что никто в выходной не придет, а на своем уроке. Но некоторые девочки устроили истерику, что их заставляют заниматься рабским и грязным трудом, потому что Таисья не разрешала никому просто так гулять, а на самом деле устроила соревнование на оценку, кто соберет больше листьев. И потом, как я поняла, Таисье попало от директора, потому что она никому из победителей не поставила обещанных «экопятерок», а только ругала всех вместе за несознательность и крайний индивидуализм.

Папа недавно рассуждал о том, что сегодня невозможно не быть индивидуалистом, то есть эгоистом, потому что на этом строится вообще всё. Мама спорила, говорила, что у папы в жизни нет главного, то есть Бога, поэтому он чувствует себя потерянным и мыслит не в тех категориях. Я думаю, что прав папа и Бог тут ни при чем. Ведь нам всё время в школе говорят, что мы должны изо всех сил стараться попасть, расталкивая друг друга локтями, в какой-то таинственный «лифт», чтобы подняться со дна, где в основном все находятся, на верхние этажи, где светлее, теплее и другие права у людей. При чем тут тогда коллективизм и субботник?

Таисья сама любит говорить про этот лифт. И одновременно ругать нас, что мы ничего не хотим делать для школы, только для себя. Поэтому во дворе у нас убираются дворники и в классе тоже, даже дежурных отменили, потому что не всем детям родители разрешают заниматься грязной работой, с детства приучают их к тому, что эту работу должны делать другие люди, менее развитые или просто менее успешные.

У нас, кстати, есть несколько детей, чьи родители приехали из Средней Азии и задержались надолго и родили детей уже здесь. Учатся они чаще всего плохо или очень плохо, некоторые совсем не говорят по-русски, потому что их мамы не хотят учить русский язык. Но кто-то говорит так же, как мы. И всё равно они держатся особняком, Таисья называет их одним общим словом – «диаспора», так всегда и говорит: «Диаспоре скажите, чтобы не орали!» Причем в диаспоре у нее все иноземцы, хотя дети из Средней Азии и дети с Кавказа обычно между собой не дружат и даже враждуют, если приходится соприкасаться.

Вообще у нас постоянно идет война между всеми, и побеждают самые подлые и еще те, кому ничего не страшно. Они не боятся двоек, не боятся старших, не боятся даже своих родителей, потому что их родителей часто вызывают в школу, но ничего не меняется, война продолжается. Воюют, конечно, мальчики, но и девочки с ними не дружат.

До третьего класса моей лучшей подругой была Надя, Надира Аллаярова, которая приехала к своей маме, работавшей здесь уборщицей в новом высотном доме. До этого Надира жила с бабушкой в Таджикистане и маму почти не знала, забывала за то время, что не видела. Однажды после уроков мы с Надирой зашли к ней домой, потому что она хотела показать мне свою любимую куклу, которой она делала разные прически.

В комнате, куда мы вошли, стояли две широкие кровати и диван, в разных углах. На одной из кроватей спали в обнимку мужчина с женщиной. На диване сидел мужчина и ел что-то из кастрюли. Надя, не обращая на них внимания, подошла к третьей кровати, достала из-под нее обувную коробку и протянула мне большую рыжую куклу. «Вот! Это Кристина, тебя зовут!» Надя говорила неправильно, но я всё понимала. Она имела в виду, что куклу она назвала Кристиной, так же, как зовут меня. Она почему-то никак не могла научиться говорить по-русски, но зато очень хорошо рисовала и все уроки сидела и рисовала. На переменах она всегда молча стояла рядом со мной, ходила в столовую, улыбалась и угощала меня вкусным сладким печеньем, которое в руках крошилось и таяло в рту.

У меня осталась одна ее тетрадка, которую я случайно унесла домой, вся изрисованная – маленькие фигурки девушек с несколькими длинными косами, горы, лошадки или ослы (не поймешь), собаки, кошки, старик, сидящий на земле.

Потом Надя и ее мама уехали, потому что мама снова забеременела. Я слышала, как мама пересказывала папе то, что ей рассказали другие мамы. Моя мама возмущалась и немного жалела Надю, а маму ее ругала, папа же только посмеивался.

У меня перед глазами до сих пор стоит эта комната. Я лишь теперь поняла, что Надя с мамой жили там вместе с какими-то чужими людьми, все они снимали свой «угол». Не квартиру и не комнату, а угол, чтобы в нем спать, есть, делать уроки, играть.

У нас с Вовой одна комната, «детская», а родители спят в гостиной, где мы с Вовой тоже проводим много времени, но мы же все близкие родственники. Хотя я бы предпочла иметь крохотную комнатку, но свою. Главное, чтобы в ней было хоть маленькое окошко и компьютер, мой собственный, – окно в мир. В тот мир, где живут все мои сверстники и многие взрослые. Мама просто не понимает, что иногда я выгляжу как белая ворона, потому что я не понимаю, о чем говорят мои одноклассники, какие фильмы обсуждают, какие шутки повторяют. Может быть, это плохие фильмы и глупые шутки, но я могла бы сама это понять.

Таисья недавно рассказывала нам об Индии, как там дети стремятся получить высшее образование, которое дает им всё – востребованную профессию, хорошую зарплату, место в обществе. Поступить в их университеты и высшие школы невероятно сложно, а еще сложнее в них учиться и окончить с высокими баллами, студенты сдают около сорока экзаменов каждый семестр. Но зато после окончания они могут найти хорошую работу. И потом она плавно перешла с индийских школьников и студентов на нас, стала говорить о том, что мы вошли, сами того не заметив, в возраст, когда главным становится отрицание родителей.

Пока Таисья нам об этом не рассказала, я как-то не задумывалась над тем, почему мне с недавних пор многое из того, что говорят родители, особенно мама, стало казаться неправильным. Мне всё время хочется сказать маме «нет». Папе – в меньшей степени, но, во-первых, папа не заставляет меня ходить в церковь и поститься, а во-вторых, папа в общем имеет меньше веса в нашей семье. И я не знаю, как он на самом деле ко мне относится. Надеюсь, что любит.

Мама, наверное, тоже любит, но она любит вовсе не меня, а какую-то девочку, которую она представляет и пытается сделать меня похожей на нее. Может быть, ей кажется, что эта девочка есть во мне? И она с ней разговаривает, а я слушаю эти разговоры и удивляюсь. Говорю маме «да» или «нет», нисколько не веря в то, что говорю. Киваю, делаю вид, что согласна. А как иначе? Мама будет добиваться согласия любой ценой. Лучше согласиться сразу.

Таисья говорит, что взросление начинается с того, что человек сбрасывает родительскую опеку, как змея сбрасывает свою старую шкурку, и живет по-своему. Не знаю, верить ли Таисье, которая часто говорит что-то, что очень резко отличается от слов моих родителей. И зачем тогда родители меня воспитывали почти пятнадцать лет, если я всё равно всё сброшу и пойду дальше растить свою собственную шкуру, какую-то другую? И почему так получается, что под этой шкуркой – я совсем иная, не та, которую хотели бы видеть мама с папой?

У нашего дома я встретила соседку Людмилу, которая всегда подходит к маме, если видит ее, и начинает разговоры о том, что скоро наш дом сломают, а нас переселят к черту на кулички из нашего старого района, из которого ночью можно за десять минут на машине доехать до Кремля. Мне кажется, что у самой Людмилы машины нет, и вообще непонятно, зачем кому-то ехать ночью до Кремля, но это ее волнует больше всего.

Она рассказывает маме, что людей из соседней пятиэтажки поселили так далеко, что им теперь ехать на работу два с половиной часа. А кого-то поселили в новый сорокаэтажный дом, который построили на краю шоссе в нашем районе, но там квартиры похожи на пеналы. Наверное, Людмила представляет себе какие-то другие предметы, потому что у меня пенал с первого класса – мягкий и желтый кошелек с молнией, овальный, в который можно впихнуть много ручек, карандашей, ластиков, шпаргалок, а также циркуль, конфету, зеркальце и даже телефон.

– Передай маме, что уже есть схема расселения нашего микрорайона! – крикнула мне соседка вслед и поправила зеленую шляпку, похожую на цветочный горшочек, которая съехала у нее на одно ухо. – Я пишу прокурору, но мне пока не отвечают. Что же это такое! Из такого шикарного района нас куда вышлют?

Я побыстрее пошла к нашему подъезду, потому что никогда не знаю, как разговаривать с такими взрослыми. Мне не жалко будет, если нас куда-то насильно выселят. Мне не нравятся огромные черные дома, которые теперь нависают над нашим домом. И мне нельзя больше ходить в мой театр, очень долго еще или всегда. И я ненавижу свою школу, Сомова и Плужина и всех остальных, кто смеется вместе с ними или молча отворачивается.

Сбоку у лестницы, на кусочке земли, где иногда летом высаживают цветы, а сейчас были пожухлые остатки травы, я заметила какой-то темный предмет. Я присмотрелась. Ничего себе… Это был чей-то телефон. Я осторожно взяла его. Кто-то обронил настоящий смартфон. Я дотронулась до него, он сразу включился. На заставке была бегущая белая лошадь с развивающейся гривой. Моя мечта – не лошадь, конечно, а смартфон. Вот, пожалуйста, сам в руки пришел. Я оглянулась. Никого рядом, кто мог бы его потерять, не было. Поколебавшись несколько секунд, я положила телефон в карман и вошла в подъезд.

Глава третья

У нашей двери стояла какая-то женщина и задумчиво перелистывала пальцем что-то в своем телефоне. Я в нерешительности остановилась между вторым и третьим этажом. Странная какая женщина… В короткой юбке, совсем не по сезону, плотных светло-серых колготках с рисунком сбоку, коротенькой искусственной шубке, синей, с яркими красными мазками, и ярко-розовом берете с черным помпоном. Рядом была огромная клетчатая сумка, в которой люди обычно приносят что-то продавать на рынок. И еще небольшой чемодан с двумя наклейками: «Стой!» и улыбающейся мордой крокодила.

Я осторожно сделала два шага назад по лестнице, нащупывая ногой ступеньку. Заметив меня, она улыбнулась:

– Приве-е-ет! Ну вот! А то ж я думаю – и что мне никто даже дверь не откроет?

– А вы к нам?

– Кристинка! Да ты что! Я ж тетя Ира! Ты что, не помнишь меня? Я сразу тебя узнала! Сашка фотки присылал с Нового года!

Я смутно помнила папину сестру, когда я видела ее в последний раз, мне было не больше семи лет. Она всегда носила шорты и майку с тонкими лямками или ярко-желтое платье, очень короткое и красивое, с большими оранжевыми и красными цветами. Всё, я больше ничего не помню. Лица не помню. Еще помню, как ее поймали с сигаретой и отругали. Из чего я делаю вывод, что ей тогда было не так много лет, и она гораздо моложе моего папы, то есть своего брата. Папины родители не курят, и, когда мы к ним ездили, он тоже прятался от них с сигаретой. А мама над ним смеялась и грозилась сдать его. Почему-то мы больше к ним не ездим. Иногда папа разговаривает с бабушкой по телефону, передает всем нам привет, а мама только вздыхает: «Им тоже!» – и отворачивается.

– Ну, вспомнила тетю?

Я неуверенно кивнула.

– Открывай! – весело продолжила тетя Ира. – У тебя же есть ключ? А то что-то Сашка не отвечает. Вы же знали, что я приеду?

Я не стала ничего говорить, открыла дверь, думая, что будет, если окажется, что эта женщина никакая не папина сестра, а воровка.

Она оставила в прихожей сумку и сразу прошла в комнату, не снимая ботинок и затащив чемодан на колесиках.

– Да… Не развернешься… А это что, кошка у вас? Или кот? Обожаю котов. Кыс-кыс, иди сюда!..

Я не знала, как ей сказать, чтобы она сняла обувь, потому что сегодня как раз моя очередь мыть пол. Когда выяснилось, что у меня одна нога выросла заметно длиннее другой, мама сначала объявила, что наш график мытья пола отменяется, и теперь всегда его будет мыть она одна, потому что папы и Вовы в этом графике нет. Но через некоторое время всё само собой вернулось. Мама как-то раз оглянулась, нахмурилась, сказала: «А ты не собираешься пол мыть, что ли?» И я подумала, что лучше ей не напоминать ее же собственные слова. Потому что она или забыла, или поменяла мнение, так у взрослых бывает. И лучше не бодаться.

– Ммм… да-а-а-а… – Тетя Ира, если это, конечно, была она, походила еще по большой комнате и заглянула в нашу с Вовой. – А здесь кто живет? Ты? И… Коля, то есть… Вова? Вовка… маленький смешной такой был… бутуз…

Я насторожилась еще больше. Она забыла, как зовут ее племянника? И Вова растолстел совсем недавно… Что мне делать? Звонить маме или папе?

– А кухня где у вас? Здесь, в закуточке? Московская кухня, ясно… Как вы тут помещаетесь? – Она прошла на кухню, налила себе воды из чайника в мою чашку. – Фу, какая у вас вода… Еще хуже, чем у нас. Вы из-под крана пьете?

– Нет, из фильтра.

– Ладно, придется привыкать. Куда вещи можно положить? Где у вас деньги лежат? Мне кое-что надо спрятать. – Тетя Ира подмигнула мне и засмеялась.

Всё, я поняла, что пропала. И я, и наша квартира, и родительские сбережения – ведь они где-то есть, спрятанные, перепрятанные… Мама часто говорит: «Пропадут все наши сбережения, давай положим на счет!» А папа отнекивается, объясняет, что и так и так пропадут, если будет кризис. А у нас в стране кризисы постоянно, раз в десять лет обязательно.

– Кристинка, что ты как неживая? Ты же меня помнишь? Я тетя Ира, со Ставрополя, ну, что ты?

Я кивнула, думая, что надо написать маме сообщение, но она сразу перезвонит и начнет ругать меня за то, что я пустила незнакомую женщину в дом. А если это окажется все-таки настоящая тетя Ира, отругает за то, что я ее подозреваю.

– Я буду теперь работать в Москве! Когда работу найду… А пока поживу у вас. – Она быстро открыла чемодан, достала из сумки стопку одежды и положила всё в шкаф, сдвинув всё на одной полке. Интересно, что скажет мама… – Ну что, рассказывай, как живешь? Ты почему не в школе? Ух, какой у тебя ботинок… Ничего себе…

Я как раз сняла ботинки, чтобы помыть их и надеть снова.

– Что у тебя с ногой?

Я промолчала. Почему каждый считает, что может спрашивать меня об этом? Я же не спрашиваю, что у нее с волосами, почему они такие жидкие, что просвечивается голова сквозь темные и светлые крашеные прядки. Или с ушами, почему они такие некрасивые, похожи на пельмени, которые лепит Вова, когда мама, слепив сотый пельмень, в сердцах кричит: «Вовка! Давай! Мать уже падает! Иди на помощь!»

– Ну что, я сейчас приму ванну… М-м-м, как я мечтала вот так приехать в Москву и сразу лечь в ванну. А потом – в зоопарк! Я хочу покормить жирафа, сфоткаешь меня? Кристинка, ну, что ты как немая… Подожди… – Тетя Ира подошла ко мне и попыталась взять меня за подбородок.

Я уловила запах сладких духов, сигарет и какой-то еды.

– А у тебя всё хорошо? Ты в школе учишься?

– Учусь. – Я отступила от нее подальше.

– Ладно! – Тетя Ира быстро скинула свитер, брюки, осталась в черном белье. – Я в ванную! Поставь пока чайник! Я там варенье привезла, впихнули в последний момент. Доставай из сумки! Не разбей! Да, там же всем подарки! Тебе – деревянная ложка, настоящая, папка сам делал, стругал! Для внучки для своей… Говорит, забыли совсем стариков… И еще там закрутки… кабачки… для всех… Кота как зовут?

– Моня…

Я немного успокоилась, потому что вряд ли бы воровка стала так себя вести. Подарки всем… А может, это для отвода глаз? Чтобы отвлечь меня? Воры часто отвлекают… А что у нас особенно воровать? Но она спрашивала, где у нас лежат деньги… Я, конечно, не скажу, а она никогда не догадается. Да и что у нас воровать?

Место для тайника мы выбирали всей семьей, спорили целую неделю. Не знаю точно, сколько там лежит денег, но знаю, что не хватает на новую машину. Папа хочет купить подержанный внедорожник, не очень старый и самой лучшей марки, поэтому денег надо накопить довольно много.

Каких только мест мы не придумывали! Оказывается, ни в бельевом шкафу, ни в банке из-под крупы, ни в бачке туалета хранить деньги нельзя. Все воры как раз сразу туда и лезут, потому что люди прячут там всё ценное.

Вова предложил своего старого робота, игрушку, которую я больше всего боялась в детстве. Робот ходил по нашей комнате, почему-то всегда в мою сторону, и был тогда ростом с меня.

Мама хотела положить деньги в небольшой целлофановый пакет и закопать его в землю в цветочном горшке.

Мне же казалось, что самое безопасное место – в кладовке, потому что там столько вещей, что невозможно найти свои сапоги, когда наступает зима. В прошлом году мороз пришел неожиданно, ударил однажды ночью, и мама утром полезла в кладовку и нашла два своих разных сапога, сначала смеялась, потом сердилась, потом даже плакала, потому что уже смеялись мы. Пары сапогам нашлись, правда только вечером.

Но папа отмёл все предложения и повесил наши сбережения на балкон, на веревку, внутрь своих старых темно-синих треников. Ни одному вору не придет в голову, что всё свое самое дорогое человек вывесит на улицу, так считает папа. Мне-то кажется, что ни одному вору просто не придет в голову лезть в нашу квартиру со старыми окнами, облезлой дверью, на которой маленький Вова когда-то написал ручкой «Вова». Но мама говорит, что и не в такие квартиры лазают и находят там несметные сокровища, которые люди копят всю жизнь, чтобы однажды купить хорошую машину и где-то далеко большой дом и уехать из пыльной и грязной Москвы, где никто никому не нужен.

– Ой… – Тетя Ира, совершенно голая, вышла из ванной. – А что, у вас нет ванны? Ничего себе москвичи… А я-то думала…

Папа выбросил ванну несколько лет назад, чтобы влезла стиральная машинка, и поставил душевую кабину. Я хотела сказать об этом тете Ире, но загляделась на ее цветную татуировку на бедре. Она заметила мой взгляд.

– Красивучая, скажи? – Тетя Ира расставила руки в стороны и покрутилась, пританцовывая, сильно качая бедрами, как негритянка. – Я сделала временную, а она почему-то не смывается. Уже год хожу. Краски такие, японские. Хочешь, тебе сделаем? У меня есть с собой. Я думала, может, в салон устроюсь. Будет у меня такая эксклюзивная услуга… с сюрпризом! Думаешь, что татушка временная, а она не смывается! Я тебе ногти шикарные сделаю, сейчас помоюсь, чаю попьем и приступим. А потом сразу в зоопарк. Можешь пока мой лифчик примерить! У тебя такого нет! – Она опять засмеялась и, послав себе воздушный поцелуй в зеркало, вернулась в ванную.

А я в этот момент услышала незнакомый звонок и не сразу поняла, что это звонит чужой телефон, который я подобрала у подъезда.

– Привет. – Голос был мужской, явно очень молодой.

– Привет, – невольно ответила я.

– У тебя мой телефон? Отдашь его?

Я вздохнула.

– Отдам.

– Где нашла?

– У подъезда.

– Какой?

– Номер три…

– Где?

– Напротив стройки…

– Пятиэтажка?

– Да.

– Я понял. Хорошо. Через пятнадцать минут. – Парень, который со мной разговаривал, явно нервничал. Наверное, боялся, что я не отдам телефон. И еще… Мне показалось, что он не очень хорошо говорит по-русски.

Я молчала, потому что тетя Ира неожиданно громко запела в ванной.

– Алло! Ты слышишь? Я заплачу сто рублей… Триста рублей!

– Я отдам телефон.

Когда я вышла из подъезда, никакого мальчика у двери не было. Но поодаль стоял велосипед, и на лавочке курил парень, он был в черной маске, и я не поняла, сколько ему лет. Но точно больше, чем мне. Рядом с ним стояла большая желтая коробка «Яндекс. еды». На нем была яркая куртка, которую носят разносчики еды, чтобы все видели, что к кому-то едет еда. Коробка желтая, значит, и куртка черно-желтая.

Я в нерешительности остановилась. Юноша посмотрел на меня и стянул черную маску пониже, чтобы было удобно разговаривать.

– Это ты?

Я кивнула, голос был тот же – ломкий и высокий, но довольно приятный. Волосы у парня были темные, глаза очень красивые, с длинными ресницами и неуловимого цвета – мне показалось серо-зеленые, и в целом, если меня спроси, бывают ли такие разносчики еды, я бы поспорила, что нет. Потому что он был такой необычный и красивый, что я на секунду даже замерла.

– Ну, давай.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Парень протянул руку.

– Вот деньги.

Я достала из кармана телефон.

– Это твой?

Он усмехнулся и стал еще красивее.

– Возьми. – Он протянул мне сто рублей.

Я не стала говорить, что он обещал триста, потому что могла бы отдать ему телефон и просто так. Но я коплю деньги на телефон, поэтому взяла купюру.

– Где нашла?

Я молча показала на дверь.

– Как тебя зовут?

– Тина. – Я отчего-то так растерялась, что мой голос прозвучал хрипло.

– Ты красивая, Тина. – Он смотрел на меня с улыбкой, в которой было что-то такое, что у меня застучало сердце. – Пока!

– Пока. – Я повернулась и быстро ушла в подъезд, стараясь не прихрамывать, хотя больше всего на свете мне хотелось стоять рядом с ним и смотреть на него. В его лице было что-то такое необычное и притягивающее. Когда я поднималась по лестнице, я поняла, что даже не спросила, как его зовут. Я решила, что буду звать его про себя Лелуш.

Есть в Китае такой русский парень, он жил там несколько лет и случайно стал популярной фотомоделью. Нам рассказала о нем Таисья (она вообще часто рассказывает нам о Китае и советует начинать учить китайский язык), а вечером я нашла его в Сети. Вова потом смотрел мою историю поиска, которую я не успела удалить, и смеялся, что я верю такой ерунде. Таисья тоже верит. Он попал в реалити-шоу, вместе с другими молодыми людьми его отправили на остров, где ему очень не понравилось, у него, как и у всех, забрали телефон и ноутбук. И он стал прикладывать все усилия, чтобы вырваться оттуда. Для этого ему надо было стать хуже всех. Поэтому он специально плохо пел, не шутил, не улыбался, отвечал на все вопросы неохотно, вообще всё делал плохо, надеясь, что его выгонят. И чем хуже он себя вел, чем мрачнее становился, тем большую популярность он набирал, пока не выиграл шоу. Пишут, что в Китае среди молодежи это сейчас модно, даже есть специальное название – «мрачное ничегонеделание».

Учиться – очень дорого, хорошую работу найти трудно, и молодые люди не хотят тратить свою жизнь на бессмысленную борьбу с системой, потому что ее побороть невозможно. Она всё равно сломает и подчинит тебя – неважно, будешь ли ты бороться или согласишься с ней. Единственный способ не превратиться в фарш – это отказаться от ценностей, которые считаются обязательными в той системе, и просто жить. Мы с Таисьей говорили об этом целый урок и даже остались на перемену. Я не принимала участие в дискуссии, только слушала. А кто-то спорил, потому что, как говорит Таисья, уже стал фаршем.

Мне показалось, что мой новый знакомый очень похож на Лелуша, пока тот не решил покрасить свои черные от рождения волосы и не стал блондином. Глаза – серо-зеленые, внимательные, похожи. Брови похожи, нос. И, главное, – улыбка. У Лелуша фанатов столько же, сколько бывает у молодых артистов, снимающихся в сериалах. А на него все хотят смотреть, больше ничего. Мне он тоже нравится.

Когда я поднялась, тетя Ира уже вышла из ванной.

– Фу! – сказала она. – Наконец-то помылась! В плацкарте такой вонизм был! Когда у меня будет свой салон красоты в Москве, я буду ездить в люксе – одноместное купе, с креслом и туалетом, представляешь? Там, знаешь, сколько билет стоит? – Тетя Ира засмеялась. – Пять моих зарплат! Нет, ну теперь всё! Я уже к этой нищете не вернусь! Знаешь, у нас какая нищета в городе? Только одна улица асфальтированная. Нет, две! Карла Маркса и Ленина. А съезжаешь в сторону – всё! Крындец, одни ямы! Не, это не для меня. Разруха и убожество. Родители на дачу совсем переехали, фермерами стали. Копают, растят, перерабатывают, запасают, потом едят свои запасы и сажают рассаду. И так весь год. А мне приходится ползать в городе по грязи, а в земле копаться не люблю. Я что, крестьянка? Москва – другое дело. Тут всё можно. Ммммм… – Тетя Ира потянулась. – Мечта!.. Ну, давай поедим. Доставай, я там курицу в поезде не доела. Неси сумку.

Я с некоторым сомнением приволокла сумку из прихожей. Тетя Ира стала доставать свои вещи прямо на кухонный стол.

– Так, это я зря взяла… Хочешь – возьми! – Она протянула мне ярко-зеленую кофточку, на которой улыбался черно-белый тигр. – Классная вещь. Только мне маловата стала. Я стала поправляться, представляешь? Всё время ем на работе, ничего поделать с собой не могу. Как тогда Витьку выгнала, ой… короче, я тебе расскажу потом… Так на меня просто жор напал! И сейчас то же самое – жру и жру… – Тетя Ира весело засмеялась. – Это гормоны! Женские гормоны требуют или еды, или… Ну ты сама понимаешь! У тебя уже месячные есть? А? Курицу отрезай, вот эту часть кошке отдай, она на пол падала в поезде, там, где гузка.

Я кивнула, проклиная себя за безвольность и трусость. Зачем я разговариваю с этой странной тетей Ирой? Может, это вообще не папина сестра, а хитрая мошенница, которая войдет ко мне в доверие, нальет мне сейчас в чай снотворное, и проснусь я уже где-нибудь в Киргизии или Турции в рабстве? Я читала, что такое часто бывает с глупыми дурами вроде меня.

Я осторожно пододвинула к себе чашку, в которую тетя Ира только что энергично налила чай, бросив туда три кусочка сахара. Вот возьму и вылью в раковину, и совсем не буду ничего бояться…

– Пей, пей! Шикарный чай! Я специально купила, чтобы в Москву ехать. Это из Китая. Одна девчонка, клиентка моя, сначала была учительницей, а потом ей надоело, что дети матом на нее орут, а родители жалуются, что она плохо учит, и она стала бизнесом заниматься. Мотается всё время на Дальний Восток. И привозит очень хорошие вещи. На продажу – всякое дерьмо, тапки, платья из переработанных пластиковых пакетов – да, да, правда! Они всё из пакетов делают, даже лапшу! А себе – всё очень-очень хорошее. Мне в подарочек принесла чай, мне понравилось, я для московских родственников заказала. Для вас! Они там, представляешь, всё, что для себя делают, – отличные товары! А для остальных – жуть. Знаешь, как китайцы называют европейцев? «Волосатики»! И еще «кривые орешки». Я тоже, кстати, начала учить китайский. Уже семь иероглифов знаю. Трудно… Мозги прямо скрипят! Потом нарисую тебе на плече один… Пей! Это чай из китайского гриба, я забыла название… Ну в общем, кто его пьет, доживет до ста двадцати лет. И зубы новые вырастут в девяносто. Правда-правда! У него запах не очень, кошками пахнет… Но потом привыкнешь! Что ты?

– Мне… нельзя пить сегодня, – наконец выдавила я из себя. Чай на самом деле пах то ли прелой соломой, то ли нашим дачным крыльцом, где летом спят уличные кошки и метят его, то ли еще чем-то, ни на что не похожим. Даже если она моя настоящая тетя, я такой чай пить не буду.

– Да? А почему?

– Я… анализы сдаю.

– Зачем? – Тетя Ира широко раскрыла глаза.

– Я… беременная.

Не знаю, почему я это сказала. Ну не говорить же, что у меня одна нога выросла короче другой. Или вторая длиннее первой – кто знает, как они должны были вырасти. А никакой другой диагноз мне в голову не пришел. Тем более беременным нельзя есть и пить всякую ерунду, это уж я точно знаю.

– Да ты что? – как-то не очень удивилась тетя Ира. – А родители знают?

Я промолчала, чтобы не говорить ни да, ни нет. На всякий случай неопределенно качнула головой.

– Да… А кто он?

Я пожала плечами.

– Что? Ну, красивый хотя бы?

– Ага.

– А глаза какие?

– Зеленые.

– Ух ты… А он знает?

– Нет.

– Ну вообще… А что, ты рожать будешь?

Я вздохнула.

Тетя Ира быстро достала сигареты из сумки.

– Ты куришь?

Я помотала головой.

– Я тоже бросила. Это я просто так, на нервной почве. Москва все-таки!.. Имей в виду – на самом деле это совсем не вредно. Не вреднее, чем делать два раза в год аборты. И жрать всухомятку дерьмо всякое. Как мы на работе. У нас клиенты без перерыва записываются, вообще нет времени на пожрать. И хозяйка стерва такая – следит, чтобы не отвлекались. Это же подружка моя, то есть раньше была, мы вместе еще со школы, а потом у нее такой мужик появился… – Тетя Ира скривилась и показала язык, я с ужасом увидела у нее на языке черный блестящий шарик, ненавижу шарики на языке, у нас некоторые себе так делают, я не могу на них смотреть. – Короче! Купил ей салон красоты, потом его продал и купил другой, а в том салоне такие допуслуги, что она резко разбогатела, и это, знаешь, стала такая прям жадная… Так вот, в туалет побежишь, на улицу надо выйти и снова войти в другую дверь, туда бежишь – бутерброд заглотишь, обратно – покуришь, вот и весь перерыв. Не, я, конечно, допуслуги – ни-ни… Я девушка честная… Я там по маникюру-педикюру… А сколько у тебя месяцев? Три уже есть? Один раз можно делать аборт. Ну или два. Просто часто нельзя делать. Да-а-а… Слу-у-шай… Я тебе расскажу сейчас, что со мной было, когда мне было тринадцать… Тебе сколько?

– Шестнадцать скоро будет… – прибавила я себе почти два года. Какая разница? Мама говорит, что после четырнадцати лет все уже взрослые. Правда, она это не мне говорит, а папе, когда он меня защищает, но я всё слышу, потому что мама не умеет говорить тихо. Иногда я сама себя спрашиваю – я люблю свою маму? А она? Она любит меня? И точного ответа не нахожу.

– О, шестнадцать? – обрадовалась тетя Ира. – Значит, тебе можно всё рассказывать. И рожать, кстати, можно! Есть страна, где очень хорошо относятся к тому, если женщина рожает без мужа. Этих детей потом забирают в армию, и из них получаются отличные солдаты, потому что им с пеленок говорят, что они солдаты. А, кстати, и пеленок у них нет. Они так лежат, без всего, орут голодные. Зато вырастают очень сильными. Слабые помирают, конечно… Но зато остальные – богатыри, и эти… которые по стенкам бегают вверх-вниз… Только, черт, я забыла, какая это страна. Я фильм такой видела. Вот, можно поехать туда родить. Или ты замуж за него хочешь?

Всё происходящее казалось мне такой нереальностью, что я просто кивнула. Что с ней спорить? Она всё время говорит такие странные вещи, они никак не вяжутся с тем, что я знаю о жизни.

– Я тебя всему научу. Я всегда мечтала, чтобы у меня была такая подружка. Всё, будем с тобой дружить. Идет?

Я кивнула. Интересно, что скажет мама, когда увидит тетю Иру. И услышит.

– Кстати, – тетя Ира вдруг нахмурилась, как будто поняла мои мысли, – твоя мама меня терпеть не может. Я написала, что приеду, а она сказала – у нас места нет. Я это в прошлом году написала. А в этом даже и писать не стала. Ну там… Сашке написала… а он даже не ответил ничего… А места-то у вас полно! Еще и подружка моя может приехать. – Тетя Ира засмеялась. – Шучу! Подружке ее мужик квартиру в Москве купил. Мммм… – Она мечтательно закатила глаза. Жилищный комплекс «Сердце столицы». Представляешь! С видом на реку!

– И на СИЗО… Это здесь, рядом. Мы иногда мимо ездим.

– Да ладно? СИЗО?.. – Тетя Ира стала смеяться.

И я увидела, что она точно младше моих папы и мамы. Лет на десять или хотя бы семь. Мама с папой так заливисто, как дети, никогда не смеются. И еще я увидела, что у нее есть вырванные зубы.

– Вот я ей скажу! А то «сердце столицы, сердце столицы…». Я тоже себе квартиру куплю, разбогатею и куплю. Я всё время присматриваю, мне реклама приходит. Я посчитала – за два года можно купить шикарные апартаменты на одного. Подкоплю, я умею себе отказывать, вообще могу одну гречу есть… Главное – работу найти и кредит взять! Там всё – и туалет, и кухня, и балкон, и метро рядом, станция какая-то, не помню… Лес там еще вокруг, птицы, грибы… Будешь ко мне приезжать! Ну что, в зоопарк?

Я неопределенно мотнула головой. Наверное, надо позвонить маме или папе. Но они будут меня ругать за то, что я пустила незнакомого мне человека в дом.

– Маме позвони, – неожиданно сказала тетя Ира. Увидев, как я вытаращила глаза, она засмеялась: – Что? Думала об этом? Я часто угадываю мысли. Я как раз такой салон хочу открыть. Только я по заказу не могу угадывать. Вдруг что-то слышу. А если хочу специально, то не получается.

– А как же вы будете в салоне угадывать? – все-таки спросила я.

– Тренироваться буду! Я же еще маникюр буду делать. Параллельно. – Тетя Ира покрутила пальцами, и я обратила внимание, что руки у нее довольно крепкие, рабочие, не изнеженные, пальцы толстоватые и некрасивые. – Вообще это всё очень сложно. Лучше бы, конечно, сразу кого-то нормального встретить и всё. Чтобы кредит не брать. Купил бы мне салон и квартиру, а я бы уж развернулась. И еще я хочу детей ему потом родить, можно троих. Ну, или одного хотя бы… А то мне уже… Как ты думаешь, сколько мне лет?

Я внимательно посмотрела на нее. Я совсем не понимаю возраст.

– Тридцать восемь, – на всякий случай сказала я побольше.

– Сколько?! – Тетя Ира захохотала и стала бить себя по щекам. – Вот это потому, что я ехала в автобусе почти сутки! То есть… я хотела сначала в плацкарте, но потом решила, что в автобусе-то комфортнее и как-то приличнее! Все европейцы так ездят. Села – вжик! – и в Москве. С братиком повидаюсь, я его, знаешь, сколько не видела! Уже вообще не узнаю.

– А он вас узнает? – осторожно спросила я, думая, напоминать ли тете Ире, что она недавно рассказывала, что жареная курица в поезде упала на свою гузку и что в плацкарте очень воняло, или не надо?

Тетя Ира подмигнула мне:

– Вот и посмотрим! А мне – двадцать девять! – Она посмотрела на меня. – Ну, то есть тридцать два. Да. Тридцать два и не копейкой больше. Всё. Надо высыпаться и отлично питаться. Сейчас пойдем купим яиц и будем есть белок. Чтобы всегда хорошо выглядеть, надо съедать по восемь яиц в день. И по два помидора. Я, может, еще буду свой блог вести – о том, как надо жить. Мне всё время хочется начать. Но я ждала, пока приеду в Москву. Потому что надо, чтобы мне верили. А кто мне поверит, если я из своего Щелкана всех учить буду? А здесь… Вот пойду на мост, там, где эти ваши башни… Как их…

– Москва-Сити?

– Да! И там первый раз запишу. Давай, звони матери… Или лучше не надо! А то вдруг она скажет, чтобы ты меня выгнала! – Тетя Ира засмеялась, но как-то не очень весело. – А меня и так уже выгнали. Там, дома. Мне поэтому возвращаться некуда.

– А кто вас выгнал?

– Кто-кто… – Она вздохнула. – Жильцы! Я же квартиру сдала, сама пошла жить к Лёхе, это мой… ну, в общем, бывший.

Тетя Ира только что упоминала какого-то Витьку… Может быть, у нее не один «бывший»?

– Лёха как раз мне говорил: «Сдавай квартиру, сдавай, деньги вперед за год бери…» А он драться стал, и я от него ушла, к себе вернулась. А жильцы сказали, что по закону еще четыре месяца будут жить, и привели участкового. И мне жить негде. А потом там – бац! – и Лёха оказался, потому что я сдуру-то его прописала… Ну в общем… Вот, короче, к вам приехала.

– На четыре месяца? – уточнила я.

– Да я в Москве вообще останусь! Ты что! Я ж двое суток ехала в автобусе!

Только что было «сутки», но я не стала ее поправлять.

– Ну, давай, бери деньги и пошли.

Я насторожилась.

– Что? У меня денег-то не осталось. Лёха все деньги забрал. Он хороший человек, понимаешь? Поэтому я ему поверила. Он хотел свой бизнес открывать. У других же получается! Вон его одноклассники – у кого-то магазин свой или трейлер… А Лёха сначала машины продавал, а потом хотел школу бокса открыть. Помещение взял в аренду. И там чтобы еще магазинчики были, и чтобы я там тоже работала – директором по этому… как его… маркетингу! Но потом как-то не пошло. Я даже не знаю, что там у него случилось. Люди какие-то попались мутные… обманули… В общем, все мои деньги пропали, мы же вместе хотели бизнес-то открывать…

Тетя Ира, приговаривая, ходила по комнате, рассматривая вещи, фотографии, висевшие на стене, иконы.

– Хорошо у вас, уютно. Танька божий человек, икон сколько… Да-а-а… А как вы тут все помещаетесь? Еще же есть Вова… Он не ушел никуда? С вами живет?

У тети Иры мысли скакали быстро-быстро и в разные стороны, я пока не могла к этому привыкнуть, так же, как и к ее особому выговору. Она говорила быстро-быстро, гораздо быстрее, чем мы, и некоторые слова произносила по-своему.

– Слушай, раз ты не очень хочешь в зоопарк… Давай я немного посплю, я ж не выспалась! – Тетя Ира решительно прошла в нашу с Вовой комнату и, быстро оглядевшись, выбрала мою кровать, может быть, потому, что на Вовином разложенном кресле валялись его джинсы, свитер и четыре разных носка, Вова с утра никак не мог найти пару к серому носку. – Я в машине-то отлично спала, но сто раз просыпалась. С человеком же надо разговаривать, а то он заснет за рулем! Бла-бла-бла кар, поэтому так это и называется. Это в пять раз дешевле! Я вообще за сто рублей сначала с одним договорилась, но он… – Тетя Ира хмыкнула и продолжать не стала. – Слишком хорошо о себе подумали и слишком плохо обо мне! Я за билет только деньгами плачу, вот так! – Сказала она не мне, а кому-то, кто слушал ее в окне. – Ясно? А то ишь… А доехала с нормальным человеком, он товары на своем старом «опеле» возит туда-обратно. Туда – овощи, оттуда – всякое там, тоже китайское и турецкое, что-то очень неприличное… Ой, ну плохо, что ты малявка, ничего тебе не расскажешь… Или можно?

Я вздохнула. На чем все-таки тетя Ира приехала в Москву? На всем сразу?

– Ладно! Меньше знаешь, крепче спишь. А то как насмотришься на ночь кровищи и порнухи, сна никакого. Перед глазами то чужие задницы, то головы и руки оторванные… Не смотри на ночь! Ой, а меня как-то, знаешь, в сон клонит… – Она двумя сильными движениями взбила мою подушку, так что звякнули браслетики на ее обоих запястьях, и прилегла. – Разбуди меня через час, хорошо? А то я могу проспать до вечера. А у меня еще дела есть!

Все-таки, наверное, это настоящая тетя Ира, а не воровка, раз она легла у нас спать. Недавно я смотрела фильм вместе с Вовой, где биоробот, очень красивая девушка с прозрачными руками и животом, ловко и умно обманула человека. Но тетя Ира точно не биоробот. Хотя откуда я это знаю?

Когда тетя Ира закрыла глаза, я незаметно взяла с полки коробочку, в которой лежали мои сережки и триста рублей. Сережки крохотные, но золотые, мне их подарила Нора Иванян на день рожденья, хотя я и не приглашала ее праздновать. Мне редко празднуют день рожденья, потому что он в самом начале сентября, третьего числа, когда все пытаются отойти от лета и привыкнуть к урокам, покупают обложки для тетрадей и контурных карт. У меня уши не проколоты, но всё равно было очень приятно. Нора Иванян потом один раз спросила меня, буду ли я прокалывать уши, я сказала, что когда-нибудь буду. И теперь она просто грустно смотрит на мои уши, когда разговаривает со мной.

– Да ты не бойся! – пробормотала тетя Ира с закрытыми глазами. – Я ничего не возьму! Ты что! Я лучше с голода умру, чем чужое возьму! Мне уже одного срока хватило!

Я замерла. Тетя Ира открыла глаза.

– Что? Испугалась? Да я подралась с одной там… с соседкой, короче. Мне не настоящий срок впаяли. Так! Ерунда! По сто шестнадцатой, два месяца работ… Я поработала неделю, а потом договорилась, бутылку хорошую купила, да и всё. Я сама такой коньяк никогда не пробовала! Я иногда в месяц столько зарабатываю, сколько он стоит. Так что не боись. Иришка Конькова в лоб дать может, а чужое – ни-ни!

Я постаралась кивнуть как можно спокойнее и задом вышла из комнаты, прихватив под мышку Вовин ноутбук. Почему она Конькова, если папа – Кулебин, так же, как я? Была замужем? Лёха – это ее муж? Вообще странно, что я так мало знаю про свою собственную тетю.

Будить через час я тетю Иру не стала, потому что сидела-сидела в Интернете, читала и смотрела всё подряд и тоже незаметно уснула. А когда проснулась, услышала, как кто-то весело напевает на кухне и гремит посудой. И одновременно раздался звук открываемой двери. Я очень понадеялась, что это Вова, как обычно, сбежал с последней пары и пораньше пришел домой. Но из прихожей выглянула мама:

– Что тут происходит? Ты уже дома? У тебя не семь уроков сегодня?

Мама как будто не видела и не слышала, что я сижу на диване, а на кухне гремит и поет еще кто-то.

– Ты заболела? – Мама осеклась и медленно посмотрела в сторону кухни. – Я не поняла…

– Здрасьти! – В дверях кухни появилась тетя Ира.

Она переоделась, повязала мамин фартук и высоко убрала волосы, так что на макушке образовался разноцветный пук, со светлыми, рыжими и голубыми прядками. Как-то я не обратила внимания, что у нее еще и волосы голубые, частично… Мне кажется, когда она приехала, этого не было. Тетя Ира вытирала муку с рук большим черным махровым полотенцем, с которым папа иногда ходит в бассейн. – Тань, это я! – весело объявила тетя Ира.

– Добрый день, Ирина, – крайне недоброжелательно проговорила моя мама и посмотрела в мою сторону. – Это что? – спросила она меня, как будто тетю Иру привела в гости лично я.

Тетя Ира отложила полотенце, шумно вздохнула и неожиданно засмеялась:

– Я так и думала! Вот ехала и думала – а Танька-то меня выпрет!

Мама поморщилась.

– Ты зачем приехала?

– Да пожалуйста! – Тетя Ира сняла фартук и прошла в нашу с Вовой комнату, куда она успела перенести сумку и чемоданчик. – Я, кстати, тебе подарок привезла. – Она пошуршала пакетами и вынесла большую кедровую шишку, завернутую в пластик и завязанную ленточкой. – Сила Сибири!

– Где ты, а где Сибирь, Ир! – устало сказала мама и села на бортик дивана. – Ну, а ты, моя прелесть, почему с уроков ушла?

Я инстинктивно вытянулась в струну. Когда мама называет меня «моя прелесть», в следующую минуту она может и страшно закричать, так, что у нее потом будет дергаться висок и стучать сердце, или даже кинуть чем-то. Так было в прошлом году, когда я получила сразу две двойки.

Двойки новая англичанка поставила почти всем, потому что она не ожидала, что мы не только говорить, но и читать по-английски толком не умеем, некоторые путают английские и русские буквы и читают «a pen» как нашу «репу», но без буквы «а». Мне поставила две, потому что я попыталась ответить на какой-то ее вопрос и ответила что-то совсем не то, лучше было молчать.

Но мама тогда разбираться не стала, спросила: «Что ж ты, моя прелесть, думаешь, у меня в доме будут двоечницы суп бесплатный есть?» – и стала кричать, а потом лежала полдня бледная, и папа укладывал ей на лоб мокрое холодное полотенце и курил на балконе, время от времени предлагая вызвать «скорую» и осуждающе глядя на меня.

– Да что ты ее ругаешь! – попыталась встрять тетя Ира. – Я, знаешь, когда в девятом классе училась…

– Ты в девятом классе не училась, ты с парнями… – Мама осеклась и посмотрела на меня. – Так что? Что случилось?

Я опустила голову. С какого момента начинать рассказывать? Соврать что-то? Например, что меня стало тошнить, и я ушла домой.

– Девочка в таком сейчас положении, Тань! Как ты можешь!

– Тебя не спрашивали! – отрезала мама. – Ты вообще собирайся и мотай туда, откуда приехала.

– Вот и нетушки! – весело сказала тетя Ира, вытащила стул из кухни, села на него верхом. – Некуда мне мотать! У меня тут брат родной живет, я к нему приехала. Танюха, ну ты чё, совсем уже… Ты ж христианка, должна людям помогать!

– Ага, – прищурилась мама, – я христианка, а ты кто?

– Я? – широко улыбнулась тетя Ира, и я увидела, что у нее очень много зубов, так много, что казалось, некоторые зубы даже лишние, а некоторых рядом не хватает. Если сдвинуть – получится в самый раз. – Я просто человек. И тоже иногда Богу молюсь.

– Какому?

– А какому придется! – легко ответила тетя Ира. – Бог-то один! Много богов не может быть! Так что как его ни назови, он тебя услышит, если захочет, конечно.

– Заткнись и больше в моем доме такие разговоры не начинай! – резко сказала мама и так как-то махнула рукой, что мне показалось – она хочет ударить тетю Иру.

Тетя Ира маму не испугалась, стала шутливо отмахиваться от нее обеими руками, быстро-быстро перебирая ладонями, как маленький ребенок, и приговаривать: «Ой-ёй-ёй, боюсь-боюсь-боюсь!..» – и смеяться.

Мама сжала губы, перевела взгляд на меня.

– Я задала вопрос: почему ты не в школе?

– Я…

Пока я думала, что сказать, тетя Ира вскочила со стула, подошла ко мне, обняла меня за плечи, погладила по голове и сказала:

– Тань, ты ведь сама женщина. Разве ты забыла, как это бывает? Девочке нужен отдых, особый уход.

Мама внимательно присмотрелась ко мне.

– Уже нажаловалась? Считаешь, что тебе теперь особый подход нужен?

– А ты сама как думаешь? – ответила за меня тетя Ира. – Тань! Ну ты сколько раз была беременная?

– При чем тут это? Это при чем? Что ты несешь? Ее нога и чья-то беременность – какая связь?

Я видела, что мама начала заводиться. Лучше бы кто-то ее остановил сейчас, я не умею, иногда получается у папы. Потому что если она заведется, потом очень долго останавливается. Она сама это называется «сорвалась с катушек», «потеряла тормоза». В детстве я про тормоза еще понимала, а про катушки – нет. И представляла себе какие-то огромные катушки ниток, вращающиеся с бешеной скоростью, с которых вдруг сорвалась мама и полетела в нашу сторону с широко открытыми глазами и ртом, запутавшись в этих нитках.

Тетя Ира покачала головой.

– Жестокая ты. Я вот сразу прониклась. В таком возрасте это нелегко.

– Это в любом возрасте нелегко! Но ей надо как-то жить с этим! И, кстати, это лечится.

– Ты что! – Тетя Ира изо всех сил замахала на маму руками и даже закрыла меня от нее. – Не вздумай! Не имеешь никакого права! Жизнь человеку портить! Я вот делала аборты – и что теперь? Теперь – что? – Тетя Ира посмотрела куда-то наверх, где, возможно, могли дать ей ответ.

Мама, только что налившая себе воды в стакан и начавшая пить, застыла, с трудом проглотила воду.

– Какие аборты, Ира? Язык как помело! О чем ты?

– А ты о чем? Пусть рожает! Лучше в пятнадцать лет родить, чем вообще никогда!

Мама медленно перевела на меня глаза. Ее лицо стало краснеть от шеи, неровными багровыми пятнами.

– Кристина!..

Поскольку мама больше ничего пока не говорила, я потихоньку стала двигаться назад. Мама ведь просто так не успокоится. Она захочет всё выяснить, она подключит папу, она будет ругать за всё – за то, что я наврала тете Ире, за то, что я убежала из школы, за то, что я наврала именно так, ну и заодно за всё остальное.

Я очень удачно оступилась, задела старый бабушкин торшер, он упал на стол, со стола упала недопитая чашка, которую Вова утром на бегу там оставил, разлилась на папину книгу, которую тот оставил раскрытой на полу, и на мамину ночную рубашку, которую мама утром не донесла до шкафа.

Тетя Ира всплеснула руками и бросилась поднимать меня, поскольку я тоже упала, не удержавшись на одной ноге, второй я пыталась не попасть в лужу чая с молоком. Вова всегда пьет очень сладкий чай с молоком, считая, что от этого у него будет плохой анализ крови и его не возьмут в армию. В отличие от папы Вова не считает, что должен помаяться в казарме и стать там «мужиком».

– Уйди! – Мама отпихнула тетю Иру и наклонилась ко мне.

Ее покрасневшее лицо с огромными от ужаса глазами надвигалось на меня с угрожающей скоростью. Мама открыла рот, чтобы закричать – я была совершенно уверена в этом и поэтому закрыла глаза.

– Кристина!!! – Мама приподняла меня за плечи и так встряхнула, что сама потеряла равновесие, отпустила меня, и я треснулась затылком об пол.

Тетя Ира громко ойкнула, услышав страшный звук, и завыла на одной тоненькой ноте. Мне было больно, но не очень. Я поняла, что проломила головой тонкую деревяшку, закрывающую наш «тайник». После того как мама потеряла деньги в сапогах, завалявшихся в кладовке (она все-таки, тайком от папы, спрятала там что-то из своих запасов), папа сделал ей специальный тайник, вскрыв пол, проковыряв там дырку и положив обратно паркетину. Это был промежуточный тайник, еще до синих треников на балконе. Мама тайник забраковала, потому что Вова постоянно о него спотыкался, а паркетина вылетала, и папе пришлось приклеить ее намертво. Но дырка внутри осталась.

– Больно? Тебе больно? – Тетя Ира тоже склонилась надо мной.

– Мам, всё хорошо, – сказала я, глядя, как у мамы дергается веко над одним глазом.

– Хорошо? Что у тебя хорошо? Что только что сказала Ира? Что с тобой? Это же чушь? Да?! Говори!.. Чушь ведь?

Почему-то мне очень захотелось сказать маме, что это не чушь. Не знаю почему. Мне хотелось, чтобы мама еще громче закричала, пришла в ужас. Но это длилось секунду и прошло. И я сказала:

– Да.

– Ой! – засмеялась тетя Ира. – А я поверила! Думаю, ну дают москвичи…

– Это ты ей сказала? Кристина!!! Говори!

Я кивнула.

– Зачем?!! Зачем ты напраслину на себя возвела?!! Да еще такое!!!

Я пожала плечами.

– Кристина! Ты что, говорить разучилась?

– Мам… Я просто так сказала.

– Зачем?!

– Низачем. Просто.

Мама шумно перевела дух. Села рядом со мной. Погладила по голове, приговаривая:

– Ну вот, всё, ладно, раскричались все, ерунда какая-то… хрень… Ирка, вечно от тебя проблемы… Сама с проблемами и на всех всё вешаешь… – А потом решительно встала, потянула меня за плечо. – Давай, вставай, пошли.

– Куда?

По маминому внезапно переменившемуся тону я поняла, что ничего хорошего мне не светит.

– Туда! Где проверяют, правду ли дети говорят своим матерям.

– На детектор лжи? – уточнила я. Я хотела пошутить, но маме было не до шуток.

– К гинекологу!

Тетя Ира, наблюдавшая всё со стороны, всплеснула руками:

– Тебе не стыдно? Тебе же сказали – ничего нет. Кристинка, я так рада! А то думала – ну что ты, как я, аборты, что ли, начнешь делать с малых лет!

– Заткнись! – бросила ей мама.

Как бы мне хотелось спросить маму, почему она так не любит тетю Иру, но я не стала. Мама всё равно не скажет, только еще больше слетит со своих неуправляемых, быстро вращающихся в разные стороны катушек.

– Мам, я правду говорю…

– Правду говорят один раз! А если у тебя всё время какая-то полуправда, то тебе уже никто не верит!

Я могла бы сказать маме, что она мне не верит никогда, с самого раннего детства перепроверяя всё, что я говорю. Почему – не знаю. Может быть, я соврала что-то, когда была очень маленькая, и не помню этого. А мама перестала мне с тех пор верить.

На мое счастье, позвонил папа, и по маминым встревоженным вопросам я поняла, что у папы что-то не в порядке со здоровьем.

– Ты уверен? Тошнит? Это вирус… Точно вирус… А еще что у тебя? Да, черт возьми… Ужас… Так. Это инфекция. Надо Вову спросить, как он себя чувствует. Да я-то нормально! Кристинка тоже вроде… Кристин, тебя не тошнит?

Тетя Ира фыркнула, мама даже ухом не повела.

– Нет, всё хорошо, – поспешила ответить я.

– Так, я в аптеку… Нет, я сейчас тебе напишу, что купить, у тебя же аптека там рядом. Ты за рулем или сидишь ждешь товар? Неважно! Отпрашивайся! Как? Скажи, тебе плохо, и ты в аварию попадешь! Скажи, что температура! Давай-давай, дуй домой, хотя бы полежишь… Меня тоже уже как-то тошнит от всего этого… – Мама глянула на меня. – Тут твои подзащитные такой спектакль устроили!..

Я закрыла глаза. Иногда мне хочется стать маленькой-маленькой, чтобы меня никто не видел, а я видела всех. Чтобы никто не мог посмотреть на меня с усмешкой, никто не мог задать вопрос, от которого мне становится не по себе, никто не смог ругать меня за то, что я не делала. Когда-то у меня была другая жизнь, когда я приходила в театр и там становилась смелой, красивой, ловкой. Не знаю, почему это происходило. Может быть, я всё это придумала и этого не было никогда? Потому что это закончилось, и я сама не верю, что когда-то всё было по-другому.

– Тань, давай я в магазин схожу. – Тетя Ира скинула тапки, и я увидела, как необыкновенно у нее накрашены ногти на ногах – красным с золотыми узорами и еще приклеены стразы. И колечко на одном пальце.

– Зачем, за водкой? – Мама усмехнулась.

– Не, я водку не люблю, – искренне ответила тетя Ира, как будто совсем не замечая маминого отношения. – А ты любишь?

Мама только скривилась.

– Я сладкое вино люблю! – продолжила тетя Ира, грызя подсохший кусочек сыра, который она нашла в холодильнике, пока мама ужасалась и трясла меня за плечи. – Купим что-нибудь, отметим мой приезд.

– Кулебин заболел. – В очень нервные моменты мама почему-то начинает называть папу по фамилии, хотя у нас у всех одна и та же, папина, фамилия. – У нас вирус. Тебе лучше уйти.

– Да что ты! – замахала руками тетя Ира. – Куда же я уйду? У меня, знаешь вообще, какой иммунитет!.. Я одна без прививок была и не заболела, когда у нас весь салон слег! Я уже потом прививку сделала, и меня два дня колотило с температурой, это значит, что очень сильно организм борется…

– Ты – делала – прививку? – с ударением на каждом слове спросила мама.

– Да, – радостно кивнула тетя Ира.

– Ясно. Хорошо. Всё хорошо. Фу-у-у…

Мама глубоко подышала на «четыре» – это такая йоговская практика, когда надо считать четыре раза по четыре и глубоко дышать с остановками. Дышишь – не дышишь – выдыхаешь – снова не дышишь. И совершенно успокаиваешься, не хочешь больше кричать, не бросаешься на людей, у тебя не стучит в голове и не останавливается сердце. Мама ее делает тогда, когда не помогает уже ничего. Папа смеется, что йоговские упражнения и христианские молитвы не очень совместимы, но смеется обычно уже позже, когда мама приходит в себя и может поддерживать спокойные, дружелюбные разговоры.

– То есть ты понимаешь, Ира, что ты сделала, да?

Тетя Ира засмеялась.

– А что я сделала?

– Ты стала зомби, Ир. Ты получила чип. Тебя закодировали. Ты… Да!.. – Мама махнула рукой. – Всё ясно. Я как-то так и подумала – кто может из наших родственников добровольно стать овцой на заклание? Ирка, конечно.

– Какой овцой? – Тетя Ира тем временем уже оделась и делала мне знаки, чтобы я тоже одевалась.

– На за-кла-ние!!! Всё, ладно. Я от тебя устала еще до твоего приезда. Короче, у нас желудочная инфекция дома, Саша заболел, сейчас заболеем мы все, а ты – сама решай.

– Ага! – легко кивнула тетя Ира. – Да я не заболею! Ты обо мне не переживай! Мы сейчас с Кристинкой в магазин сбегаем и всё. Ой, слушай, дай мне рублей пятьсот… – Тетя Ира осеклась, увидев мамин взгляд. – Ну хотя бы двести… А то у меня денег-то совсем нет.

Мама недобро улыбнулась.

– То есть у тебя и денег нет?

– Ну есть… там… семьдесят рублей… Но в Москве ничего на это не купишь. Я на работу пойду, сразу отдам.

Мама неожиданно открыла кошелек и протянула тете Ире пятьсот рублей.

– На. Купи угля в аптеке на сто рублей. На остальные – что хочешь. Что поделаешь? Ты Сашина сестра.

– Мам, можно я с тетей Ирой пойду?

Мама нахмурилась, посмотрела на меня, явно думая о другом. Она начала писать папе названия антибиотиков, которые он должен купить. Мама всегда лечит всех сразу антибиотиками, потому что считает, что это самое передовое, что придумали медики за последние сто лет. Иногда мы сразу выздоравливаем, толком не заболев, а иногда болеем сильно и долго.

– Кристин, ты не помнишь название? Мы покупали летом лекарство, когда у Вовы расстроился кишечник… Что-то длинное на «с», кажется…

Я помотала головой, отступая назад. Мама махнула рукой.

– Иди! Потом с тобой разберемся! Отец домой придет, пусть слушает, о чем врет его дочь. Врешь – значит, мечтаешь об этом. Грех – в мыслях, понимаешь? Можно не грешить, только мечтать, и быть самым страшным грешником.

Я знаю это отлично. По маминому мнению, я самый страшный грешник, потому что я всегда мечтаю о чем-то плохом, так ей кажется. А как я могу доказать, что это не так?

Мы шли с тетей Ирой по бульвару и ели мороженое. Тетя Ира купила конфет, бутылку вина, попросила, чтобы нам нарезали сто грамм какой-то дорогой колбасы, и мороженое. Мне досталось вкуснейшее, быстро тающее мороженое, нежное, с приятной кислинкой и маленькими цветными шариками в глазури, смешно щелкающими во рту.

Я подхватила языком каплю, стекавшую сбоку, и столкнулась глазами с тем парнем, «Лелушем», который потерял телефон. Он сидел на лавочке, рядом стоял велосипед и желтая коробка разносчика еды. Он подмигнул мне и улыбнулся. Отчего-то у меня сильно стукнуло сердце – что-то такое было в его улыбке особенное, предназначенное мне одной.

Мы прошли мимо него, мне очень хотелось обернуться, но я не стала. Я остановилась, наклонилась, как будто поправить шнурок у ботинка, и искоса посмотрела назад. «Лелуш» задумчиво смотрел мне вслед. И был так похож на того, настоящего Лелуша, что я даже зажмурилась. Открыла глаза, а он так же смотрит на меня. И улыбается, слегка, со стороны можно подумать, что у него просто такие губы, так нарисованы на лице – в легкую улыбку, – но я видела, что он улыбается мне.

Я побыстрее отвернулась и распрямилась.

– Ты на два узла завязывай! Ботиночки у тебя… на хфасоне… – хмыкнула тетя Ира, наблюдавшая всё время за мной. Хорошо, что она не поняла, на кого я смотрю, а снова завела разговор на тему моих ботинок, я же тогда ей не ответила, надо же прикопаться! – А почему разные-то? Модно, что ли?

– У меня одна нога длиннее другой.

– Да-а? А у меня уши разные, смотри! – Тетя Ира отвела волосы назад. – Видишь? Одно нормальное, а другое торчит. Я всё хотела его подрезать, но это дорого и страшно. Вдруг потом слышать плохо буду? А еще у меня собака была, у нее глаза были разные. Один черный, а другой светлый. Это мутация такая. Так ее сосед убил, наехал на нее специально, потому что он боялся ее, считал, что из-за нее у него сарай на даче сгорел и бизнес лопнул. Всё из-за моей Лаймы, потому что она на соседа смотрела разными глазами! А ботинок у тебя оригинальный… Я видела показ мод, там у всех девушек такие ботинки огромные были… А парни, наоборот, в туфлях-лодочках ходили и в разноцветных платьях. Это перебор, конечно. А мужские ботинки для женщин – это сейчас самый писк. И юбку надо легкую, чтобы летела и такой был… – тетя Ира покрутила пальцами, – м-м-м… фу-ты, слово такое… когда одно не соответствует другому… Черное и белое… Урод и красавчик…

– Контраст?

– Ой, точно! Ты хорошо говоришь, прямо как мой брат Саша! Он, когда маленький был, всё время говорил! Говорил, говорил, мама думала, что он адвокатом будет. А он – видишь, учился-учился, а всё равно за баранкой сидит, как наш папка. Папка теперь клубнику и синенькие ро́стит, а раньше-то километры мотал по области… – Тетя Ира вздохнула. – Вот я потому и не пошла в универ. Какой смысл? Лучше чему-то дельному научиться. У нас универ знаешь какой? Двухэтажный, там раньше училище было малярно-столярное. И на водителя можно было еще, кажется, учиться… Знаешь, мы после зоопарка куда поедем? Сфоткаться у московского универа, такой высокий… на каких-то горах… Я видела фотку… м-м-м… сейчас… там свадьбы обычно фоткают…

– МГУ? На Ленинских горах?

– Не… Птичьи какие-то горы…

– На Воробьевых? Это одно и то же. – Нам как раз Таисья недавно рассказывала о перемене московских названий в одну и в другую сторону.

– Точно! Ну ты голова, прям как Сашка!..

Я не стала спрашивать, откуда тетя Ира знает, как говорил папа, когда он был маленьким, ведь она младше папы. Он у нас в семье вообще-то не самый разговорчивый человек, да и я всё время молчу. Говорит обычно мама, а мы все поддакиваем или спорим, но короткими предложениями, потому что иначе мама закрывает уши, повторяя: «Много слов – много лжи!»

– Ой… – Тетя Ира зажмурилась, когда мы вышли из метро. – Красота-а… Вот это жизнь!..

Напротив нас возвышались небоскребы, один другого выше, толкаясь, теснясь, как будто страшные грибы-мутанты, выросшие неожиданно на самом краю набережной Москвы-реки. Берег стал осыпаться, и пока его временно заложили огромными серыми плитами, неаккуратно, наспех, чтобы весь песок не съехал в реку вместе с черными, темно-серыми и коричневыми высотными домами.

– У нас, знаешь, вечером, выйдешь – и вообще никого. Зимой после семи лучше не выходить. Как в поле. До магазина не дойдешь – телефон или сумку отнимут. Ненавижу нашу дыру. Всё, решила. Буду жить в Москве, домой не вернусь. Мамка у тебя гавкучая, но добрая. У вас пока поживу. Стану наконец свободным человеком. Свобода только в Москве!

Я с сомнением посмотрела на тетю Иру. Ведь она совершенно взрослая, давно, наверное, окончила школу, работает. А рассуждает так, как будто учится со мной в одном классе или младше. Как она будет у нас жить? Каждый день ссориться с мамой?

Глава четвертая

– Раздевайся, – сказал он и кивнул на вешалку. – Сюда можно куртка. Хочешь чай?

Я помотала головой и прошла в комнату. Как странно. Такое впечатление, что здесь никто не живет. Пустые полки буфета, старого, темно-коричневого, такой буфет был у бабушки с дедушкой, я его очень хорошо помню, только в их буфете была посуда и фотографии, а здесь ничего. Шкаф, тоже старый, с полуоткрытыми дверцами, а за ними – пустота.

Он увидел мою растерянность и объяснил:

– Все… уехали.

– Родители?

Он молча кивнул.

– Куда?

– Далеко.

Как-то так он это сказал, что мне стало страшно. Но он не дал мне долго размышлять. Подошел, обнял за плечи, провел губами по щеке, шее, сильно сжал в объятьях.

– У тебя уже было?

«Что?» – хотела спросить я, но голос меня не послушался. И я не успела ничего спросить, потому что почувствовала, как что-то горячее, волнующее, невероятно приятное как будто разливается у меня внутри. Он стал меня целовать, и это было приятнее всего, что когда-то случалось со мной до этого.

Его руки, его губы, его запах… Всё произошло совсем не так, как я себе это представляла. Это было не страшно и не стыдно, и даже не очень больно. Наоборот.

Я растворилась в чем-то, что гораздо больше меня, и потеряла счет времени. Когда он чуть отодвинулся от меня, приподнявшись на локте и улыбаясь, я посмотрела ему в глаза. Хотела спросить, любит ли он меня, но он сам сказал:

– Я тебя люблю. Ты очень красивая. Придешь еще ко мне?

Я кивнула, плохо соображая.

– Придешь?

Я кивнула и поцеловала его в плечо.

– Ты один живешь здесь?

Он улыбнулся и кивнул. Какая красивая улыбка! Наверное, он нравится не только мне. Я хотела спросить, почему у него такая пустая квартира, но вместо этого спросила:

– Когда приедут твои родители?

– Не приедут. – Лелуш сказал это так, что у меня сжалось сердце.

Может быть, они погибли? Или сели в тюрьму на всю жизнь? Или просто бросили его на произвол судьбы?

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Пятнадцать с половиной. – Я решила чуть-чуть прибавить, чтобы он не думал, что я глупая малявка. – А тебе?

– Двадцать.

– Сколько? – удивилась я. Я думала, что он мой ровесник или совсем немного старше.

– Думаешь, меньше? Мой дед умер восемьдесят три года, все думали, что он шестьдесят.

Лелуш говорил чуть-чуть неправильно, иногда делал ошибки. Когда он сегодня мне вдруг позвонил, я сразу узнала его голос, хотя говорила с ним совсем мало.

Я встретила его позавчера после школы во дворе, он стоял рядом со своим велосипедом, без желтой сумки, в другой куртке. И показался мне таким красивым, что я даже зажмурилась. Таисья говорит, что женщина должна быть красивой, а мужчина умным, и если мужчина симпатичнее макаки, он уже красавец. Не знаю. Таисья знает о мире вообще всё. Но некоторое ее знание какое-то иное, для другой какой-то планеты. Мне кажется, всем нравятся красивые лица. Они действуют на тебя помимо твоей воли, я давно это замечала.

– Привет! – сказал он и улыбнулся, так, как будто он знает какую-то тайну обо мне, ту, которую больше никто не знает.

И мне от этого стало хорошо и немного тревожно. Но тревога не плохая, а та, которая бывает перед спектаклем. Когда не можешь ничего есть, пересыхает во рту, ты думаешь только об одном, всё остальное куда-то отходит.

– Привет…

– Куда идешь?

Я пожала плечами.

– Просто… Никуда…

– Хочешь погулять?

Я кивнула. Конечно. Я больше всего в жизни хотела пойти с ним по улице, смотреть на него, слушать голос. Какой красивый голос, то высокий, ломкий, то мягкий… Наверное, он хорошо поет, такие голоса бывают у певцов…

Мы гуляли час или больше, пока не стало темнеть и не пошел мелкий дождь. Потом ему кто-то позвонил, он поговорил не по-русски, спросил, пойду ли я еще с ним гулять, и уехал. Когда мы гуляли, его велосипед стоял на замке у подъезда высотного дома. А он взял меня за руку, и мы шли, о чем-то говорили, я не могла сосредоточиться. Смеялась, кивала, рассказывала о своем театре. Боялась, что он заметит мой ботинок, но он не заметил или не стал спрашивать. Он попросил, чтобы я ему позвонила, и сохранил мой номер. Я видела, как он его записал: «Она». Да, он написал «она». И больше ничего. И от этого мне стало еще волнительнее. Я сказала, как меня зовут, он задумчиво повторил и «Кристина», и «Тина», потом сказал, что «Тина» – красиво. Мне так не кажется, но я ему поверила.

Сегодня, когда он позвонил, у меня был урок русского. Нина Ивановна посмотрела на меня так, когда я вышла из класса, чтобы поговорить, как будто я сказала ей, что она толстая старая обезьяна. Я так не считаю, но однажды это было написано у нее на доске, когда мы вошли в класс. Причем кто-то написал «обезяна», и Нина Ивановна сначала поправила ошибку, аккуратно вставила мягкий знак, а потом одним движением стерла всё. У нее в классе была еще старая зеленая доска, не электронная. Вскоре после этого случая доску поменяли.

Я не могла не выйти, потому что звонил Лелуш. Он мог написать мне сообщение, смс, но он позвонил, значит, это очень важно, ведь никто сегодня просто так не звонит. И я вышла с урока, не обращая внимания на Нину Ивановну и смешки. Я уже узнала его настоящее имя, но не запомнила сразу, оно оказалось сложным, и тем более мне нравилось называть его про себя Лелушем. Он спросил:

– Ты в школе?

– Да.

– Я приеду. У тебя сколько уроков?

– Шесть. Заканчиваются в четырнадцать пятнадцать.

– Когда? – уточнил он.

– В два пятнадцать.

– Хорошо. Можешь выйти в два?

– Да.

У меня был шестым урок географии. Я не могла выйти на уроке Таисьи. Но я на него не пошла. Что я потом скажу Таисье, я не знала, но он меня позвал, и я вышла после пятого урока. И ждала его во дворе школы, за большим стволом каштана, здесь было много окурков на земле, потому что за ним обычно прячутся курильщики. Дерево такое старое, толстое, наверняка росло здесь еще до того, как построили нашу школу.

Я издалека видела, как он подъехал на велосипеде. Сердце мое стукнуло. И я, стараясь не бежать и не прихрамывать, вышла к нему. Даже если меня сейчас видит Таисья, Нина Ивановна, Константин Игоревич, все остальные учителя – мне плевать. Я села сзади, обняла его обеими руками, иначе невозможно удержаться на велосипеде, он обернулся, улыбаясь, и мы куда-то поехали, я не стала ничего спрашивать.

Лелуш встал, и я увидела огромный шрам у него на спине, на всю спину, от шеи до ягодиц. Я не знала, как спросить об этом, и пока решила не спрашивать.

– А где все твои вещи? – спросила я.

Лелуш ничего не стал отвечать, только покачал головой, как будто говоря: «Нет, нет…»

– А ты учишься?

– Я потом расскажу.

Глава пятая

В этот раз в комнате был такой запах, как будто здесь только что были люди и ушли. Я хотела спросить, один ли он живет, но он не дал мне ничего сказать. Сразу стал целовать, и я снова потеряла счет времени и ощущение себя. Это какой-то другой мир, о существовании которого я раньше не знала. В этом мире другие законы, другие ощущения, другие слова. И я понимаю теперь, почему многие стремятся в этот мир и очень страдают, потеряв его. Пишут песни, стихи, ходят мрачные или потерянные. Иногда вешаются или прыгают из окна, или как-то по-другому пытаются уйти оттуда, где больше нет того человека, без которого жизнь теряет смысл, больше нет двери в тот мир, где было огромное, не вмещающееся в душу, счастье.

– Я не знаю, как тебя зовут, забыла. У тебя очень сложное имя, – сказала я, когда снова обрела способность говорить.

Потому что он написал: «Через двадцать минут у серого дома на углу». И больше ничего. И я поняла, что я должна выйти, где бы я ни была, и быть у серого дома, где живет Плужин, который больше не задевает меня своими тупыми шутками, потому что я теперь живу в другом мире.

– А как ты меня называешь? – улыбнулся он, положив мне руку на грудь. Я поняла, что он имеет в виду «про себя», но не знает, как сказать. Я всё понимаю, что он имеет в виду. По одному слову понимаю.

Я помедлила. Говорить ему?

– Ну? Как? Никак?

Я помотала головой.

– Тогда скажи как.

– Лелуш.

Он как будто бы даже не удивился, чуть кивнул. Он дотянулся до моего телефона, нажал на кнопку, там появилась заставка, на которой Лелуш, чуть наклонив голову, смотрит на меня, я недавно закачала ее с Вовиного компьютера через провод. Получается, не зря…

Он слегка усмехнулся:

– Это я?

– Что?

– Это я, да. Красивый костюм… – Лелуш на фотографии был в черном костюме, белой рубашке, расстегнутой у шеи, романтичный, загадочный… Мой Лелуш неопределенно улыбнулся.

– Нет… Это правда ты? Ты приехал? – Я смотрела то на телефон, где настоящий Лелуш наклонил голову, искоса глядя то на меня, то на него, на моего Лелуша, ненастоящего, или самого настоящего – для меня. У меня даже закружилась голова.

– Приехал.

Я чувствовала, как бешено колотится мое сердце.

– Это правда?

– Да. Я всегда говорю тебе правду.

Я хотела так много сказать ему – о том, что у меня сейчас в душе, о том, какой он необыкновенный, о том, как я ждала его эти бесконечные три дня, которые прошли с того дня, когда мы сюда пришли первый раз, и жизнь моя изменилась, потому что в ней появился человек, без которого я не могу жить.

Никто и никогда не подходил так близко ко мне, никто не был мне так нужен, как он. Я не могу больше ни о чем другом думать. Я каждую минуту хочу быть с ним, видеть его, слушать, как он говорит, трогать его, чувствовать его прикосновение. И когда его нет рядом, мне плохо. Я бы всё это сказала ему, но я не умею, и слова совершенно не выражают сути. А суть в том, что я его люблю, и эта любовь занимает всю меня и больше. Я теперь не ощущаю себя без него.

И мне даже не так важно, настоящий ли он Лелуш. Если настоящий – это чудо, которое почему-то случилось со мной. И это страшно. Потому что тогда он однажды уедет обратно, и я останусь одна, без него. А я не смогу без него жить.

– Почему у тебя этот ботинок?

Я так боялась, что он спросит меня об этом. И придумывала, как сказать, чтобы он понял, что это просто случайность. Что на самом деле у меня всё в порядке с ногой. Как сказать, чтобы он поверил и не подумал, что у меня какие-то серьезные проблемы и я никогда не смогу ходить ровно без этого ужасного ботинка. Иногда невозможно найти слова, лучше молчать.

– У тебя болит нога?

Я помотала головой.

– Ладно! – Он легко встал и потянул меня. – Идем, у меня работа.

– Ты много работаешь?

– Я еще учусь.

– Ты зарабатываешь на учебу?

– Нет, почему? – Он засмеялся и стал таким красивым, что у меня заныло сердце. Нет, я не могу поверить, что всё это происходит со мной. – У меня же много денег. Зачем? Я учу русский.

Я хотела спросить, зачем он учит русский, если он и так его знает. Но у меня что-то совсем запуталось в голове. Если это Лелуш, то он богатый, ему же платят за съемки, он модель… Но если не Лелуш, то зачем он сказал, что это он. Он так серьезно это сказал… И легко… У него, значит, необыкновенная жизнь, наполненная яркими, интересными встречами, событиями. А сумка разносчика еды – только для отвода глаз? Может быть, его снимают скрытой камерой? Это реалити-шоу? Зачем тогда ему я? Нет, лучше не думать об этом. Всю эту неделю, кстати, он ничего не ставит на свою страничку в Сети, я вчера вечером смотрела. А его фанаты просто переставляют старые фотографии. Понятно почему. Потому что он здесь. Может быть, нас с ним снимают? Ну и пусть. Мне всё равно. Я хочу быть с ним и всё, больше меня ничего не волнует.

Он опять ничего не сказал мне на прощание, быстро поцеловал в щеку, подмигнул и уехал на своем велосипеде.

Я медленно шла домой, по самому большому кругу, огибая школу, новые дома, огромную стройку, парк, от которого осталась лишь небольшая часть. Я начинаю о нем скучать сразу же, как только расстаюсь с ним. Когда он снова мне позвонит или напишет сообщение, когда мы увидимся? Я не знаю. Надо было спросить, но я не знала как.

Всё так странно… Я надеюсь, что он пошутил. Я не хочу, чтобы это был настоящий Лелуш. Бывает, конечно, что звезды влюбляются в простых людей… Я смотрела такой фильм… Но вряд ли это случится со мной. И я не хочу, чтобы он уезжал обратно. Я просто не смогу без него жить. Кто он на самом деле? Почему плохо говорит по-русски? Откуда он приехал? Почему так похож на того, знаменитого Лелуша? Сегодня, если Вова даст мне компьютер, я всё прочитаю о нем. Или нет… А зачем? Он сказал, что он любит меня. Он не может мне врать. Когда человек так близко, он не может врать. Значит, врут или ошибаются все остальные.

На самом деле он даже красивее, чем тот Лелуш. У Лелуша все фотографии отредактированы. А мой – красивый по-настоящему. Тонкие ноздри, правильный нос с небольшой горбинкой, длинные ресницы, изящный рот, хорошая кожа. И я не хочу больше думать о том человеке, на которого он похож, фотографии которого я видела в Сети. Конечно, раньше мне нравился китайский Лелуш. А теперь я люблю настоящего. Он ведь сказал мне свое имя, сложное и очень красивое, только я его забыла, потому что у меня совсем нет головы. Я хочу всё время думать о нем. О том, какой он нежный, сильный, как смотрит на меня, как обнимает, как я растворяюсь, и всё вокруг пропадает – время, слова, предметы. И остается только он. И я не хочу с ним больше расставаться.

Глава шестая

– Ты уверена? – Мама смотрела на меня с таким недоверием, как будто я сказала, что выиграла Олимпийские игры по горным лыжам и шахматам одновременно. – Прямо так и сказали: всем вообще быть, и тем, кто болеет, и тем, кто на карантине?

– Мам, ну я же не на карантине. Да, сказали, надо писать эту контрольную.

– Напишешь онлайн.

– Нельзя. Надо всем очно.

– Я позвоню сейчас вашей классной.

Я пожала плечами:

– Звони.

Я знала, что мама звонить не станет. А даже если позвонит. Классная в лицо меня не знает, мы ее видели два раза в этом году, ее нам дали временно, и она нам сама сказала, что ей наш класс совсем не нужен, она учится в магистратуре и скоро уйдет в школу, где все предметы на английском и зарплаты в два раза выше.

Я очень хотела пойти сегодня в школу. Вдруг по дороге я встречу его. Он мне ничего не писал целых два дня. И я больше не могу ждать. Я сто раз уже писала и стирала сообщение. Что мне написать? «Когда мы встретимся?» А если он не хочет со мной встречаться? Кроме школы мама меня никуда не выпустит. Она взяла три дня отгула, чтобы лечить папу, который никак не поправится. Выздоровел и заболел снова. Мама уже заказала продукты домой, мусор вынес Вова. То есть поводов выходить мне на улицу нет никаких. Погода плохая, подышать меня мама не погонит. Мама считает, что я больна, потому что вчера весь день ничего не ела. Я не ела, потому что не могу больше смотреть на гороховую кашу. Вчера была среда, мама с вечера наварила гороховую кашу для постного дня, ее надо есть весь день. Можно с сушками, можно с хлебом.

– Так, я звоню.

Я знаю, что это мамин обычный прием. Главное, сейчас не показать, что я испугалась. Потому что никакой особой контрольной нет. По какому-нибудь из шести сегодняшних предметов может быть тест, мы их пишем почти каждый день, не знаю зачем. Не успели пройти тему и сразу – тест. А иногда и не проходим, новая тема заключается в том, что нам раздают листочки, на которых надо найти правильные ответы.

Таисья нам рассказывала, что есть такой особый метод интуитивного обучения, открытый то ли японцами, то ли американцами: ты выбираешь правильные ответы на вопросы, которые совсем не понимаешь, и у тебя в голове складывается какое-то новое знание. Только как оно может сложиться, если я выбираю все неправильные ответы? Я часто ставлю галочки подряд, потому что не знаю и не понимаю ничего.

– Та-а-ак… Что это за контрольная такая… Вообще уже там, в вашей школе, с ума сошли… Всех вызывают… Сейчас я с ними поговорю…

Мама, такая смелая и острая на язык, с моими учителями становится похожей на маленькую троечницу, которая хочет быть хорошисткой. Потому что есть троечники, которые хотят быть двоечниками, а им не дают скатиться, упорно ставят тройки. А им нравится быть хуже всех – это позиция. Они смелые, наглые, они смеются в глаза учителям, как Плужин, например, или Сомов. Плужин, кстати, неглупый и мог бы хорошо учиться. А Сомов на самом деле тупой. Но им одинаково ставят тройки и тянут выше. А есть троечники, которым так хочется, чтобы им сказали: «Молодец, старайся! У тебя получится! Хотя бы спиши нормально, без ошибок, у соседа или в Интернете, если найдешь, где списывать!» И вот моя мама с учителями разговаривает именно как такая троечница. И мне всегда хочется спрятаться подальше, не видеть и не слышать, потому что мне почему-то становится стыдно.

Пока мама готовила папе обед, варила кисель и бульон, приговаривая, что надо забирать меня из школы, потому что в такой школе мне делать нечего, и переводить на домашнее обучение, только непонятно, кто со мной будет проходить математику и русский, остальное можно и не учить, сплошное вранье и ненужное знание, я потихоньку оделась, взяла сумку и незаметно прошла в прихожую. В нашей квартире это почти невозможно, но мама как раз отвлеклась на выбежавший мясной бульон, наполнявший всю квартиру совершенно невыносимым запахом, и на папу, который умолял маму открыть все форточки и вылить бульон в раковину, потому что ему всё равно плохо и есть он не хочет, а хочет, чтобы его оставили в покое.

Мне показалось, что папа видел, как я ухожу, но не выдал меня. Я поколебалась секунду – не оставить ли телефон дома, как будто случайно. Тогда мама не сможет, спохватившись, вернуть меня. А вдруг мне позвонит или напишет Лелуш? «Приходи…» Когда-нибудь у меня будет отличный телефон, в котором я смогу часто общаться с ним, смогу выходить в виртуальный мир в любую секунду, как все. Но пока это невозможно. Тетя Ира обещала мне подарить самый лучший телефон, но я почему-то ей не верю. Мне кажется, она и сама в это не верит.

Тетя Ира вчера пришла очень поздно, от нее сильно пахло вином, она всё время смеялась, икала и пошатывалась. Мама заперлась с ней на кухне и тихо, как только может, стала уговаривать ее уехать. Всё равно было слышно: «Я возьму тебе билет… на автобус хватит… Как некуда ехать? Что значит “некуда”? Куда девалась твоя квартира?..» Закончилось это громкими криками, руганью, слезами, папа встал с дивана, охая и держась за стенку, заперся вместе с ними на кухне и тоже стал кричать, насколько у него хватало сил.

Потом папе стало плохо, мама бегала туда-сюда, а тетя Ира вышла на лестничную площадку, села там на ступеньки и стала рыдать в голос, приговаривая: «Мамочки ро́дные! Мамочки родные!.. Ой, лишечко… Почему же все люди такие жестокие!..» На это выглянули две соседки, тоже стали ругаться, когда поняли, что тетя Ира не просто несчастная и зовет своих родных мамочек, но и сильно пьяная. Одна из соседок даже пыталась бить тетю Иру и сталкивать вниз с лестницы. Но тетя Ира дала отпор, тогда вторая вызвала полицию, маме пришлось расплачиваться за тетю Иру, иначе они не хотели уезжать. А потом еще отнести соседке последнюю банку варенья и бутылку вина, которую мама заранее купила на праздник.

Сейчас тетя Ира спала, свернувшись клубочком, на разложенной в нашей с Вовой комнате раскладушке, отчего там совершенно невозможно было поворачиваться, и во сне причмокивала, терла глаза и что-то шептала.

Я осторожно прикрыла дверь, стараясь не щелкать замком, на этот звук мама реагирует сразу.

На улице я припустилась бегом, насколько мне позволяет теперь бегать мой ненавистный ботинок, притягивающий меня к земле. Я боялась, что мама вынесется за мной, не веря, что я отвечу на ее звонок.

Когда я оказалась через два двора от своего дома, я, наконец, пошла спокойно. Ведь на самом деле я в школу совсем не спешу. Я просто хочу увидеть того, без кого теперь не могу жить. Но жить мне приходится без него. Потому что все считают, что я малявка, потому что он живет где-то в другом месте, потому что меня вообще никто не поймет, если я это расскажу. Кому я могу рассказать о том, что я испытываю? Маме? Тете Ире? Норе Иванян? Нет.

Наверное, я могу рассказать это одной девочке «ВКонтакте», с которой мы познакомились летом, во время каникул. Мне кажется, она меня поймет. В Сети все люди лучше, с ними гораздо приятнее общаться. Но я боюсь ей рассказывать, я не уверена, что Вова не заходит в мои сообщения и не читает их.

Я пробовала менять пароли, но Вова каким-то образом их каждый раз узнаёт. Скорей всего, я делаю слишком глупые пароли. Или прав папа, что Вове надо было поступать не на социолога, а на хакера, потому что он и так хакер. Но у Вовы по математике всегда было три, и когда решали, куда ему поступать, чтобы поступить точно и не попасть в армию, мама сказала: «Всё равно потом продавать что-то будет, как все, пусть идет туда, куда поступит».

Мне вдруг показалось, что впереди мелькнула знакомая фигура на велосипеде. Я прибавила шагу. Нога сразу стала тяжелой и заныла, ведь меня просили не бегать, но что значит боль в ноге по сравнению с тем, что я сейчас увижу его! Я бы окликнула его, если была бы уверена, что я правильно его называю.

– Лелуш! – все-таки крикнула я, потому что поняла, что мне его не догнать.

Человек на велосипеде оглянулся, и – я даже сразу не поверила! – улыбнулся, и повернул назад.

– Привет! – Он легко затормозил около меня, спрыгнул с велосипеда и снял со спины пустую сумку. – В школу?

Я кивнула, почему-то не в силах говорить. У меня пересохло во рту, застучало сердце, я не могла оторвать от него глаз. Конечно, это он. Это он, его снимают в кино, сейчас, наверное, где-то есть скрытая камера… снимают, как я стою и смотрю на него… Ну и пусть. Я потрясла головой, надеясь, что ко мне вернется способность говорить.

– Да, – с трудом ответила я, слыша свой собственный голос как будто издалека.

Может быть, сразу сказать, что я люблю его, и всё остальное сразу станет ненужным? Всё сразу станет понятным? И я уйду с ним, и буду жить вместе с ним. Ведь так бывает, наверное… В той странной пустой квартире… Какая разница, сколько человеку лет? Почему мне только четырнадцать? Как сделать так, чтобы побыстрее стало хотя бы шестнадцать?

– Сколько у тебя уроков? Я приду.

– Шесть, – ответила я, понимая, что я не смогу дождаться конца шестого урока, что я никуда не хочу сейчас идти, я хочу быть с ним.

– Хорошо. – Он поцеловал меня в щеку, быстро оглянувшись. – Мама увидит, что скажет?

– Мама дома, – ответила я, чувствуя, как сердце, тяжелое и горячее, изо всех сил колотится в груди. И еще чувствуя, как телефон в кармане бурчит и бурчит. Это как раз мама наконец поняла, что я убежала. Надеюсь, она поищет мою школьную сумку, увидит, что ее нет, и успокоится – все-таки я в школу убежала, учиться.

– Скоро я покупаю мотороллер, ты будешь ехать со мной. – Лелуш улыбнулся. Когда он улыбается, всё вокруг как будто становится светлее, и я тоже невольно улыбаюсь вместе с ним. – Всегда будешь со мной. Да?

– Да.

Да, да, конечно! Я хотела бы прыгать до неба и кричать на всю улицу «Да!», но я произнесла это еле слышно и на всякий случай еще кивнула, потому что он мог не понять, что я сказала. Я умею громко говорить, громко петь и громко кричать. Или умела – в той, другой жизни, когда я не должна была носить чудовищный, безобразный ботинок. И в той жизни, где я еще не знала его. В той жизни не было самого плохого и самого прекрасного. И я больше не жалею о той жизни.

Я добрела до школы к началу первой перемены. Жаль, что моя школа так близко. Может, вообще не ходить, погулять, походить по торговому центру, написать Лелушу сообщение, что я уже свободна? Ну нет. Если мама как-то узнает, что я до школы не дошла (на самом деле возьмет и позвонит классной), ничего хорошего из этого не выйдет. А так – получу тройку по алгебре, тройку по географии – у мамы будет о чем поговорить вечером. Тройки ведь может получать только Вова. Мама так и говорит: «Тройка – Вовина оценка, а ты должна учиться хорошо. Пятерки пусть для этих… там… а тебе нужна твердая четверка! Четверка – это «хорошо»! Какие еще тройки?»

Почему? Чем я лучше или хуже Вовы? Может быть, потому, что Вову чуть не выгнали из его университета на первом курсе, когда он получил на первой сессии все двойки. И он с огромным трудом по два раза пересдавал каждый экзамен. И каждый раз ему говорили: «Всё! Ты отчислен!» Пугали. Поэтому мама радуется его тройкам и боится, что его выгонят, заберут в армию и потом он останется без высшего образования, которое дает надежду на приличную работу – некоторым. Но Вова учится на «пла́тке», но оттуда тоже иногда выгоняют – тех, кто совсем не хочет учиться, как наш Вова, например, потому что он вообще ничего не хочет.

Однажды я слышала, как папа говорил маме:

– Пусть попробует поработать хотя бы фасовщиком в магазине! Может быть, после этого ему интереснее станет учиться!

А Вова, тоже слышавший этот разговор родителей, которые скорей всего вовсе не хотели, чтобы мы их слышали, вышел из нашей комнаты и заявил:

– Я скоро уезжаю в Гвинею-Бисау!

– Зачем? – удивилась мама. – Вас посылают на практику?

– Не… Дело там открою. Есть кое-какие планы…

Мама всплеснула руками, крикнула «Вот еще!», сильно пихнула папу и бросила в Вову большого диванного мишку. На этом разговоры о фасовщиках закончились.

На самом деле Вова учится в очень плохом университете, где преподаватели могут спокойно прогулять занятие, обругать студентов матом или всю пару неспешно рассказывать о своей рыбалке или коте, которого надо кастрировать, но жалко.

Сейчас, когда Вова, как и многие, учится почти всё время дома онлайн, я слышу, что происходит у него на парах. Некоторые его однокурсники еле-еле говорят, еще хуже, чем наши мальчики. Ничего не могут сказать, ни одного предложения до конца. Здание его университета находится на самом краю Москвы, куда Вове добираться от дома полтора часа, и он очень рад, что теперь ездить не нужно. После эпидемии их так и оставили дома. Кто-то из преподавателей приезжает, но в основном все сидят по домам. Тем более что там работает один туалет на всё здание, куда ходят и девочки, и мальчики, и все преподаватели. В остальных туалетах разруха, и студенты любят снимать оттуда «истории» – быстрые репортажи о себе для своих друзей и для всего мира, если найдется кто-то в мире, кому будет это интересно.

У Вовы есть несколько иностранных подписчиков, которые ставят ему лайки и подписывают комментарии по-английски и по-испански. Один из этих комментаторов, правда, оказался девочкой из его группы, которая сделала поддельный аккаунт от лица бельгийского студента, со всеми общалась на плохом русском и выдала себя совершенно случайно.

Здание Вовиного университета раньше было учебным центром какого-то военного института, и во дворе остались спортивные снаряды – лесенки, брусья. Из-за них Вова туда иногда ездит, чтобы фотографироваться на разных «качалках». Хотя у нас на бульваре сделали новые снаряды. Но там – старинные, облезлые, как выражается мама, – атмосферные. Ей очень нравятся Вовины фотографии на тех качалках. Она даже поставила себе на аватарку фотографию, где Вова подтянулся и застыл. На фотографии не видно, что Вова просто стоит на огромной старой деревянной катушке, зачем-то оставленной на площадке, и держится за брусья. Наверное, мама любит вот такого Вову – сильного и энергичного. Ей кажется, что он на самом деле такой, только немного ленится всегда быть в форме. Поэтому мама платит за Вовину учебу, лишь бы он хоть изредка учился.

Я вошла в школу в перемену, но в неудачный момент.

– Кулебина! – Таисья выросла передо мной горой, которую не обойти. Для того чтобы обойти такую гору, нужно быть не просто умным, а еще и смелым. А это, как известно, не про меня.

Я подняла глаза. Красивые черно-желтые серьги в форме переплетающихся змеек колыхались в своем ритме. А Таисья застыла. Но смотрела не на меня, а куда-то вдаль. Я осторожно сделала шаг вбок, но Таисья, по-прежнему глядя далеко и высоко, цепко взяла меня за плечо, так, что вырваться не было никакой силы. Да я и не стала вырываться. Я же покорная, трусливая овца.

Прекрасное настроение как-то быстро прошло. Из столовой невыносимо пахло жареной рыбой и щами, в гардеробе дополнительно воняло, как положено, носками, ботинками, духами, дезодорантами, гарью электронных сигарет. Таисья, зачем-то продолжая меня удерживать, громко разговаривала по телефону с мамой какой-то Оли, которая не умеет держать в руках ручку и криво рисует линии на контурных картах, рассчитывая на то, что учитель географии равнодушный и безответственный. А учитель географии ответственный и любит всех детей без исключения…

Мне стало как-то всё равно. И очень душно. Перед глазами поплыли зеленые огоньки, странно сдавило затылок, и ноги стали ватными. Таисья сильно накренилась вбок, и потом всё вообще пропало.

Я открыла глаза и не поняла, где я нахожусь, пока надо мной не склонилось лицо человека, которого я меньше всего хотела бы видеть – нашего фельдшера.

– Ну-с, – сказал он. – И что это значит? Что случилось?

Я молчала, потому что сама не знала, что случилось.

– А если укол сделать? Говорить будешь? Дурака валяла или как?

Он пододвинул к себе столик на колесиках и стал медленно выбирать какой-то инструмент, клацая и бренча щипцами, пинцетами, шприцами. Я закрыла глаза. Ну вот. Зачем я пришла в эту школу сегодня? Прошла бы мимо. Шла бы за Лелушем, куда он, туда и я, даже не зная, куда я иду…

– Э-э-э! – Фельдшер изо всей силы шлепнул меня по щеке. – Ты это, давай тут мне не надо!

Дверь открылась, и в кабинет вошли еще два врача, в синей форме, масках, с оранжевыми чемоданчиками.

Минут пять они выясняли у фельдшера, у меня и у Таисьи, которая тоже вошла вслед за ними, почему именно я упала и что было до того, мерили мне пульс, давление, делали быструю кардиограмму, щупали живот, смотрели горло, уши, оттягивали нижнее веко, просили надуть щеки и быстро выпустить воздух, поднять руку, ногу, проследить за ручкой, которой один из них водил туда-сюда, сказать, где я живу и как зовут обоих моих родителей, если они у меня есть.

Потом один врач вполоборота сказал:

– Выйдите все на минутку.

Поскольку Таисья посмотрела на фельдшера, а он на нее, и оба остались стоять, то второй врач открыл дверь и показал им на выход. Таисья неожиданно дружелюбно замахала рукой: «Да-да!» – и выплыла из кабинета.

А фельдшер медленно обошел кабинет, взял несколько предметов, в том числе зачем-то большой шприц, и только тогда тоже вышел в коридор.

– Беременна? – с ходу спросил врач, когда дверь закрылась.

Я даже не поняла, кого он спрашивает.

– Я говорю – не беременна часом? – Он неожиданно погладил меня по лбу и чуть спустил маску. Такой симпатичный взрослый человек, совсем не похож на врача…

Я помотала головой.

– Точно?

Я кивнула.

– А лет сколько?

Пока я думала, что сказать, второй спросил:

– Говорить умеешь?

Я опять кивнула и ответила:

– Пятнадцать. Почти.

– А что с ногой? – спросил симпатичный. – Удлиняешь?

Я кивнула.

Второй врач слегка толкнул первого, и я поняла, что главный – второй, а симпатичный, наверное, – медбрат.

– Разновысокость… это бывает… Болела в детстве полиомиелитом?

Я помотала головой. Я знаю, врач в больнице, куда мы ездили на консультацию, тоже спрашивал маму об этом.

– Ладно. В общем, с тобой всё в порядке. Больше гуляй на свежем воздухе, если такое повторится, надо сделать МРТ. Поняла? МРТ. Магнитно-резонансная томография. Скажешь родителям. С кем живешь? Мама-папа? Вместе живут?

Я два раза кивнула.

– Тебе трудно говорить? Или ты всегда такая?

– Всегда.

Я не хотела говорить, что раньше я была другая. Какая им разница? Раньше вообще всё было по-другому.

Врачи ушли, тут же просочился фельдшер, наверняка хотел еще что-то у меня проверить или все-таки сделать укол, но я подхватила рюкзак и выбежала в коридор. Издалека я увидела Таисью и повернула в другую сторону. Кажется, у меня сегодня нет географии, я перепутала. Зато есть ОБЖ. Главное, чтобы Константин Игоревич не стал сейчас на мне показывать, что делать, если твой товарищ грохнулся в обморок. Обычно, когда происходит что-то подобное, на ОБЖ мы отрабатываем навыки скорой помощи пострадавшему. У нас есть даже макет человека, мы зовем его Антошка, которому старшеклассники делают массаж сердца, искусственное дыхание и накладывают шины. А мы пока только учились перебинтовывать пальцы. Но наши мальчики очень глупые, портят Антошку, потихоньку сделали ему неприличную татушку несмываемым маркером. Поэтому мы пока отрабатываем навыки первой помощи пострадавшему друг на друге.

Я пошла в кабинет ОБЖ по самому большому кругу, чувствуя, как у меня почему-то болит поясница и ноет затылок – может быть, я треснулась при падении? Вообще-то врачи сказали, что со мной всё в порядке, почему тогда у меня всё так болит?

По дороге я встретила всех, кого не надо было встречать – Нору Иванян, которая тут же большими шагами заспешила ко мне, так что мне пришлось юркнуть в чужой кабинет вместе с толпой старшеклассников и наблюдать, как Нора растерянно оглядывается, не понимая, куда я подевалась; нашу новую классную, которая очень внимательно на меня посмотрела, и я поняла, что скорей всего мама все-таки позвонила ей; Вовину бывшую девушку, одиннадцатиклассницу, которая, заметив меня, тут же стала неестественно хохотать и громко рассказывать про своего парня.

Вова бросил ее еще в прошлом году, и с тех пор она страдает и постоянно ставит истории на своей страничке, которые должны убедить Вову в том, что она его забыла и одновременно помнит, что она несчастная и плачет каждый день, и одновременно счастливая и у нее новая любовь, что она его когда-нибудь простит, потому что она умеет прощать и «принимать», и не простит никогда, потому что «такое не прощают». Но Вова плюет на это, потому что с тех пор у него было уже две девушки, и он обеих быстро бросил. Они вешаются ему на шею, и ему становится скучно. Даже странно, за что девушки любят Вову.

Когда я вышла наконец из чужого кабинета, я врезалась в тугой живот, крепко обтянутый черным платьем с большими желтыми пуговицами. Прямо в одну такую пуговицу я впечаталась лбом. Я маленького роста для своих четырнадцати лет. Поэтому я играла десятилетнюю Герду. И поэтому я впечатываюсь лбом в живот Таисьи.

– Оклемалась? – ласково спросила Таисья и подняла мое лицо обеими руками.

Руки у нее пахли, как папина мазь от боли в пояснице. Если папа слишком долго лежит в кресле, уложив ноги на подлокотник, и смотрит телевизор, свернув шею набок, у него начинает болеть шея и спина. И мама мажет ему спину красной жирной индийской мазью, помогающей от всего – так написано на коробочке. Кроме папиной поясницы. От этой мази запах распространяется по всей квартире, и я потом не могу нормально есть, потому что вся еда пахнет чем-то приятным, но совершенно несъедобным, как ароматическая свечка или дачный лосьон от комаров, слепней и мошек.

– Ну? – Таисья смотрела на меня с тревогой, медленно наклоняясь ко мне, так что я успела рассмотреть, как аккуратно у нее накрашены нижнее и верхнее веки двумя разными карандашами – черным и зеленым, а между двух линий еще растушеваны серебристые и фиолетовые тени. Вот почему у нее такие удивительные глаза, немножко инопланетные!

– Да, – быстро кивнула я.

– Хорошо! У тебя какой урок?

– ОБЖ. Кажется…

– Кулебина!!! Что такое «кажется»? Соберись! Ты же звезда! Ну? Проводить тебя? – Не дожидаясь ответа, Таисья тормознула летящих мимо Сомова с Плужиным. – С-с-стоять!!!

Сомов пролетел дальше, а Плужин остановился.

– Берешь Кулебину за руку и идешь с ней… – Таисья слегка дернула Плужина, попытавшегося освободиться от ее руки, – …ссссспокойненько на ОБЖ. Ес итыз?

– Итыз, – притворно вздохнул Плужин, незаметно ущипнув меня свободной рукой за ногу.

Я должна была взвизгнуть, Таисья – взвиться, а Плужин – сбежать вслед за Сомовым. Зачем? Потому что смешно. Но я промолчала. А Таисья отобрала у меня мой рюкзак и повесила его на Плужина.

– Зайду через пять минут! – пригрозила она. – Если что – два балла за тест, который ты всё равно напишешь очень плохо.

– Почему? А если я напишу омбудсмену? – пытался возмутиться Плужин, но Таисья слегка подпихнула его вперед и мягко направила меня вслед за ним.

– Можно я рюкзак свой сама понесу? – спросила я, но, вероятно, так тихо, что Таисья не услышала.

Ну, всё. С рюкзаком можно проститься. Сначала они его вытряхнут, посмотрят, что там у меня, проржутся, хотя ржать совершенно не над чем, и только потом, возможно, отдадут его мне.

Но они не знают одной очень важной вещи – я теперь не одна. И я теперь другая. У меня есть любимый человек. Он так смотрел сегодня на меня! Столько было в этом взгляде… Скоро он купит мотороллер, и мы поедем с ним куда-нибудь далеко-далеко, где нет всех этих людей. Ну и что, что у меня проблемы с ногой. Зато у меня есть то, чего нет у них. Я теперь взрослая. И я не боюсь Плужина.

Я догнала его и резко сдернула с его плеча свой рюкзак. От неожиданности он даже не сопротивлялся, только выругался. Попытался толкнуть меня, но я удержалась на ногах. Все-таки в моем ботинке есть свой смысл. Он такой тяжелый, что приковывает меня к земле. И не так-то просто меня толкнуть.

Плужин повернулся ко мне, явно с намерением что-то плохое сказать или сделать, уже занес руку, но я увернулась и юркнула между двух высоких старшеклассников, которые сами поймали Плужина и стали его перебрасывать, считая по-китайски. У нас это стало модным в школе, с тех пор, как к нам приходил китайский тренер. Нас согнали в зал, никто не хотел идти, сначала все орали и смеялись, но когда он встал на сцене на одну руку и стоял, весело считая «и, ар, сан, сы, ву…», что значит по-китайски «раз, два, три, четыре, пять…», и так до ста шестидесяти семи, а потом встал на другую руку и стал еще каким-то непонятным образом передвигаться по сцене, все замолчали. После этого тренер, которому на вид было лет сорок, сказал, что ему семьдесят три года, он приехал в Россию с программой, название которой я не запомнила, и набирает учеников, которых научит ходить на руках, прыгать через голову, бегать по стенам, лечить себя без лекарств, покажет упражнения для силы и стойкости, которым пять тысяч лет (как перевел переводчик, приехавший с ним).

На занятия к нему записались всего две девочки из десятого класса, поэтому он больше к нам в школу не пришел, но с тех пор стало очень модным считать по-китайски в любой смешной ситуации.

Я слышала, как визжал Плужин, явно привлекая внимания Таисьи, которая виднелась вдалеке и могла поспешить ему на помощь, но – не поспешила. А я дождалась звонка и вошла в класс, когда все уже сели и Нора Иванян не могла громко выражать мне сочувствие. Но это было ошибкой. Лучше бы она сопела, смотрела большими грустными глазами и протягивала мне кусочек чурчхелы или мандариновую дольку. Потому что Константин Игоревич, увидев меня, сказал:

– Опа! Ну вот и она, собственно! Начнем! Останься у доски, мы будем оказывать тебе неотложную помощь! Пацаны, от Антошки – о-то-шли, раз-два! Кулебина, тормози!

Я на секунду замерла. А потом молча прошла на свое место. Сняла жвачку, прилепленную на сиденье стула, и также молча прилепила ее на спинку стула Плужина. Я ведь видела, что это он прилепил ее, когда внесся в кабинет передо мной уже после звонка.

– Не по-о-онял… – протянул Константин Игоревич. – Кулебина?

Я заставила себя поднять на него глаза. И молча выдержать его взгляд.

– Ну и ладно! – весело ответил он. На самом деле он не злой учитель и иногда понимает многие вещи без длинных объяснений. – Зоечка, давай-ка мы на тебе потренируемся!

Зоечка, тонкая, высокая, с большой настоящей грудью, с аккуратно накрученными светлыми волосами, кокетничая и надувая губы, прошла вперед. И началось веселье, потому что мальчики рвались потрогать Зоечку, подложить ей под голову подушку, а потом вынуть ее из-под головы и подложить под ноги, померить давление и пульс, проверить, хорошо слышит ли их Зоечка и может ли им членораздельно ответить, тем более что она обычно долго думает, прежде чем что-то сказать. Все снимали это на телефоны с разных углов, Константин Игоревич гнал всех на место, но он отгонял одних, а остальные набегали с другой стороны. Поэтому урок прошел весело, шумно и совершенно незаметно.

За две минуты до звонка Константин Игоревич поставил почти всем пятерки, мне и Плужину – четыре, Сомову – три. И все, продолжая дико смеяться и орать, вывалились в коридор, я смогла улизнуть вместе со всеми и раствориться в толпе других классов.

За день ко мне еще пару раз пытались привязаться Сомов с Плужиным, потом пошли на риск – блокировали меня у мужского туалета, намереваясь втолкнуть туда, так иногда мальчики делают, и девочки, визжа, вырываются обратно, но неожиданно какие-то старшеклассники дали им в лоб и выругали таким матом, что даже Сомов на секунду открыл рот и не нашелся, что ответить. Да и что ответишь человеку, который на две головы выше тебя, ходит в школу в шикарном костюме или нарочито рваных джинсах, не обращая внимания на Таисью, ругается матом, как вор в законе, и вообще уже похож на взрослого, хотя бы внешне, а ты не китайский тренер, который может, весело улыбаясь, простоять на одной руке пять минут?

Я была благодарна тем старшеклассникам. Но я чувствовала себя очень странно. Я больше не боялась Сомова с Плужиным. Что-то изменилось во мне. Что-то главное.

На остальных уроках я и была, и не была. Что-то писала, даже отвечала, сделала тест по алгебре, легко, сдала его первой… Но при этом я была в другом месте, где есть он и я. Я хотела только одного – побыстрее оказаться рядом с ним.

Я вышла из школы, чуть замешкавшись в раздевалке, потому что никак не могла найти свой шарф, пока не увидела, что им обвязана решетка, отделяющая вешалки от коридора. Пока я развязывала десять или двенадцать узлов, которые кто-то добрый, не ленясь, завязал, ко мне подошла Нора Иванян и все-таки дала мне яблоко и несколько маленьких мишек-мармеладок. Она, наверное, долго держала их в руке, поэтому разноцветные мишки прилипли к яблоку. Нора шумно вздохнула и сказала:

– Я тебе напишу.

– Хорошо, – кивнула я, пытаясь сообразить, куда же мне деть липкое яблоко с мишками, не придумала и осторожно положила его на подоконник.

Мне не хотелось, чтобы Нора выходила вместе со мной – понятно почему. И я, одевшись и дойдя до двери с Норой, сказала: «Пока! Напиши!» – и бегом вернулась мимо удивленной охранницы, пробежала в куртке к лестнице. Я очень надеялась, что Нора не будет меня ждать.

Когда я вышла одна из школы, у ограды стоял велосипед. И рядом Лелуш. Он заметил меня не сразу. А Нора Иванян и Сомов с Плужиным, которые тоже почему-то не ушли, а крутились во дворе, – сразу. И с разных сторон они пошли ко мне. А я быстро, как только могла, побежала к Лелушу.

Он взял мою сумку, повесил себе на плечо – его желтая сумка была прикреплена на велосипед, крепко ухватил меня за руку, другой рукой повел велосипед, и мы пошли прочь. Я слышала, как что-то проулюлюкали мальчики, но мне было совершенно всё равно. Что подумала Нора, я не знаю.

Мы шли по дворам, у него тренькал и тренькал телефон, но он не вынимал его из кармана, а просто держал меня за руку, улыбался, ничего не говоря. Я чувствовала тепло его руки, видела его улыбку, смотрела на него, и ничего больше не хотела. Только чтобы не заканчивалась эта минута, чтобы он не отвечал по телефону, чтобы ничего не спрашивал и не говорил.

Глава седьмая

– Я что, приехала в Москву, чтобы полы мыть? И чтоб на меня гавкали?

Я услышала, что тетя Ира, сказав это, то ли засмеялась, то ли громко расплакалась. Поскольку мама в ответ сказала: «Крокодиловы слезы!», я поняла, что расплакалась, и сейчас она будет долго плакать, как было уже несколько раз, а потом пойдет за вином. Тетя Ира не настоящая пьяница, она пьет только с горя, она сама так говорит, а настоящие алкоголики пьют, потому что уже не могут не пить, у них больные клетки, они требуют алкоголя. А у тети Иры болит душа.

Мне нужно было дождаться, пока они уйдут с кухни, потому что там на батарее сушилась моя шапка. И постараться как можно незаметнее улизнуть. Иначе мама будет задавать много неудобных и неприятных вопросов, наставлять, брать с меня слово и вообще смотреть с подозрением и недоверием. Раньше мне просто было обидно, потому что я ничего особенно не скрывала. А теперь я не хочу, чтобы мама что-то поняла или заметила. Например, что я самый счастливый человек на земле. Или что у меня немного распухли губы, потому что вчера мы целовались целый вечер, и мне это не надоело. Или что у меня появился новый телефон. Старый я выкладываю на видное место, и на него можно по-прежнему мне звонить. Но у меня теперь есть возможность каждую секунду быть на связи со всем миром, а главное, – с ним, потому что он подарил мне смартфон, в котором есть Интернет, а значит – есть связь с ним. Я завела себе тайную страницу ВК, где у меня есть только один друг – Лелуш Тинь. И никто, даже Вова, не может зайти на эту страницу и посмотреть, что я пишу и что он мне отвечает. И я не знаю, что для меня важнее – видеть его каждый день или иметь возможность отвечать ему в любую минуту.

Я знаю теперь точно, что его по-настоящему зовут не Лелуш, у него очень красивое и необычное имя, которое означает на его языке «храбрый». Но мне нравится так его называть, я привыкла, и даже он сам говорит, что теперь это его еще одно имя, тайное, которое знаю одна я. Имя нежное и быстрое, как он сам. Ле-луш…

Я по-прежнему о нем почти ничего не знаю. Знаю только, что его маму зовут Оуюннавч (это невозможно произнести и тем более запомнить, но я записала и, конечно, запомнила) и что она живет не в Москве, потому что однажды он сказал, что должен послать ей посылку. И тогда я спросила, как ее зовут. Чем занимается его отец, я тоже не знаю, хотела спросить, но не решилась, потому что вижу, что сам он не заводит разговоры о родителях совсем. Еще я теперь знаю, что шрам, который идет у него по всей спине, – с самого детства. Он очень рано научился ездить на лошади, в пять лет. И однажды лошадь его сбросила, а он зацепился ногой о какой-то ремень, он нарисовал мне лошадь и ремень, и себя, как он упал, потому что объяснить не мог. И лошадь еще долго тащила его по земле, и об острые камни он так сильно распорол спину. Рана давно не болит, но шрам не прошел.

Мне так нравится с ним обо всем говорить… О чем мы с ним говорим? О том, что зима в Москве длиннее, чем лето, о том, что жизнь несправедлива, что судьба выбирает не самых умных, сильных и хороших, о том, что небо очень красивое, и в него можно смотреть долго-долго, наблюдая, как плывут облака, для которых нет границ и стран. Ведь это облако, в котором мы только что нашли нас самих, крепко обнявшихся, возможно, прилетело из далекой-далекой страны, где всегда лето, где полгода не надо сушить мгновенно промокающие и пропитывающиеся солью сапоги, где поют огромные разноцветные птицы и с деревьев свисают сочные сладкие плоды – съел одно манго, сел в тени большого дерева, слушаешь птиц, смотришь на океан и на любимого человека, и тебе больше в жизни вообще ничего не надо.

– Кристина!!!

Наверное, мама давно меня звала, а я задумалась, натирая плохо просохший ботинок – тот самый, мой потрясающий, самый огромный в мире ботинок – специальной мазью от соли. На самом деле это мазь от укусов слепней, но папа прочитал, что это самое уникальное средство от городской соли. Попробовать решили на моем ботинке, потому что, как сказала мама, если уж кому нужна защита, так это ребенку-инвалиду, то есть мне. Я молчу и ничего не говорю. Я могла бы ответить своей маме и на «ребенка» и на «инвалида», но я еще немного подожду.

Я подняла на нее глаза.

– Не слышишь? Ты где витаешь? Я спрашиваю, ты подготовилась к исповеди? Ты такая странная стала. Всё время о чем-то думаешь. Я права?

Я покачала головой.

– Мы на исповедь идем. Я вот подготовилась. Ничего не ела. А ты? Ты ведь не успела на кухне ничего схватить?

Я успела выпить вчерашний недопитый чай, почему-то отдававший лекарствами – думаю, тетя Ира запивала им сердечные капли, которые она пьет после того, как ругается с мамой, а ругаются они постоянно. И еще я хотела незаметно съесть бутерброд с вареной свининой, явно приготовленный для Вовы, который пока спит и будет спать, сколько хочет, потому что на онлайн-пары можно даже не подключаться, но мне не понравился ни вид, ни запах свинины, и я не стала. Поэтому я честно ответила маме:

– Не успела.

– Вот и ладненько! Вот и молодец! Кристюша вообще у меня такая хорошая девочка, несчастная, хорошая, а хороших и несчастных Бог всех любит и награждает… – Мама, приговаривая, искала что-то, хмурилась и оглядывалась. – Так, а где здесь была тысяча рублей? Я только что вроде видела… Ирка! Ну-ка, показывай карманы!

Я обратила внимание, что мама стала разговаривать с тетей Ирой, как со своим третьим ребенком, а тетя Ира – отвечать ей, как ребенок. Вот и сейчас она сказала: «Не-а!» и показала язык и еще вдобавок фигу. А мама ударила с размаху по этой фиге. Тогда тетя Ира достала из кармана тысячу рублей и сказала:

– Ну и пожалуйста! Я думала, это моя тыща.

– Откуда у тебя тыща? Если ты с первого дня у меня деньги клянчишь! – вздохнула мама. – И вообще, знаешь, я из-за тебя в три раза больше теперь грешу.

– Так ты же каяться идешь! – засмеялась тетя Ира. – Греши и кайся! Вот как тебе хорошо!

– Ага. Не за всё Бог сразу прощает.

– За меня сразу простит! – уверенно объявила тетя Ира.

– Это почему еще? – прищурилась мама.

– Я безвинно пострадала.

– От кого? – усмехнулась мама. – Ой, Ирка, как ты меня отвлекаешь… Дай с мыслями собраться… А ты спи! – бросила она папе, который вертелся-вертелся на диване и все-таки открыл глаза и даже сел. – Тебе еще часа два можно спать. У тебя сегодня выходной.

– Ага… А вы куда? – сонно спросил папа, подбивая себе подушку поудобнее и укладываясь обратно. – В гости к Богу?

– Тьфу на тебя! – засмеялась мама. – Давай, Кристинка, побежали! Ты ж медленно теперь ходишь, надо успеть до литургии, нас как немощных батюшка примет пораньше. Хочу потом постоять на службе, уже спокойно, с грехами отпущенными. Тетрадку свою покажи, что записала, какие грехи? Где тетрадка?

Я знала, что давным-давно ничего в эту тетрадку, где должна записывать все свои грехи по группам, не писала. Но если сказать это маме, она заведется. Потому что это моя обязанность. Я сходила в комнату, вернулась обратно.

– Она, кажется, завалилась за Вовино кресло.

– Мммм… ну ладно, пусть спит, а то он вчера что-то так долго не спал… думку думал, наверное… – Мама засмеялась. Мама так сильно любит Вову! Причем какого-то другого, придуманного Вову, который лежит по ночам, смотрит в окно и думает «думку».

Я никогда не скажу маме, что́ Вова смотрит по ночам, когда не играет, и не потому, что мне жалко маму. Я, кстати, не знаю, сильно ли расстроится мама. Просто мы с Вовой друг друга не сдаем никогда. Он знает, что я не расскажу родителям его тайны, те, о которых случайно узнаю, а я уверена, что он не сдаст меня. Хотя он, конечно, самого важного обо мне сейчас не знает. И не узнает никогда.

– Ирка! – Мама обернулась в дверях на тетю Иру, которая, думая, что мы уже ушли, спустила пижамные штаны и озабоченно ковыряла воспалившуюся татушку на бедре, извернувшись назад и пытаясь рассмотреть ее. Мы с мамой видели это в зеркале. Я засмеялась, мама рассерженно фыркнула. – Слушай меня внимательно: если к моему приходу с работы ты не найдешь себе временную работу, хоть кем, хоть курьером, хоть фасовщицей, я холодильник закрою на замок и ключ спрячу. Я уже замок купила, Саша приделает его. Ясно?

– Угу… – Тетя Ира явно успела разобраться в мамином характере, вспыльчивом и добром. И нисколько ее не боялась. – Да ты не волнуйся! Я на вермишели и сухарях проживу! Я, знаешь, когда Лёха-то все деньги у меня стырил, так три дня ничего не ела. А потом одной перловкой неделю питалась. Да-да! И ни грамма даже не похудела! Не веришь?

Мама, сжав губы, хлопнула дверью. Конечно, ей ведь надо всех простить перед исповедью. А не злиться на тетю Иру. Всех простить, за всё вообще, собрать все свои грехи, ни в коем случае не обвинять в этих грехах другого человека или обстоятельства, только самого себя. И идти на исповедь. Это я наизусть давно выучила. Как и тот реестр грехов, куда надо умудриться вписать какой-нибудь свой грешок или огромный грех. Восемь пунктов, которым должны соответствовать твои грешные мысли или действия.

– Давай начинай. Покажем им, как надо готовиться к исповеди!

Я знаю этих маминых «их», в сравнении с которыми мы просто праведники или даже ангелы. Потому что «они» не знают ничего – ни как правильно кланяться, ни как обращаться к батюшке, не отличают священников от церковных служек и уж тем более не умеют правильно сгруппировать свои грехи. А мы умеем. Мама и я.

Я взглянула на маму сбоку. Интересно, когда она была молодой, и еще не было меня и Вовы, и она не ходила в церковь и не была такой правильной и так отлично не разбиралась во всем церковном распорядке жизни, она так же любила папу, как я Лелуша? Так же не могла без него жить, так же весь день вспоминала, как он ее целует, так же ждала встречи и… Почему-то от этих мыслей у меня испортилось настроение. Неприятно думать о родителях в таком качестве. Неприятно и стыдно. Мысли удалось остановить, но настроение не вернулось. Может быть, потому что мама теребила меня, заставляя группировать мои греховные дела и помыслы по пунктам.

– Так, давай, что так долго думать? Сказать за тебя, что ли?

– Не надо.

– Тогда начинай. Чревоугодие. Ела тайком скоромное?

Я ела – откусывала у Норы Иванян бутерброд с колбасой, ела вместе с Лелушем вяленую баранину и холодные манты и еще быстро доела Вовино вареное яйцо, которое он терпеть не может, но мама варит ему каждый день, потому что Вова лысеет (так кажется маме), а в яйце – какой-то витамин для лысеющих мужчин.

Но говорить маме я этого не стала, потому что я знаю, что наесться скоромного в пост – это самый главный грех для мамы, и она мне давно объяснила почему. Потому что от тщеславия или ярости удержаться труднее, ведь плохие слова и крик – внутри нас. А яйцо с майонезом или баранина – снаружи. И можно просто сжать зубы и не есть. А я – ела. И еще мечтала о еде, а это то же самое, что съесть. Поэтому я согрешила вдвойне. И это удивительное свойство церковных правил и очень обидное, раньше не дававшее мне покоя. Я не понимала, почему, если я только мечтала, но не съела, причем удержалась сама, никто меня по рукам не бил и холодильник не запирал от меня – я так же грешна, как если бы я с удовольствием съела нежную розовую ветчину, мягкую вареную телятину, пышный омлет с сыром, хотя бы стакан густого кефира или кусочек сыра. А сейчас понимаю, что лучше просто ничего не говорить, особенно моей маме. Съела и съела. Бог, скорей всего, простит. А вот мама – нет.

– Ела? – с тревогой повторила мама.

Я помотала головой.

– Ладно. И что, даже в школе ничего не подтаскивала? И из холодильника тоже?

– Нет.

– Молодец, Кристинка. Я вижу, ты бледная, но потерпи, надо терпеть. Мы ж ближе к Богу становимся.

Как-то я спросила маму, почему тогда грешники первыми попадают в рай. Но я была тогда маленькая и глупая. И верила в рай. Мама долго объясняла мне, что для Бога гораздо ценнее грешник, который раскаялся, чем праведник, который никогда не грешил, особенно тот праведник, который и праведником-то никогда не был, просто считался им. Я ничего не поняла и больше не переспрашивала. Но теперь смотрю на людей, которые врут, безобразничают, воруют, лучше всех живут, потому что всё украли, удавили своих конкурентов, и понимаю, что стоит им в конце жизни вдруг понять: «Ой, зря я всё это делал! Не надо было! Я был такой плохой!» – и он попадет в рай, вместе с теми, кого он грабил и убивал. Или вместо них. Ведь в раю тоже места всем не хватит.

Получается, что мой папа, который не ворует и никого не убивает, в рай не попадет, потому что он не постится и не молится. А бандит, который наворовал столько, что смог построить роскошный храм с огромными золочеными куполами, будет вечно отдыхать в раю, и Бог простит его за этот храм?

– Следующее пропускаем, грехи блудные нам еще рано…

Я осторожно посмотрела на маму. Интересно, она записала бы в блудные грехи мою любовь? Это самое большое, что есть у меня сегодня. И что вообще когда-то было и будет. Потому что я не знаю, смогу ли я кого-нибудь любить больше, чем его. Или нет. Знаю, что не смогу, потому что больше любви не бывает. Потому что он везде – я слышу его голос, чувствую его запах, скучаю о нем каждую секунду, и когда он рядом, время то останавливается, то летит, меняя свое качество. Вот у нас впереди три часа, и они пролетели, как минута. И надо прощаться – всегда неизвестно насколько.

– Дальше пошли. Сребролюбие пропускаем… Гнев! Да, гнев. – Мама как будто удивленно прислушалась к этому слову. – Гнев… Вот я – много гневалась на этой неделе? Хм… Ну да… А из-за кого? Из-за Ирки! И еще из-за тебя. А можно других обвинять в наших грехах?

– Нет.

– Нельзя. А кто виноват-то на самом деле?! Ирка и виновата!!! – Мама прибавила шагу и несколько раз дернула меня за руку. – Иди быстрее, если можешь! Совсем уже ползем… А ты гневалась?

Я пожала плечами.

– Назвала ублюдком Сомова.

– Зачем? Что он тебе сделал? Как ты могла? Ну вот! Я так и знала!

Мама стала так отчаиваться, что я даже пожалела, что обмолвилась.

– Мам, я только в мыслях…

– В мыслях – это самое плохое, ты не понимаешь? Все наши грехи в мыслях! Ладно, следующий! Душевредная печаль. Печалилась о своей немощи и хворобе?

Если бы мама сказала по-обычному – расстраивалась ли я о болезни и о том, что я теперь не могу выступать на сцене и вообще много чего не могу, я бы честно ответила «да». А так я помотала головой, просто назло маме.

– То-очно? – Мама недоверчиво посмотрела. – Не печалилась из-за своего уродства?

– Нет.

– Вот и молодец, Кристинка! – Мама обняла меня, и я почувствовала мамин запах, такой родной и привычный. Интересно, мама рассказывает отцу Василию о том, что она иногда курит? Или это не грех? К какому разряду грехов это относится, и почему я сразу подумала, что это грех? Папа недавно подсмеивался над ней и спрашивал, что скажет маме Бог, если узнает, что она курит. Хотя Бог и так всё знает…

Мама тем временем увлеченно продолжила:

– Потому что мы – что? Мы должны благодарить Бога за все, что с нами случилось. Вот не случись этой болезни… ты бы… – Мама задумалась.

А я вдруг с некоторым ужасом поняла – ведь я могла бы не встретить Лелуша, если бы всего этого не было. У меня не было бы моего ботинка, я бы поспешила в школу после утренней службы, не прогуляла бы школу, не нашла бы телефон Лелуша, который он обронил у нашего подъезда. Я не попала бы в ту точку, в то время. Значит – мама права? И это всё – подарки от Бога, а вовсе не мои беды?

– Так, дальше. Малодушничала? Ты, кстати, можешь мне и не говорить. Просто я хочу тебе помочь. Ты же должна всё правильно рассказать батюшке, а то он мне скажет: «Ну что же ты, дочь моя, свою отроковицу не подготовила?» Четырнадцать – всё! Кстати, ты ж теперь раба божия Христина, а не отроковица, кстати! Напомнить надо ему, что ты взрослая теперь… Не забудь! Помнишь, как ты сказала ему, что тебя все обижают?

Мама так всегда говорит. И часто вспоминает историю, когда однажды я маленькая с радостью побежала на исповедь, чтобы рассказать духовнику, что Вова спрятал мои игрушки, мама не дает есть пельмени, а папа не защищает. Это была вторая исповедь у нового маминого и, соответственно, моего духовника. Мне показалось в первый раз, что он – большой, улыбчивый, добрый, как волшебник. Что ему всё интересно, и он теперь мой самый лучший друг. Потом я постепенно поняла, что вовсе не всё надо ему говорить, не обо всем рассказывать, что ему не всё очень интересно и он почти ничего не помнит из того, что я рассказывала. И что говорить о чем-то нужно, понимая, какой именно это грех, а не просто так, всё подряд, что с тобой было. И мама всегда говорит, что ей я не обязана ничего вообще говорить, если не хочу. Но всё равно заставляет всё рассказывать, потому что иначе я не всё расскажу на исповеди или стану рассказывать ерунду с ненужными подробностями. И ей за меня попадет.

– В уныние впадала? Ты помнишь, что у нас два вида уныния: леность, она же сонливость души, и праздность. Ленилась? Думала о глупостях? Пустыми развлечениями отвлекала себя от Бога? – Мама нахмурилась. – Все-таки надо было тетрадку твою взять! А то как-то несерьезно.

– Нет, не отвлекала.

Просто так далеко была от Бога, что забыла о его существовании. Но, как я понимаю, Богу в принципе всё равно. Не всё равно – мне. И если со мной случится что-то плохое, то виной будет то, что я совсем не думаю о Боге.

– Остались тщеславие и гордость. Ну, с тщеславием теперь нам не по пути, другие пусть себе тщеславятся на сцене и гордятся одновременно. Представляешь, сразу минус два греха! А ты говоришь – плохо, что такой у тебя ботинок! А что двумя грехами меньше – это как? Во-от! – Мама погрозила невидимым «им», которые погрязли по уши в своих грехах и даже не могут расставить их по группам. Не то что мы.

Я с сомнением посмотрела на маму. Если бы она узнала обо мне всё – что бы с ней было?

– Ты помнишь, – продолжила она, – что главное – раскаяться в грехе и больше этого не хотеть?

– Мам… Как я могу не хотеть мяса, сыра, кефира, если я хочу есть?

Мама удивленно посмотрела на меня.

– Ты хочешь поспорить с православным учением, по которому мы живем уже тысячу лет? Ты понимаешь, что наш народ – богоносец? Ты знаешь, какая это ответственность? Кристина!!! Что с тобой делать?! Будешь еще сомневаться и спорить?

– Нет.

Я сама не знаю, зачем я это спросила. Я в этот момент наоборот не хотела есть. От крепкого, заваренного еще вчера чая, пахнущего лекарствами, который я глотнула на пустой желудок, меня как-то слегка подташнивало. И в воздухе пахло чем-то не очень приятным. Мы шли мимо огромной стройки, где жили рабочие прямо на территории строящегося двора, и было видно, как из двухэтажных вагончиков выливали на улицу какие-то остатки еды, они засохли на заборе и, наверное, так ужасно воняли.

– Хорошо. – Мама остановилась, перевела дух и взяла себя в руки – то есть обняла двумя руками. Она всегда так делает, как будто удерживает саму себя от того, чтобы пойти в бой. – Грех – это есть скоромное. Ты же не ела?

– Нет, только мечтала.

– Кристина-а-а-а! – Мама не выдержала и очень громко и долго тянула последнюю ноту моего имени. – Что за свинство! Ты же не свинья у корыта! Как можно думать о жратве в пост! Вообще как можно думать о жратве?

– Все думают. Везде пишут о еде, как готовить ее, рецепты ставят… Ты тоже рассказываешь, что можно приготовить фрикадельки из чечевицы с луком и они будут пахнуть мясом…

– Ты что?!! Ты специально? Это… это же… ты нарочно меня вызываешь на гнев. А я… – Мама опять остановилась, посмотрела на небо, долго-долго, сильно запрокинув голову и наклоняясь назад, так, что у нее стала сползать с плеча сумка. Мама некоторое время шептала молитву и быстро, мелко крестилась. – Да. А я гневаться не буду. Всё. Рот закрой и топай молча.

Почему-то мне не хотелось молча соглашаться с мамой. Если я совсем с ней не согласна, а молчу и послушно киваю, не веря ни единому ее слову, – то я гораздо хуже делаю, чем спорю с ней? Я ведь вру…

Мама шла некоторое время, потом вдруг громко сказала:

– Почитай отца своего и матерь свою! Пятая заповедь!

И пошла дальше, ни слова не говоря, шагая такими широкими шагами, что я постепенно стала отставать от нее. Отстала так сильно, что в какой-то момент подумала – не спрятаться ли мне за высоким, припаркованным на тротуаре фургоном, на котором как раз очень кстати были громадные фотографии колбасы, нарезанной толстыми ломтями, и сарделек. Но представила, что будет с мамой, когда она поймет, что я куда-то потерялась по дороге, и не стала.

Когда я догнала маму, она, не оборачиваясь, но как будто почувствовав мое присутствие, бросила мне:

– Не забудь упомянуть неуважение к родителям! Если конечно, ты сочтешь это нужным. По твоему усмотрению. Я не могу тебя заставлять. И еще подумай, сколько раз ты врала. Надеюсь, что нисколько.

Я только тихо вздохнула. И как мне быть? Прийти сейчас на исповедь и сказать духовнику, отцу Василию, в которого мама верит почти как в самого Бога, что я редко когда не вру? И что не знаю, что с этим делать? Потому что если не врать, то нужно лечь и умереть добровольно, пока тебя не уничтожат другие люди. Или не умирать, а убежать без оглядки в лес, где нет никого, кто вынуждает врать. Что без вранья просто невозможно. И что это никакая не «ложь во спасение», потому что спасением считается, если от смерти. А это ложь для того, чтобы существовать без унижения. Меня и так унижают, а если я буду честно всё всем говорить, то я превращусь в коврик для ног, который лежит у нас под дверью и со временем стал истлевшей изорванной тряпкой. И мама всё собирается его поменять, но не доходят руки.

Когда мы подошли к церкви, я поняла, что совсем не могу сейчас туда зайти. Ведь я все-таки верю в Бога. Наверное. Может быть, в какого-то другого, не маминого. Но верю.

У нас есть один учитель в школе, Назар Даниэлович, раньше он иногда заменял нашу историчку, когда она болела. Он старше моих родителей, но младше бабушки и дедушки, какими я их помню, где-то посередине. На заменах он обычно давал нам тест на весь урок или включал какой-нибудь исторический фильм. Но с этого года он стал вести у нас урок МХК, мировой художественной культуры, который почти у всех школ уже отменили, потому что это не нужный никому предмет, а у нас он остался только в нашем классе, для эксперимента, потому что на психологических тестах в прошлом году две трети класса ответили, что хотят быть телеведущими или блогерами, и мы в этом году учимся по особенной программе.

На первом уроке Назар Даниэлович с ходу спросил:

– Верующие есть?

Никто особенно ему не ответил. И он начал рассказывать нам о мировых религиях. Я слушала, кто-то тоже слушал, остальные, обрадовавшись, что ничего серьезного не будет, надев наушники, играли в телефоны или что-то свое смотрели. В «Тиктоке» всегда можно что-то найти, это бесконечная лента, затягивающая тебя полностью. Теперь я это хорошо знаю, благодаря своему новому телефону.

У меня, конечно, есть более интересные мысли и дела – я перечитываю сообщения Лелуша, пишу ему, подбираю нужные картинки, мемы, смайлики, которые выражают мое настроение и интонацию. Что я счастлива, что я расстроилась из-за того, что ему придется сегодня работать до позднего вечера, что я буду ждать его следующего сообщения. Почему нельзя просто написать это словами? Не знаю. Когда пишешь словами, получается какая-то ерунда – глупо, не трогательно, не смешно. А если я ставлю розового, невероятно симпатичного котенка, который плачет и подмигивает одновременно, то сразу понятно, что именно я чувствую в этот момент.

И вот Назар Даниэлович говорил-говорил, объяснял разницу между христианством и мусульманством, рассказал, что между Библией и Кораном очень много общего, что в мире есть и другие большие религии и верования или традиции, чем-то похожие на религии. А потом ему надоело, тем более что мальчики начали шуметь, громко обсуждая какой-то крайне неприличный, судя по возгласам, ролик, и Назар Даниэлович сказал:

– А вообще, если Бог есть, то он – один для всех, в том числе для тех, кто в него не верит, например, как я. А если нет, то его нет ни для кого и нигде, и мы затеряны в бесконечном космосе, о котором толком ничего не знаем, жалкие крохотные песчинки.

Он выразительно глянул на мальчиков, не обращавших на него никакого внимания, и включил неинтересный фильм о том, как собирают виноград во Франции, чтобы сделать вино, и оливки в Хорватии для оливкового масла, и как масло и вино потом едут по всему миру, становясь всё дороже и дороже. Назар Даниэлович сделал звук на полную громкость, наверное, для того, чтобы самому не слышать то, что говорят наши мальчики. Ругаться с ними он не стал.

Мне очень хотелось задать ему несколько вопросов, но я никак не могла сформулировать их так, чтобы они не прозвучали глупо и смешно. Потому что я тоже об этом думаю – о том, что если где-то есть высшая сила, Бог, то, конечно, он один и никакого другого нет. И когда люди кричат: «Только наш Бог истинный и настоящий, а ваш – нет!», они чего-то важного не понимают.

Теперь, если я вижу Назара Даниэловича в школе, задумчивого и насмешливого одновременно, я всегда думаю – когда-нибудь я обязательно поговорю с ним о религии и Боге, сама, не во время урока. Попрошу остаться на пять минут после урока.

Мама обернулась на меня:

– Ты что?

– Мам…

Сейчас, стоя у входа в нашу церковь, я как-то растерялась. Я привыкла ходить с мамой на службы, стоять подолгу, иногда, в большие праздники, до глубокой ночи. Я знаю все правила, что-то путаю, но, если надо, могу кому-то объяснить, как положено вести себя в церкви. Я знаю молитвы, семь или восемь отлично, еще несколько – близко к тексту. Я хожу на причастие и исповедуюсь с восьми лет. А сейчас я не могу и не хочу идти в церковь.

Я представила, как там душно, как я, лживо потупив глаза, буду врать, а правду не скажу. Почему? Потому что главная правда – это о том, что я убегаю с уроков к нему, что я вру маме, что всё неправда вокруг меня, и я молчу, и это тоже ложь… Или просто сказать – да, греховна, виновна, вру. И всё? Никогда отец Василий не будет расспрашивать, о чем именно я вру. У него даже нет на это времени. А если вдруг спросит? Наврать ему? Наврать о том, о чем я вру. Смешно.

– Мам… Мне как-то плохо…

– Что такое?

– Мы так быстро шли… Нога… И вообще как-то…

На мое счастье я правда почувствовала слабость, наверное, от голода. Из-за строек и изменившегося маршрута нашего автобуса мы прошли с мамой пешком километра три или больше. Я потом посмотрю, в моем новом телефоне есть такая опция – он считает мои шаги и километры, которые я прохожу, но маме телефон показывать нельзя. Даже если сказать, что я нашла его на улице, и в нем не было никакой памяти и контактов (ну мало ли почему…), и я не смогла никак его вернуть, она вряд ли разрешит мне им пользоваться, ведь в нем грех и дьявол, которые самой маме вредят и мешают жить.

– Подыши минуту и заходи, – кивнула мне мама, нисколько не сомневаясь, что я никуда не денусь.

– Ладно.

Я подошла к черной кованой ограде, сквозь которую была видна река и высокие голые деревья на высоком берегу. Я хорошо помню, как вышла сюда после своей самой первой исповеди. Мама обнимала меня, поздравляла, как будто я сделала что-то очень хорошее или праздную день рождения. А я не понимала, почему она так радуется, и думала, что неужели мне вот так придется теперь всю жизнь рассказывать обо всех своих маленьких стыдных тайнах этому толстому, неприятному, совершенно чужому человеку? Но потом у мамы появился другой духовник, гораздо более симпатичный, тот самый, похожий на доброго волшебника, и ходить на исповеди стало привычно и даже иногда приятно. Всё расскажешь – и чувствуешь себя очень легко. После этого, конечно, не надо делать то, в чем ты каялся, и это не всегда получается. Но можно опять прийти и наругать себя. Это, кстати, гораздо проще, чем врать и держать в памяти свое вранье, чтобы потом врать с продолжением, следующую серию. И к тому же бояться, что тебя разоблачат.

Я услышала сигнал сообщения. Конечно, это он. Кто еще будет писать мне в начале девятого?

«Я соскучился. Сможешь прийти перед школой?» – Лелуш пишет гораздо лучше, чем говорит, потому что в телефоне есть переводчик. Но я всё равно всегда его понимаю.

Я почувствовала, как быстро-быстро стало стучать мое сердце. Разве я могу написать ему «нет»? А если он подумает, что я больше его не люблю? Не раздумывая дольше, я побежала прочь, насколько я могу теперь бегать. А мама… Что сказать маме? Что-нибудь придумаю. Что я пошла в школу, чтобы не опоздать. Уже столько наврала, что одной ложью больше, одной меньше – разницы никакой. Всё равно мама считает меня врушкой и всё перепроверяет, даже если я не вру.

Предупредить ее, или она на время обо мне забыла? Я не знала, как лучше поступить. Для начала написала Лелушу одно слово «смогу». И прикрепила пушистого, очень довольного кота.

Мне кажется, что однажды Вова видел, как я переписываюсь с Лелушем под одеялом, заметил свет экрана. Потому что он спросил меня: «Ты с фонариком читаешь?» – «Угу», – ответила я. «Не забудь фонарик на беззвук поставить, – сказал мне Вова. – А лучше на авиарежим. Умеешь?» Я ничего не ответила, быстро выключила телефон. Пусть думает, что просто ему показалось. В старом моем телефоне и экран не светится, и читать нечего, потому что нет Интернета. Я всё ждала потом, что Вова еще что-то спросит, но утром только подмигнул мне и всё. Поэтому я считаю Вову своим другом, хотя мы редко с ним о чем-то разговариваем.

Как же сообщить маме? Звонить нельзя, когда она в церкви, если она забыла выключить звук, ее отругают из-за меня… Я написала маме смс: «Мама, извини, я пошла в школу, потому что вспомнила, что у нас на первом уроке контрольная». И еще добавила: «По географии». Вряд ли мама будет проверять, что первый сегодня английский. Мама меня всё время проверяет, но обычно не знает, что именно надо проверять. Мне кажется, что я вижу, когда родители и другие взрослые врут. А мама часто говорит: «Но ты же врешь!», когда я говорю правду, и стоит на своем. А когда я на самом деле вру, она может сказать: «Ну, вот и молодец!» А про географию она сразу поймет, что к Таисье не прийти нельзя, можно поплатиться, Таисья надолго запомнит прогул контрольной работы и не простит. Тогда лучше вообще в школу сегодня не ходить. Что, кстати, я и собираюсь сделать, если получится. У нас столько все прогуливают, что из-за одного дня классная вряд ли будет сама звонить маме. У нее хватает других забот.

В прихожей, обычно пустой, сегодня стояли чьи-то большие черные ботинки и висела синяя, довольно грязная куртка. И пахло другим человеком.

Лелуш обнял и поцеловал меня, помог снять пальто, он всегда так делает, прошептал: «Пойдем скорей!» Я мельком глянула на кухню, там никого не было, но дверь во вторую комнату была плотно закрыта.

– Там кто-то есть?

Он улыбнулся и потянул меня к дивану:

– Ничего! Это мой друг. Хороший человек!

Я уже несколько раз хотела спросить, чья это квартира, почему здесь нет никаких вещей, ведь если он живет здесь, должны же быть какие-то его вещи, а квартира – совсем пустая, с выключенным открытым старым холодильником, нет даже чайника. Мы пьем чай из его термоса, который у него всегда в черной сумке, где лежит паспорт без обложки, небольшой черный кошелек с карточкой и разрешением на работу и пакет с хлебом. Он делает себе на день чай, а если не успевает, то покупает бутылку холодного чая, который я не люблю. Иногда он наливает просто горячую воду, она неприятная, отдает хлоркой. Но обычно в термосе необыкновенно вкусный чай, очень ароматный, одновременно пахнущий и лимоном, и мятой, и малиной. Может быть, мне так кажется, потому что я знаю, что этот чай делал он.

Я посмотрела на запертую дверь.

– А если он выйдет?

– Не выйдет.

– Точно?

– Точно.

– Почему?

– Он устал, работал, хочет долго спать.

Я уже немного привыкла к тому, как Лелуш меняется, когда приближается ко мне, становится другим. Никто его не знает таким, одна я. Я люблю смотреть, как меняется его лицо, ведь так он смотрит только на меня. Я знаю, что я теперь – самый близкий ему человек. Он так говорит, и это правда. И у меня нет никого ближе его. Никто так меня не понимает, никто так на меня не смотрит, никто так меня не любит, как Лелуш.

Я не знаю, сколько прошло времени, пока он наконец отпустил меня и откинулся на бортик дивана. Мне кажется, целая вечность – в каком-то другом мире, где другие ощущения, где тебе важно совсем иное. И это – главное, это гораздо важнее того, что происходит со мной в этом мире.

Я услышала, как где-то кашлянул человек и заскрипела дверь. Я обернулась. Дверь во вторую комнату была чуть приоткрыта. Я бы спряталась с головой под одеяло, но одеяла не было, как и простыни и подушки. Поэтому я просто схватила с пола свое школьное платье и прикрылась им. Лелуш махнул рукой:

– Подожди!

Это он сказал не мне, а тому человеку, который показался в дверях. Высокий, темнолицый, темноволосый, чуть сгорбившийся от своего собственного роста и… совершенно голый. Не обращая внимания на слова Лелуша, он направился к дивану и стал тянуть ко мне огромные руки, некрасивые, с грубыми пальцами и грязными ногтями.

– Хорошая! – хрипло сказал он мне, ужасно улыбаясь при этом.

Лелуш вскочил, тоже голый, и попробовал оттолкнуть его. Высокий засмеялся и одним толчком опрокинул Лелуша на пол. Тот попытался встать, но мужчина легко оттолкнул его, так что Лелуш пролетел несколько шагов и снова упал, а высокий неожиданно всем телом навалился на меня. Я закричала, но ничего не могла поделать, чувствуя тяжесть его тела, отвратительного, вонючего, его плоть, которой он грубо тыкался в меня, крепко держа меня одной рукой, а другой пытаясь раздвинуть мои ноги. Я попробовала укусить его, но он изо всей силы ударил меня по губам и потом по лбу, так, что у меня зазвенело в голове и поплыли перед глазами зеленые круги, между которыми летали разноцветные вспыхивающие мушки.

Лелуш стал что-то говорить на незнакомом мне языке, оттаскивая высокого от меня, но тот ответил ему, страшно улыбаясь при этом, сильно лягнув его ногой, и Лелуш отлетел, держась обеими руками за живот.

Я с ужасом чувствовала, что не могу никак сопротивляться, как ни пытаюсь оттолкнуть его, у него сил в десять раз больше, чем у меня, я кусала его, а он каждый раз бил меня по лицу, так, что я не могла открыть один глаз и чувствовала вкус крови во рту и мерзость его плоти внутри меня.

Я не поняла, что произошло, потому что почти ничего уже не видела, раздался страшный звук, стук, крик, он вдруг отяжелел, еще сильнее навалился на меня, но перестал двигаться и отвалился набок. Лелуш резко потянул меня к себе и я, не удержавшись, скатилась с дивана на пол. Он присел ко мне, стал вытирать руками лицо, что-то быстро-быстро говорить на своем языке. Я попыталась встать, у меня получилось, но не сразу. Я увидела, что Лелуш стоит около высокого, так и лежавшего ничком на диване. Одна рука этого мерзкого человека свисала на пол, другая крепко держала бортик дивана. Мне показалось, что он не дышит. Рядом с диваном валялся стул.

Лелуш что-то резко сказал мне на своем языке. Я помотала головой:

– Я не понимаю.

– Быстро одевайся! – Он выдернул из-под высокого мое платье, которым я пыталась прикрыться, когда он появился, и кинул мне.

От волнения Лелуш говорил с таким сильным акцентом, что я с трудом его поняла.

Человек не шевелился. Лелуш еще раз подошел к нему, я, натягивая платье, за ним.

– Можно я помоюсь?

– Что?

– Я хочу помыться.

– Надо уйти.

– Он умер?

Лелуш рывком встряхнул меня:

– Нет! Почему так говоришь? Нет! Надо уйти!

Мне показалось, что высокий немного пошевелился, но я не была в этом уверена.

Я увидела в небольшом зеркале в прихожей, что у меня кровь на лице, хотела зайти в ванную, но он дернул меня за руку:

– Нет! Нельзя! Ничего не трогай!

Он заметил, что я испачкала кровью ручку ванной, вытер ее полой своей темной куртки. Мы бегом выбежали из квартиры, я еле успела зашнуровать ботинок и схватить куртку.

– Это плохой человек. Надо уйти далеко, – несколько раз повторил Лелуш.

Он был сегодня без своей желтой сумки и без велосипеда. И сейчас нервно оглядывался, как будто чего-то боялся. «Плохой человек…» Он ведь сказал, что это хороший человек, друг…

Женщина, входившая в подъезд, с ужасом посмотрела на нас. Я постаралась на бегу поправить волосы и стереть кровь – я успела заметить в квартире, что у меня кровь на лбу и около рта. Очень болел правый глаз, но сквозь какую-то пелену я им видела.

Мы пробежали, держась за руки, несколько дворов, после чего он пошел спокойней, достал свой телефон и выключил его. Потом остановился совсем, повернулся ко мне, обнял меня за плечи и сказал:

– Я тебя люблю.

И еще что-то добавил на своем языке, который я не успела выучить. Быстро поцеловал меня, повернулся и куда-то пошел.

– Лелуш! – крикнула я ему вслед, он один раз обернулся, помахал мне рукой, потом зачем-то показал большой палец, еще раз махнул рукой и очень быстро свернул куда-то.

Я шла домой, стараясь идти ровно, потому что у меня почему-то подкашивались ноги, и думая о том, как же я приду домой в таком виде. У меня разорвано и испачкано кровью платье, белые толстые колготки, которые мама заставила меня надеть в церковь, тоже в крови, лицо я кое-как вытерла снегом, глядя в зеркальце какой-то машины, припаркованной во дворе. Ночью выпал снег. И Лелуш сказал, что он раньше не видел снега. Никогда. Что там, где он живет, снега не бывает. А еще у меня на лбу ужасающая шишка, и глаз весь затек. Что говорить? Как рассказывать? Надо придумывать какую-то историю. Почему он так быстро ушел? Сказал, что любит меня, и ушел. Я хочу, чтобы он был сейчас рядом со мной. Мне страшно одной. Я не знаю, что мне делать.

Я присела на обледенелую лавочку и достала оба телефона. Правый глаз у меня стал гораздо лучше видеть. Но в голове тикало, и, главное, меня немного трясло, я никак не могла собраться с мыслями. Конечно, писала и несколько раз мне звонила мама – по старому телефону. Я ответила ей: «Мам, я на уроке. Всё хорошо». Так проще, потому что я пока не знала, что писать. И как мне идти домой. Мама-то пошла на работу после службы. А вот тетя Ира дома. Если тети Иры нет дома, то дома Вова, он никуда не ходит, особенно по утрам, а ведь сейчас еще утро – долгое бесконечное утро, наверное, самое ужасное утро в моей жизни – так думала я тогда. Если Вова еще спит, то дома папа, он же работает двое суток, а потом двое отдыхает, такой у него график. Сейчас он развозит бензин по бензоколонкам, за это хорошо платят, но иногда папе приходится проезжать в день до восьмисот километров, он выезжает утром засветло, едет в Ярославскую область, там берет бензин и привозит его в Москву. И сегодня у папы выходной. Кажется… У меня всё путается в голове, лезет какая-то ерунда…

Как мне рассказать дома, что со мной произошло? Правду сказать невозможно. Почему же я не убежала вместе с Лелушем? Ему же есть где спрятаться, он где-то живет, я давно поняла, что вряд ли он живет в этой странной квартире. Я не знаю, откуда у него ключи, и чья вообще эта квартира, для чего, для кого. Однажды, когда мы шли туда, ему кто-то позвонил. Лелуш выслушал, сказал что-то на своем языке, а мне объяснил: «Сегодня пойдем на реке». Он говорит очень хорошо, но путается с падежами. Но всегда может выразить то, что хочет сказать. Он знает много русских слов. Просто наш язык невероятно сложный, и нужно постоянно изменять слова, чтобы правильно говорить. А наши мальчики иногда так плохо говорят, что я ничего не понимаю, хотя это их родной язык.

Тогда было не так холодно, снега еще не было, но погода была плохая, на реке никого вообще не было. И поэтому никто нас не видел. Мы нашли сухое место под большим деревянным настилом, который сделали в прошлом году на берегу и поставили на нем черные пластиковые шезлонги, прикрепив их к настилу, чтобы никто не вздумал унести себе домой на балкон или на дачу. Под настилом не было ветра, сначала пахло прелыми листьями и сырой землей, а потом я уже ничего не чувствовала, кроме того, что мы с Лелушем – единое целое, и это и есть я, когда я вместе с ним. А без него меня нет. Я поняла это именно тогда, под этим деревянным навесом. Я почувствовала что-то новое, огромное, захлестывающее меня с головой, оглушающее и не проходящее до конца.

Мы потом долго сидели под этим навесом и пили горячую воду из его термоса, и я не чувствовала обычной хлорки, вообще не чувствовала никакого вкуса, не знаю, что такое произошло в тот раз, может быть, я именно тогда полюбила его на всю жизнь. Он рассказывал мне о своем детстве, что у него было четыре брата и сестра, сестра была похожа на меня, но умерла очень рано, один брат ушел в какую-то армию или отряд, я не поняла, другой уехал работать в Турцию, еще один живет под Москвой и только один остался с родителями или с мамой, я так и не поняла ничего про его отца. Я спросила, как называется его родной город, он ответил, я не разобрала, он стал смеяться и сказал еще и еще раз. Но когда он говорит на своем языке, я не разбираю букв и не могу повторить. Как будто те звуки и не те. «К» не «к», «ж» не «ж», «а» не «а», а что-то немного похожее или даже не похожее. Однажды он учил меня, как сказать «я тебя люблю», я повторяла, а он смеялся и целовал меня. Иногда он хочет всё время целоваться и совсем не хочет разговаривать.

Я потом все-таки выучила, как говорить: «Я тебя люблю», – и тихо повторяю это перед сном и утром, хотя я должна читать перед сном молитву.

Я много раз хотела спросить, из какой страны он приехал, он почему-то сам мне это не говорил. Однажды я все-таки спросила его, какой он национальности, хотя мне было неудобно. Ведь обычно люди сами с гордостью объявляют, кто они, откуда. Он проговорил непонятное слово и объяснил: «Наш народ очень мало, наш язык почти умер. Мы говорим несколько языков, но наш родной язык другой». И всё. Каждый раз, встречаясь с ним или переписываясь, я думала – как все-таки мне об этом спросить, все-таки это важно. А потом, как раз после того, как мы сидели, обнявшись, под настилом, поняла – нет, мне это неважно. Какая разница, как называется страна, где он родился, и его народ? Что это изменит, когда я узнаю? Я буду его меньше любить? И перестала думать об этом. А он сам мне вдруг однажды сказал, как называется его народ, я раньше никогда не слышала такого слова, записала, прочитала все, что есть, даже нашла статью на английском языке, но ничего не поняла.

Я дошла почти до самого дома и остановилась. Нет, я не смогу сейчас прийти домой. Больше всего я хочу сейчас помыться и выпить воды. Но я боюсь идти домой, потому что чем меньше узнает моя мама, тем легче мне будет жить. Иначе она не успокоится, будет выспрашивать, заставит меня пойти показать, где эта квартира… Да и вообще – как я обо всем этом буду рассказывать? Что я там делала?

Я постояла у края нашего дома и тихонько побрела в другую сторону, к школе. И неожиданно мне в голову пришла очень простая мысль. Не знаю, почему я не подумала об этом раньше.

Я подошла к школе, встала у двери. Сейчас – самое начало третьего урока, у кого-то из параллели обязательно есть физкультура на улице. У нас теперь один урок обязательно проходит на улице, на новой площадке, мы ходим по ней со скандинавскими палками, тренируемся, как «Московское долголетие». Я видела, как бегут к школе без курток двое старшеклассников – наверное, ходили в соседний двор курить и закурились, не успели к началу урока. Выпустить их раздетыми не могли, значит, вылезли из окна в раздевалке, там есть одно такое окно – все знают, что оно открывается, и в случае необходимости можно выйти и войти обратно, минуя охранника.

Прошло двенадцать минут от урока, но никто не выходил. Неужели я ошиблась? У кого-то ведь точно есть физкультура.

Всё произошло даже лучше, чем я рассчитывала. Я уже перестала ждать и хотела уходить, как дверь резко и широко распахнулась, из нее вывалилось сразу не меньше семи или восьми мальчиков из параллельного класса, на самом деле стукнув меня дверью. Я упала, кто-то упал на меня, я почувствовала, как чей-то ботинок стукнул меня по голове, не очень сильно, но мой платок съехал набок, и в ухо мне ткнулась палка. Вот это было больно, и я совершенно естественно вскрикнула. Все остальные упали на нас, похоже, уже специально, чтобы было веселее и чтобы как можно дольше не начинать урок ходьбы, так часто и бывает – все стараются раздуть любое происшествие, чтобы занять время урока, никому неохота ходить бесконечными кругами по площадке с искусственным покрытием, отталкиваясь обеими палками от земли. Хочется поехать, как на лыжах, или хотя бы быстро пойти. Но не получается ни то, ни то.

Вокруг меня смеялись, орали, ругались, кто-то вполне натурально выл, наверное, его задавили. Я с большим трудом выбралась из кучи. Ко мне подскочил физкультурник, за ним – Константин Игоревич, который обычно появляется во время любых драк и происшествий, ну и, разумеется, как положено, через минуту появилась Таисья, потому что ее окна выходят на передний двор и она тоже всегда участвует в разборе всех шумных ссор и драк.

Таисья всплеснула руками, Константин Игоревич прокомментировал мой вид очень эмоциональным выражением, и только физкультурник как-то подозрительно внимательно стал разглядывать мое лицо и ничего не сказал.

– Да вы что?! – закричала Таисья. – А ну все встали! Человека чуть не убили! Это что?

– Ты разве в этом классе? – спросил меня Роберт Иванович, физкультурник.

Я помотала головой.

– А что ты тут делала? Зачем вышла?

– Я входила в школу и меня стукнули дверью, – сказала я как можно четче, сама удивляясь своему внутреннему спокойствию.

– Да-а-а… Стукнули! Ну, люди, ну, людишки! – сетовала Таисья, прибирая меня поближе к себе.

Я, если честно, на это и рассчитывала. Подумала, если повезет, то меня стукнут дверью. Я хорошо знаю, как обычно мальчики выкатываются из школы на ходьбу. И я думала, что если очень повезет, то услышит Таисья и выйдет.

– Ужас, ну ужас! У тебя же кровь на лице! Так, мы это вытрем… У нас до крови никто в школе не может расшибиться… Уже засохла кровь… Пойдем в туалет, я тебе помогу умыться. Ничего не болит? Рука, нога? Ой, а с глазом-то что?

Судя по тому, как поздно она заметила мой глаз, он уже выглядел получше, хотя я видела по-прежнему не совсем четко.

– Надо лед приложить… Кто тебя так, не знаешь? Тараскин наверняка…

Я помотала головой:

– Не знаю, нет. Просто я входила в дверь, а они выбегали. Кто-то споткнулся.

– Споткнулся!.. – хмыкнула Таисья. – Конечно! Что, не Тараскин? Жалко. А то ему как раз предлагают перевестись в другую школу, гм… поближе к дому…

Я знала, что Тараскин в соседнем классе – как наш Сомов, но всё равно наговаривать не стала. Тем более он однажды двинул Сомову, когда тот пытался засунуть мне в сумку какие-то объедки. Тараскин когда-то занимался в нашем театре, мы не дружили, но играли вместе в спектакле. Наш худрук даже хотел, чтобы он играл Кая, потому что он хорошенький и сценичный, но Тараскин вдруг быстро вырос, повзрослел за одну весну, закурил, стал встречаться с девушкой на два года старше его и театр бросил.

– Ну что, давай тебя кто-нибудь домой проводит? Я сейчас десятиклассников своих организую…

– Нет, не надо. Я нормально себя чувствую.

– Точно? А какой у тебя урок? Знаешь, давай-ка ты у меня посидишь, у меня как раз окно. Пойдем!

Я с сомнением пошла за Таисьей, потому что это не входило в мои планы. Таисья славится умением каким-то образом вызнавать все секреты, причем такие, о которых никто даже не намекает и не заикается, то есть на самом деле тайны. Как бы мне сейчас случайно что-то не проболтать.

Таисья помогла мне умыться, сказала, что раны неглубокие, просто царапины, врач не нужен, незачем устраивать из этого громкую историю, и с некоторым сомнением посмотрела на мое разорванное платье.

– Ты что, в расстегнутом пальто шла? В такой холод?

Я кивнула.

– Вот вы какие, девчонки! А потом, когда рожать надо будет, окажется, что вы в седьмом классе всё себе уже отморозили. Ну ладно. Болит глаз? Надо было все-таки Тараскина поспрашивать! Кто, кроме него, мог еще так бежать?

Если Таисья кого-то не любит – это всё. Этот человек будет виноват всегда и во всем.

– Пей! Чай эксклюзивный, китайский, «Зуб дракона» называется, листочки скрученные. Я обожаю хороший чай. Конфеты бери, не стесняйся! – Она пододвинула мне едва начатую коробку шоколадных конфет с разными начинками и мисочку с печеньем.

Но у меня почему-то подступил ком к горлу при виде конфет и печенья, обсыпанного кокосовой стружкой. И снова закружилась голова. Высокий меня все-таки очень сильно стукнул по голове и глазу.

Я взяла чашку, чтобы не отказываться, отпила горького желтоватого чая.

– А можно сахар?

– Вообще зеленый с сахаром не пьют, но тебе можно. Ты вот как относишься к азиатам? – без перехода спросила она. – Не к великим нациям, а к… другим. Там – к нашим или к соседям, то есть нашим бывшим… А? Знаешь кого-нибудь?

Я осторожно взглянула на Таисью. Почему она спрашивает? Видела меня где-нибудь на улице с Лелушем? Я на всякий случай промолчала. Иногда так получается, и со взрослыми, и с моими ровесниками – они задают вопрос, но им мой ответ не нужен. Они сами хотят пофилософствовать на эту тему.

– У тебя мальчик есть? – продолжала Таисья, не дождавшись ответа на первый вопрос.

Ну всё. Точно. Знает что-то. Я отрицательно помотала головой. – Ну и правильно! Еще годик можно присматриваться, а потом, конечно, нужно с кем-то встречаться – ну так, без всякого такого, ты понимаешь, чтобы жизнь как-то узнавать. Так как ты к азиатам относишься? Все их так не любят, а мне вот кажется, есть среди них и нормальные ребята. Мне тут один всё еду приносит – наверное, по нашему микрорайону работает. Ну, такой красавчик, хоть в кино его снимай. Ладненький, чистенький, улыбка – просто млеешь…

Я медленно поставила кружку на стол и стала читать, что написано на коробке. Непонятные какие значки… иероглифы… Наверное, вот это – «зуб», а это «дракон»… Очень похоже…

– А? Кристин? Чего молчишь? Мне интересно, что ты думаешь.

– Таисия Матвеевна, вы можете позвонить маме и сказать, что меня случайно стукнули дверью? И что я приду домой пораньше. Не пойду на ходьбу.

Я рисковала. Таисья не знала, наверное, что у меня никакой ходьбы нет, я освобождена. Но когда она скажет маме про обязательную ходьбу с палками, мама заведется, уже будет думать про другое, отвлечется от главного. Будет доказывать Таисье, что мне на ходьбу-то нельзя! Хотя нет. Тогда она скажет Таисье, что я – инвалид. А так, мне кажется, Таисья сама этого пока не поняла.

– Про скандинавскую ходьбу не надо говорить. Я забыла, что я освобождена.

Таисья очень подозрительно посмотрела на меня, подошла, села рядом, обняла меня.

– Ну-ка, давай рассказывай. Всё рассказывай, с самого начала. – Она так крепко прижала меня к себе, что я мгновенье не могла дышать, задохнувшись от сильного пряного запаха ее духов. – Ну, кто он? Ведь есть кто-то? Ты так изменилась, стала женственная…

– Тась, ты чего не идешь? – В дверь заглянула учительница биологии. Она не сразу заметила меня и начала с ходу говорить. – Давай, а то не успеем ничего выбрать, у меня там всё открыто, я и для себя, и для тебя нашла… – Тут она заметила меня и осеклась. – Так я жду вас, Таисья Матвеевна?

– Ага, иду! – с некоторым сожалением кивнула Таисья. – Ну ладно, Кристинка, потом поговорим. Хочешь, посидишь у меня? Я дам тебе контурные, можешь проверить. Только смотри по атласу, если не знаешь. Ну что?

Я помотала головой:

– Нет, я не могу. У меня голова кружится. – И это было правдой. – А вы можете маме позвонить?

– Конечно! Говори номер!

Я достала случайно не тот телефон, новый. Пришлось его убрать и отрыть в сумке старый, по которому я всем по-прежнему звоню. Кроме Лелуша, конечно.

Таисья хмыкнула:

– Ну ты мажорка, Кулебина! Два телефона… Новенький, смотрю, классный смартфончик у тебя… Или ты шпионка, а?

– Просто мне подарили новый… родители…

– Маму как зовут?

– Татьяна.

– А по отчеству?

– Евгеньевна.

Таисья подмигнула мне и совершенно другим тоном стала разговаривать с мамой:

– Татьяна Евгеньевна, Кристинка не очень хорошо себя чувствует, ее случайно толкнули мальчики из параллельного класса… Нет-нет, не переживайте! Даже врач не понадобился, всё хорошо! Она домой пораньше придет, мы найдем ей провожатых. Да-да, не переживайте! Под моим личным контролем! – Таисья отдала мне телефон и решительно полезла в ящик стола, достала перекись и ватные тампоны. – Давай-ка я промою… Глаз у тебя как-то плоховато выглядит. Давай я сейчас принесу из столовой лед. А то домой идти в таком виде из школы не очень. Что, у нас школа, где людям глаза подбивают? Нет, поговорю я все-таки с Тараскиным, даже если это не он, наверняка крутился рядом. Вот жалко, такая мордашка, а дурак дураком, гуляет с этой Алиной из десятого «В», а она хвостом вертит… Ну сиди, жди меня, отдыхай. У тебя какой урок-то?

Не дожидаясь моего ответа, Таисья подхватилась и, шурша длинным синим платьем, выплыла из кабинета. Жалко, что у меня тетя Ира, а не Таисья. Если бы она была моей тетей, может, я бы и рассказала ей про Лелуша… Ведь она случайно спросила меня о том, как я отношусь к «азиатам»? И еще рассказала про красивого носильщика еды… Но Таисья живет у метро, не рядом со школой. Вряд ли Лелуш туда ездит на велосипеде – далековато. Почему же она тогда именно сейчас мне это рассказала? Видела меня с ним? Тогда бы она не стала так ходить кругами… Это же Таисья… Напрямую бы спросила…

Голова у меня кружилась, мысли путались, чай как-то подозрительно застрял внутри, не хотел проходить вовнутрь, и пекло глаз. Я взяла перекись и подошла к небольшому зеркалу у двери. Да, вид, конечно, у меня… Вот почему Таисья просит меня никуда не выходить и сразу не идти домой. Глаз открылся, но подбит, под ним синяк, верхнее веко покраснело, припухло, на щеке большая ссадина. Я осторожно засучила рукав платья. Да, и на руке синяки, и на ноге тоже, наверное, просто под толстыми колготками не видно. А колготки измазаны кровью, которая стала буреть.

Ведь он не умер? Этот ужасный человек. Пусть бы он умер, но где-то в другом месте и по другой причине, а не оттого, что Лелуш ударил его стулом по голове. Мне казалось, что он пошевелился… Разве можно так легко убить человека? Надеюсь, что нет.

Почему-то не звонит и ничего не пишет Лелуш. Я уже несколько раз проверяла – нет, ни слова. В Сети он не был. Я еще подождала и все-таки позвонила ему сама. «Телефон абонента выключен…» Зачем он выключил телефон? Я видела это, но не успела спросить. Испугался? Или он вернулся в ту квартиру? А вдруг высокий убил Лелуша? Или не убил, а сильно избил, и Лелуш лежит, не может встать… От этой мысли мне стало плохо. А я здесь сижу и думаю, влезет ли в меня конфета или пойдет обратно, а мой любимый человек сейчас, может быть, избит, ему нужна моя помощь… Я быстро отправила смс: «Напиши хотя бы одно слово!» И послала еще рыжего печального кота с умоляюще сложенными лапками.

Тут как раз Таисья принесла лед.

– Держи минут десять. И никуда не убегай. Поняла? Ты как себя чувствуешь?

Я чувствовала себя плохо, но сказала на всё ей одно слово: «Хорошо». Больше всего я хотела, чтобы она поскорей ушла, потому что слезы подступили так близко, что я не могла больше их сдерживать. Таисья все-таки заметила, обернувшись от двери, что у меня по щекам потекли слезы.

– Та-ак… – Она решительно вернулась, поставила рядом со мной стул, села, крепко взяла меня за руку, так, что я ойкнула, и сказала беспрекословно: – Говори, что случилось.

Я помотала головой, пытаясь отнять руку и вытереть слезы, которые не давали мне дышать. Всё как будто поднялось откуда-то изнутри и встало у меня перед глазами – высокий, навалившийся всей тяжестью на меня, его отвратительное тело, запах, боль, которую он мне причинил, Лелуш, стукнувший его стулом, Лелуш, целующий меня на прощание, Лелуш, в последний раз оборачивающийся на меня… Я понимаю, что не увижу его больше, но я тогда не смогу жить… Почему не увижу? Почему это вдруг пришло мне в голову? Сейчас раздастся звук сообщения, и он напишет мне, как обычно: «Гейюс!» – это на его языке, который знает всего две с половиной тысячи человек в мире, означает «Привет, любимая!», так он мне объяснил.

– Что, что, что, что?.. Ну, ну, говори, не молчи! Что случилось? Тараскин? А кто? Сомов с Плужиным? Нет? Кто обидел?

Я мотала головой, не потому что не хотела говорить, а потому что не могла ничего сказать из-за слез.

– Так, ну-ка… – Таисья рывком подняла меня, так, что я ойкнула и подавилась слезами, и потащила в туалет. Там заставила умыться, прополоскать зачем-то водой рот и даже намочила сама мне голову. – Ну? Получше? А сейчас пойдем, и ты мне всё расскажешь.

И я пошла и всё рассказала. Слезы снова текли, Таисья подсовывала мне сухие салфетки и отбрасывала в сторону мокрые. Один раз в дверь заглянула учительница биологии, но Таисья махнула рукой и шикнула, и та ее больше не звала.

Я рассказала всё, с самого начала – и про то, как именно в тот день, когда Валерий Викторович сказал, что я буду играть Золушку, мне надели ботинок, и про то, как надо мной смеются, и про то, что я больше не хожу в свой театр, а мои роли играет Ангелина, и про пост, и про то, как мне всё время хочется мяса или хотя бы омлета, и – даже про страшное сегодняшнее утро. Про высокого, который хотел меня изнасиловать и ударил по голове. Я сказала, что кто-то затащил меня в подъезд нежилого дома с выбитыми стеклами, который должны со дня на день снести. И я не помню, как он выглядел. И я не знаю, как это произошло. Но это было очень страшно.

– Понятно, понятно… И потом еще этот Тараскин ударил тебя дверью… Бедная Кристинка… – Таисья задумчиво погладила меня по голове. – У какого дома, говоришь, это было?

– Там, где стройка рядом.

– А разве там нет забора?

– Есть.

– А как ты попала туда?

– Там дырка…

– А зачем ты пошла туда?

– Сфоткаться…

– Одна пошла?

– Да.

– Я поняла… Как, говоришь, он выглядел?

– Высокий…

– Наш?

– Н-нет… кажется…

– А кто-то видел, как он тебя тащил?

– Нет.

– Понятно… – Она похлопала меня по руке. – Придумала, да? Просто очень обидно, что пацаны все на тебя навалились, лоб разбили, глаз чуть не выбили, колготки испорчены, платье порвали и вообще… Да?

– Да, – кивнула я. Слезы у меня как-то сами собой высохли. Как хорошо, что я в нужный момент смогла удержаться и ни слова не сказала ей про самое главное.

– Слушай, я позвоню твоей маме. У меня сосед – отличный врач, как раз хирург. Кости режет, вправляет суставы, если выскочат… Он тебе обязательно что-то посоветует с ногой! Так, а на наших пацанов внимание не обращай, я им мозги промою! И ботинок у тебя классный! Стильный! Суперботинок, поняла? Ты знаешь что? Требуй второй такой! Будешь самая модная! Не надо в разных ходить, они и ржать не будут!

Я кивнула. Момент прошел. Плакать уже не хотелось. Телефон в сумке пикнул. Это он. Он написал мне «Гейюс! Привет, любимая!». Только я посмотрю это одна, без Таисьи, которая ничего не смогла у меня выведать, а очень хотела.

– Ну, вот и молодец. Вот и улыбка бледная появилась! Я помню, какой ты Гердой была, просто чудо! Тебе бы подрасти и во ВГИК! Ты же такая миленькая, даже когда плачешь! А на сцене еще лучше, чем в жизни! И парня тебе надо хорошего! Я тебя познакомлю с одним одиннадцатиклассником… Ты его не знаешь… Прохор… Чудо-мальчик!

Я знала Прохора, как и вся школа, это главный Таисьин подхалим, который постоянно к ней таскается, сидит в кабинете, часто выступает на концертах, очень плохо читает стихи и еще хуже поет. Высокий – это единственное его достоинство, с тяжелыми коротковатыми ногами, вредный и неискренний, он, как и все наши мальчики, наверное, мечтает, когда же у него вырастут борода и усы и он сможет их брить или не брить и ходить заросшим, но у него растут только жидкие бакенбарды, он их красит или они почему-то другого цвета, чем волосы, он их отращивает, и похож из-за них на какого-то второстепенного и гаденького персонажа из романа девятнадцатого века.

Таисья увидела, что я успокоилась, и быстро куда-то ушла. Я быстро посмотрела на экран – нет, ничего нет, ничего не писал. Показалось. Я выпила горячей воды, съела все-таки конфету с очень странным запахом, совсем не конфетным, постаралась как-то привести в порядок растрепанные волосы и, прикрывая сумкой безобразное бурое пятно на колготках, вышла в коридор. Оставалось пять минут до конца урока, и я могла уйти, не нарвавшись ни на кого. Чтобы не спорить с охранницей, я вылезла из окна, где вылезают курильщики, и поплотнее его прикрыла. В нашем школьном «Подслушано» даже закреплено наверху страницы правило: «Идешь курить, закрывай за собой окно!»

Я стояла у подъезда этой пятиэтажки, где произошло самое главное в моей жизни, самое важное, самое лучшее. И одновременно самое ужасное. Всё, что было в моей жизни до того, как я встретила Лелуша, – совершенно неважно, как будто этого не было. И страдания с ногой, и мой театр, где было столько всего веселого, яркого. Но это всё ушло куда-то, осталось в другой жизни. А в этой есть только он и наша любовь.

Вот они, эти окна. Три окна на третьем этаже. Ведь квартира такая же, как у нас, но с другой стороны подъезда, зеркально. Мне раньше как-то не приходило это в голову. На одном окне – темно-коричневая штора, с правой стороны. Больше штор нет. Мне показалось, что штора шевельнулась. Я должна подняться и узнать. Вдруг там Лелуш, просто я не знаю, где еще его искать. Вдруг он вернулся.

Мне было очень страшно, но я все-таки пошла наверх. Болели спина и нога, скорей всего от нервов, так обычно бывает, когда я сильно переживаю, сразу начинает тянуть ногу. И не помогают тогда никакие таблетки и даже уколы, которые мама научилась мне колоть. Мама говорит, что надо искренне молиться и тогда всё вообще пройдет. И у меня всё так плохо, потому что я не молюсь, а если молюсь, то неправильно. Раньше я ей верила и старалась молиться как можно искреннее, несмотря на то, что я не понимаю половины предложений. Слова вроде понятны, а вместе – нет. Но после того как я встретила Лелуша, я поняла, что мама, наверное, чего-то не знает о жизни. Может быть, она тоже любила папу, но это было давно, и она об этом забыла. Конечно, я знаю, что иногда у них что-то бывает, отчего мама потом курит на балконе в накинутой на голое тело куртке и поет утром на кухне, бодро поглядывая на папу, но я думаю, что это совсем другое, чем у нас. Потому что у нас настоящая любовь, а мама с папой постоянно ругаются.

Может, мне встретился Лелуш за то, что у меня такое произошло с ногой? Это мне награда? И никого об этом не спросишь. Можно, конечно, спросить у самого Бога, когда я пойду в церковь, ведь это он мне послал Лелуша, но я знаю, что это так не работает. Не будет Бог со мной говорить на такие темы и никакие сигналы мне подавать не будет.

Когда я ходила два года в воскресную школу, мне там рассказывали девочки: есть много тайных признаков того, что Бог тебя слышит. И как горит пламя свечи – ровно или нет, дрожит, быстро гаснет или вдруг вытягивается наверх, и сколько горит сама свеча, и куда она склоняется – если влево, то Бог не согласен с тобой, если вправо – то согласен, если к иконе, то, значит, это точно его воля, если от иконы – он не советует тебе что-то делать или даже запрещает. Если всё это знать, то можно вести очень долгие разговоры с Богом о чем угодно. И мы с девочками иногда подолгу стояли, всё-всё узнавая от того, кто всё решает в мире. Мама не могла меня оттащить от иконы и шепталась со своими подружками-прихожанками, радовалась, что в воскресной школе нам быстро привили необходимые свойства православного человека.

Но когда однажды на мой вопрос, пойдем ли мы в кино в воскресенье на новый фильм об инопланетянах, которого я так долго ждала, или мама опять не сдержит слово, Бог сказал: «Да!», а мы не пошли, я поняла, что он или не знает, или не хочет мне говорить правду, или все-таки мама в чем-то главнее Бога. И постепенно перестала спрашивать его. А смысл спрашивать, благодарить, а потом убеждаться, что и Бог не всё решает в этом мире?

Хотя чем больше я расту, тем больше вопросов у меня появляется, но пока нет ни одного человека, с которым можно серьезно поговорить об этом без ссор и слез. Папа будет смеяться, Вова показывать смешные мемы о религии и священниках, которых полно в Сети, мама – сердиться и плакать. А я бы очень хотела о многом спросить. О том, что такое «добро», о том, что такое «абсолютное добро» и «относительное добро», о том, что такое «милость Бога» и почему она иногда проявляется в том, что он делает больно человеку. Про милость Бога нам объясняли в воскресной школе, но я тогда была слишком мала, ничего не поняла.

Про добро мы говорим на уроках с Назаром Даниэловичем, и довольно часто, это одна из его любимых тем, кроме того, что не только Бога нет, но и нет инопланетян – нигде и никого, и мы одни в космосе.

Назар Даниэлович не верит вообще ни во что – ни в Библию, ни во Всемирный потоп, ни в то, что фараоны обладали необыкновенными знаниями, ни в индийских йогов, ни в китайскую медицину, где всех лечат огнем, дымом, иголками и травяными капсулами, как рассказывала нам Таисья. Он даже не верит, что где-то в мире есть поезда, на которых можно проехать за один час расстояние от Москвы до Санкт-Петербурга. Потому что он верит только в то, что сам видел и трогал руками. Он так и спрашивает: «А вы там были? Вы там были? Вот и молчите».

Он нас всех называет на «вы». Но это не от вежливости и не от уважения. За что нас уважать? Он просто обращается ко всем нам вместе, даже если ты один его слушаешь и с ним споришь. Я, конечно, не спорю. Я вообще не люблю ни с кем спорить. Поэтому Валерий Викторович всегда говорил, что у меня идеальный характер для актрисы. Актер – белый лист, и режиссер пишет на нем все, что хочет. Если вдруг хочет что-то другое – сминает вчерашний лист или убирает его в архив. И пишет на новом.

Я стояла на каждом лестничном пролете, чтобы немножко оттянуть время, и медленно поднималась по ступенькам, но они быстро закончились. За дверью было тихо, ни единого звука. Дверь очень тонкая, можно слышать, если кто-то ходит или кашляет. Я уже хотела постучать или уйти, пока колебалась, вдруг услышала какой-то шорох за дверью. Приложила ухо и чуть не упала – потому что дверь открылась. Я все-таки удержалась на ногах и сразу не убежала – ведь я не для этого сюда пришла. Я сразу его узнала. Он меня, наверное, нет.

– Чего? – хрипло спросил он, и голос я тоже узнала, такой странный, как будто говорят сразу три человека. И потом только увидела, что на голове у него запеклась кровь.

Он как-то слишком внимательно посмотрел на меня и протянул ко мне руки, пытаясь схватить меня за плечи. Он на самом деле был очень высокий, не случайно не помещался в дверях комнаты. Он сказал что-то такое гадкое, что я даже не совсем поняла, что он имеет в виду. Но я поняла, что мне нужно убегать.

На мое счастье, где-то наверху хлопнула дверь, он посмотрел туда, я смогла вывернуться и побежать по лестнице. Я споткнулась, пролетела несколько ступенек, упала, но сверху на самом деле кто-то шел, да еще с собакой, и высокий не погнался за мной. Я не узнала главного – есть ли там Лелуш.

Я села во дворе и долго-долго сидела, пока не замерзла так, что не смогла открыть молнию рюкзака, чтобы достать звонивший старый телефон. Лелуш звонить мне на него не будет, а мама решит, что у меня урок. Больше никто мне звонить, когда я в школе, не мог.

Я ошибалась, звонила Таисья, которая, оказывается, привела Прохора и еще одного мальчика, чтобы они проводили меня домой. Но это я узнала чуть позже.

Я вдруг поняла, что сегодня вообще ничего не ела. Утром нельзя было есть, потому что мы с мамой шли на исповедь и службу. Лучше бы я осталась на исповедь. Но как я могла остаться, если меня позвал Лелуш? А потом я съела эту странную конфету, которая пахла то ли кремом для обуви, то ли пастой для чистки раковины. Чем-то совершенно химическим. И выпила желтый чай, пахнущий рыбой. Вова как-то рассказывал, что самый лучший чай обязательно должен пахнуть рыбой, только я забыла почему. А папа посоветовал ему, чтобы получался элитный вкус, класть в чай вместо сахара сушеную рыбку, которую Вова обожает и съедает по несколько пакетиков, когда играет в компьютер. Мама ругается, но сама покупает ему эти пакетики.

Я долго смотрела на окна, пытаясь понять, есть ли там кто-то, кроме высокого, и что там вообще происходит. Пару раз он выходил на балкон, в каком-то драном меховом жилете прямо на голое тело, и курил, то и дело сплевывая вниз.

Я так загадала – если сейчас мимо подъезда проедет хотя бы одна красная машина, пока я досчитаю до семисот, значит, Лелуш там, это опасность, мне нужно попытаться как-то попасть в квартиру, может быть, привести кого-то. Если нет – всё в порядке. Я досчитала на всякий случай до тысячи, но красной машины не было. Проезжало несколько желтых такси, пять или шесть черных машин, много белых, даже одна розовая, две зеленых, несколько очень грязных, у которых цвета не разберешь, но точно не красных.

Я спокойно вздохнула и постаралась встать. У меня от холода болело всё тело – руки, ноги, лицо, спина. Но в общем мне теперь было гораздо лучше. У Лелуша всё так же был отключен телефон. Я сразу посмотрела, когда вышла из кабинета Таисьи, он ничего не писал, мне показалось. Я снова зашла в «Воцап», уже в который раз, и увидела, что он был… семь минут назад. Значит, наверное, с ним всё в порядке. Включал телефон и опять выключил. Почему он ничего не написал мне? Не смог, не успел, вдруг высокий выхватил у него телефон… А что, если Лелуш все-таки там, наверху? Я сама себе сказала, что это вряд ли. И постаралась в это поверить. Я решила ждать, когда он мне напишет. И была права, потому что через какое-то время он послал мне три сердечка. Всё, я поняла, что всё в порядке, стала ему писать, но он больше не отвечал. Через какое-то время он написал:

«Как ты?»

«А ты?»

«Потом всё расскажу». Он прикрепил веселого тигренка, чтобы я поняла, что у него всё нормально. И я стала ждать, потому что он никогда меня не обманывает.

Пока я добрела до дома, я успела поговорить по телефону с Таисьей, с мамой и с Норой Иванян, которая зачем-то мне тоже позвонила. Я не люблю говорить по телефону, для меня это странное общение. Даже с Лелушем, потому что иногда он переспрашивает какие-то простые слова, а в жизни всё очень хорошо понимает. А как говорить с мамой или Таисьей, я вообще не понимаю. Я не уверена, чего хочет от меня человек, если не вижу его лица, особенно такой человек, как Таисья. Гораздо проще переписываться. Можно не отвечать или прикреплять картинки, если не знаешь, что сказать.

Дома, на мое счастье, были только Вова, который не вышел из комнаты, когда я пришла, и что-то весело промычал, и тетя Ира, спавшая на диване лицом вниз. Папа, наверное, пошел в магазин. Я как можно тише и быстрее переоделась, замыла кровь с платья, а с колготок совсем смыть не получилось. Но ведь мама будет думать, что я разбила ногу и всё остальное, когда падала около школы? Поэтому я не стала выбрасывать колготки, как сначала хотела, а замочила их в воде с мылом.

Я встала под душ и стояла долго-долго, мне казалось, что с горячей водой постепенно сходит весь ужас сегодняшнего утра. Наверное, когда-нибудь я забуду его. Но пока у меня перед глазами была вся эта жуткая сцена на диване и у дивана, снова и снова, как история в «Тиктоке», которая включается до бесконечности, пока ты ее не уберешь. Как это убрать из моей головы?

В ванную комнату заглянула тетя Ира.

– Ой… – Она сладко потянулась, зевая во весь рот. – А мне приснилось, что я в таком шикарном доме живу, на берегу океана, муж у меня американец, огромный такой, хохочет, а я маленькая, еле ему достаю до плеча. И он меня на ручках так кач-кач… кач-кач… – Она засмеялась. – Это у тебя вода течет, а мне снится – водопад, я стою, красота такая… Вот, вещий сон.

– Почему? – удивилась я, прикрывая поплотнее шторку, чтобы тетя Ира не стала рассматривать мои ссадины.

– Так сегодня что? Четверг. В четверг всегда вещие сны. С четверга на пятницу… Не, я в Америку не хочу. Американцы все-таки не наши какие-то, другие… Я здесь буду жить! Мне в Москве очень нравится, прямо мой город. Шумный такой, веселый, все бегут куда-то. Моё!

Я не стала спорить с тетей Ирой, объяснять, что сегодня среда. Какая ей разница?

Когда я вышла из ванной, завернувшись в полотенце, тетя Ира снова лежала на диване, смотрела ленту в телефоне. Мне пришлось зайти в нашу комнату за домашней одеждой. Вова хмыкнул, пока я брала в нашей комнате домашнюю одежду: «Прогуливаешь? Ну и правильно. Я еще не подключался на пары сегодня».

Натянув большой свитер, я налила себе чаю и разогрела гречку. От событий сегодняшнего утра у меня как-то неприятно было внутри, как будто всё время подташнивало. Я поднесла ко рту ложку с гречкой, которую очень люблю, а перед моими глазами опять появился высокий, его мерзкое тело, ухмылка. Я отложила ложку и стала пить чай. Острый голод как-то прошел, но всё время хотелось пить. Я выпила чашки три, все-таки немного поела, не ощущая вкуса еды, погрызла сахар. Ко мне подошла Моня и села рядом, привалившись к ноге теплым серым бочком. Наверное, чувствует, как мне сейчас плохо.

Лелуш больше пока ничего не писал. Я, конечно, хотела спросить его, когда мы увидимся, кто такой высокий, что теперь будет, можно ли ходить в эту квартиру, что сделает ему высокий, даже начала писать все эти вопросы в «ВКонтакте». Но я видела, что он больше пока никуда не заходит, и сообщения не отослала.

Я попробовала почитать молитву об избавлении от уныния, которой учила меня мама, когда мне только надели ботинок и у меня всё время было плохое настроение. «Господь – уничтожение уныния моего и оживление дерзновения моего. Все для меня Господь…» Дальше я забыла. «Животе Отче, животе сыне…» Что-то такое. Мне казалось, что в первые дни тогда мне это очень помогало.

Я повторила несколько раз эти фразы, но не помогло, наверное, потому что молитва может подействовать лишь целиком, это как волшебный код, зашифрованный в непонятных словах. Забудешь одно слово – всё, не сработает.

Я решила заняться чем-нибудь по дому, тем более что вышел Вова, заметил, что я бормочу, и стал смеяться. Мама бы дала ему легкий подзатыльник. Вова на самом деле очень добрый, но невозможно читать молитву, тем более если плохо ее помнишь, когда рядом стоит Вова, хрустит вонючими чипсами, чавкает и подбадривает тебя.

– Вовка! – с дивана подала голос тетя Ира. – Боженька накажет. Видишь, какая у тебя хорошая сестричка. А мы с тобой грешники. Вот я, знаешь, какой сон сейчас видела? Ой, жалко, ты малой еще, не расскажешь… – Тетя Ира стала хихикать и спустила ноги на пол. – У тебя девушка есть?

– А то! – Вова набрал полную горсть чипсов и запихнул их в рот.

– Тогда расскажу, пойдем на балкон, покурим.

– Я не курю… – хмыкнул Вова и поплелся за тетей Ирой.

Вова правда не курит, он пробовал курить, когда стал сильно поправляться в одиннадцатом классе, чтобы меньше хотеть есть. Но курить ему не понравилось, и он решил, что лишний вес ему только идет. Тем более что Вова, полноватый и неспортивный, всё равно нравится девочкам. Он очень симпатичный на лицо, довольно высокий, смешливый и добрый. И вовсе не толстый, а просто приятно упитанный, как говорит мама.

Я прилегла на диван и незаметно уснула. Мне снилось лето, дача, на даче почему-то рядом огромное море, мы бежим с Лелушем за руку к морю и никак не можем добежать. Сначала мы смеемся, особенно он, ему кажется это смешным – как будто прибавляется и прибавляется земли впереди. А мне становится страшно, потому что я знаю, что у нас очень мало времени. Не знаю почему, но мало. И я пытаюсь бежать быстрее, падаю, поднимаю голову, оглядываюсь, а его нигде нет. Я хочу его позвать, но у меня совсем нет голоса. Я кричу и кричу, но звука никакого нет. И Лелуша рядом больше нет.

– Тина, Тина… – Тетя Ира изо всех сил трясла меня. – Ты что? Приснилось что-то?

Я открыла глаза и, когда поняла, что это был сон, так обрадовалась, что не смогла этого скрыть, даже засмеялась от радости.

– Ты что? – засмеялась тетя Ира вместе со мной. – То стонешь, то смеешься… Кушать надо нормально, пока матери дома нет! Идем, я тебе бутерброд намажу!

Я не стала ничего объяснять. Там, во сне, его больше нет, я это четко знаю. Нет и не будет. Почему – мне никто не сказал, но это отчаяние пришло мгновенно. Отчаяние от невозможности ничего исправить. А здесь, в настоящем мире, Лелуш есть. Он напишет, мы встретимся, и всё будет, как было.

Глава восьмая

Шесть… Нет, семь дней прошло с того дня. Эти дни были такими долгими, что мне кажется, что прошел месяц или два. Но нет – неделя. Лелуш больше ни разу мне не написал, и я вижу, что с того дня он не был в Сети. И телефон его недоступен. Я не знаю, что думать. Номер телефона он мог поменять. Но почему он не заходит «ВКонтакте»? Прячется от высокого? Боится его? Кто тот высокий? Его родственник, знакомый – кто? Но ведь Лелуш его не убил, и это самое главное.

– Ты не слышишь меня? – Мама постучала ножом об мою тарелку, чтобы я подняла на нее глаза.

– Слышу.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Почему ты опять ничего не ешь?

– Не хочу.

Я могла бы сказать «невкусно», но не стала.

– Ешь! Котлетка мягкая какая, давай!

Я посмотрела на мамину мягкую капустную котлетку. Не знаю, что со мной случилось, но я больше не хочу котлет даже настоящих. Папа с Вовой и тетей Ирой едят куриные котлеты, но мне всё равно. И вообще я так тоскую и переживаю, что не могу есть. Ведь такое бывает? Но маме этого не скажешь.

– Я ела в школе.

– Да? И что ты ела? Расскажи-ка.

Почему мама вдруг так стала переживать о том, что я ела, я не пойму.

– Суп. И еще что-то.

– Ладно! – Мама махнула рукой, как будто отмахиваясь от неприятных мыслей. – Странная ты какая стала. Саша!.. – Мама переключилась на папу, который смотрел ролик в телефоне – мне было видно.

Очень странно одетые мужчины, как будто в прозрачных, склеенных между собой разноцветных папках для бумаг медленно ходили по подиуму. Медленно, потому что вместо обуви у одного были какие-то колодки, похожие на короткие лыжи, у другого – ноги привязаны на банки для крупы, у третьего – на игрушечный самосвал. Этому ходить было труднее всего, потому что он скользил на колесиках и то и дело терял равновесие. Все-таки стал падать, но двое других поймали его и дальше пошли обнявшись.

Папа смеялся и неприлично комментировал, подключились Вова и тетя Ира. А мама, одна против них, вооружившись всё тем же ножом, которым она стучала по моей тарелке, а до этого раскладывала котлеты по тарелкам, широко махала руками, объясняя, что мир катится в бездну, а папа ему очень помогает. Потому что мир – внутри каждого. И если у папы внутри всё оборвется и полетит в бездну, никто и ничто уже ему не поможет. Я это представила, и мне стало как-то нехорошо.

– Что ты такая бледная? – Мама опять переключилась на меня.

Я помотала головой и вышла из-за стола. Почему я так мечтала о мясе? Сейчас я мечтаю только об одном – увидеть Лелуша, услышать его голос, прикоснуться к нему, раствориться в нем. Мне больше вообще ничего не нужно. Я слышала, что некоторые от тоски начинают много есть. Но это не про меня.

Тетя Ира три дня назад устроилась на работу и вчера уже принесла деньги, чем очень насторожила маму. Поскольку она упорно не говорит, кем и где она работает, мама перебрала кучу вариантов, один хуже другого, но тетя Ира всё отрицает и уверяет, что это просто огромная удача, что никому никогда так не везет в жизни, как ей.

Вова расстался со своей девушкой и уже познакомился с новой, я видела, как они разговаривают по видеосвязи в компьютере. Вова попросил ее походить по комнате, чтобы убедиться, что она на самом деле метр восемьдесят два, как написано у нее на страничке. Девушка и правда очень высокая, чуть полноватая, но с хорошей фигурой, приехала откуда-то из глубины России, и мне кажется, слишком красивая для Вовы. Но никто не знает, может быть, она ставит себе видеофильтры, и в жизни она гораздо хуже. Вова тоже ставит фильтры, специально купил набор, чтобы казаться красивым. Фильтр убирает все прыщи, делает лицо уже, нос ровнее, глаза больше – их можно сделать любого размера, формы и цвета.

С последней своей девушкой Вова встречался всего один раз. Наверное, она ему очень не понравилась. Потому что если бы была разочарована она, то Вова хотя бы один вечер посидел грустный. А Вова смеялся, сам рассказал, что ее бросил, и случайно съел всё, что мама приготовила для папы. Иногда во время поста мама особенно тщательно готовит еду, стараясь, чтобы каждому было повкуснее.

Например, папа в любое время года обожает жареные баклажаны с чесноком и лимоном, и мама жарит, жарит их, укладывает в банки, чтобы папа мог есть хоть целый день.

Вова любит мясо в соусе, в котором много масла, перца и помидоров.

Я обычно люблю пирожки с картошкой, аккуратные, золотистые, и мама печет два противня. Но сейчас не люблю и не хочу. Мои пирожки стоят на столе у Вовы, и он, не глядя, бросает свободной рукой их в рот, играя в войну.

Вовины любимые игры – военные. Можно летать на другие планеты, выращивать каких-то зверей, кормить их, воспитывать, можно зарабатывать деньги на дома и яхты, но Вова любит погони на танках и самолетах и пулялки. Из чего папа делает вывод, что в душе Вова – солдат, и ему нужно служить в армии, там он себя найдет. Но мама с ним не согласна. Поэтому Вова учится на факультете социологии, на отделении рекламы, коммуникаций и связей с общественностью, и сам не знает, чего хочет и что будет делать в жизни, так он всегда говорит. Но это совершенно не портит ему настроения, потому что вся его жизнь в постоянной игре. Вова играет по многу часов в день, и так живет давно. Игры он скачивает бесплатно, может вообще что угодно скачать бесплатно, если нужно, – любую программу, приложение. Мне кажется, что у него на самом деле талант.

Назар Даниэлович рассказывал нам, что китайцы умеют всё копировать – программы, схемы, принципы действия, переделывая, если надо, на свой лад. И что ничего плохого в том, что они таким образом присваивают себе чужое, нет, потому что, когда однажды вражда в мире достигнет своего предела и мир взорвется, все наши системы и представления будут разрушены, и начнется всё с начала. И в мире наступит что-то вроде коммунизма – и настоящего, и, главное, виртуального. Все достижения человечества поначалу будут общими, чтобы выжить. А потом появятся люди, которые скажут, что они знают правду, что они знают, как надо жить, силой или хитростью заберут себе все богатства, возьмут охранников, и в мире снова появятся понятия «добро» и «зло», а также частная собственность, армии и границы, и всё то, из-за чего предыдущий мир взорвался.

Когда я слушаю Назара Даниэловича, мне кажется, что всё так, как он говорит. Но когда я выхожу из класса, у меня в голове появляется столько вопросов, что я даже забываю многое из того, что он говорил, а помню только свои вопросы. Наверное, я с ним в душе не согласна, но попадаю под его влияние, так говорит мама.

Она ненавидит Назара Даниэловича, потому что он не верит ни в какого бога вообще, ни в нашего, ни в чужого, мусульманского или буддийского, который не настоящий бог, а просвещенный мудрец, но ему всё равно поклоняются люди. Мама написала заявление директору, чтобы Назара уволили или заменили. Но директор объяснила ей, что Назар – кандидат философских наук, окончил МГУ, заслуженный работник образования, и школа гордится таким учителем.

Поэтому если у мамы есть силы и время, она иногда заставляет меня пересказывать, что говорил Назар, для того чтобы разбивать в пух и прах его воззрения. Делать это маме легко, потому что у нее есть Бог, который знает всё, отвечает за всё, создал на Земле и в космосе всё, даже самого себя, и поэтому он дает маме ответы на все ее вопросы. Ответ – Бог.

Если я болею, это решение Бога, если Вова играет – это решение Бога, если папа слишком много курит – тоже так решил Бог. Потому что он всех нас испытывает, наказывает или ставит перед трудным выбором. То есть он не просит папу курить, но смотрит на него и говорит: «Ну-ка, ну-ка, покажи, как ты ко мне относишься!..» А папа совсем в него не верит. И Бог это запоминает, чтобы папу потом наказать.

Пока я думала, как мама, мне очень легко жилось. Может быть, я была маленькой, и жизнь была гораздо проще и веселее. А сейчас я сомневаюсь в том, что говорит мама, и в том, что Богу есть до меня какое-то дело. Я знаю, что он есть – где-то там, откуда меня не видно. Наверное, он думает обо всех сразу. О нашем мире, о наших войнах, болезнях, противоречиях. Но что именно он думает и что решил с нами сделать, мы не знаем и знать не можем. И если кто-то пытается передать слова Бога, я ему не верю. Если человек говорит: «Господь нам велит…» А откуда он знает, что велит Бог, если все сказанные им когда-то слова вообще о чем-то другом или их можно повернуть в любую сторону? Поэтому я теперь на службах ничего не слушаю, я давно научилась – просто не слышать.

– Будешь? – Тетя Ира незаметно подошла сзади и подсунула мне большую красную конфету с золотыми иероглифами по всему фантику. – Попробуй. Это вообще что-то! Даже непонятно, из чего сделано! Вот когда нас завоюют американцы, я убегу в Китай!

– Ирка! – Мама всё слышала с кухни. – Что ты говоришь? Ну-ка, не смей мне тут такие разговоры вести! Лучше скажи, куда устроилась работать.

– А угадай! – Тетя Ира подбоченилась, и я увидела у нее на внутренней поверхности руки цветную татуировку. Кажется, ее раньше не было…

– Да не буду я угадывать! – отмахнулась мама. – Ничего хорошего наверняка нет. Какая ты все-таки глупая!.. Кристинка, смотри на свою тетю и никогда так не делай.

Тетя Ира показала маме язык и засмеялась.

Глава девятая

– Массаж… Самое лучшее сейчас для девочки – курс массажа, гимнастика, витамины и носить всё время специальную обувь. Пока больше ничего сказать не могу. И не перетруждать ногу. – Врач сегодня был другой, осматривал меня долго, заставлял наклоняться, приседать, поднимать ноги. – Поняла? Не перетруждаешься?

– Да она не перетруждается! – ответила мама за меня. – Выпишете массаж?

– Конечно. Только с разрешения терапевта, кардиолога и гинеколога, у нас такой порядок.

– Ага, – легко кивнула мама.

А когда мы вышли из кабинета, показала врачу язык и пробормотала:

– Конечно, будем мы ходить по всем кабинетам, есть у нас время на это!

Она смело прошла в кабинет массажа, о чем-то там поговорила с массажистом и, выйдя, сказала мне:

– Вот и все разрешения! А то смотрите какой – два дня работает в поликлинике, порядки будет свои устанавливать! Потом все подпишут! Так-то!

Я не знала, как именно меня должна была осматривать гинеколог, но очень обрадовалась, что не надо туда идти с мамой.

Мы шли домой пешком, новая стройка перегородила еще два двора, и мама повернула к дому, где мы встречались с Лелушем.

– Нет, не пойдем там! – попробовала заупрямиться я.

– Почему? – удивилась мама. – Так же короче.

Когда мы сравнялись с подъездом, куда я столько раз забегала и выходила уже совсем другим человеком – полным чего-то, что не опишешь никакими словами, у меня сильно-сильно заколотилось сердце.

– Кристина! – Мама, которая что-то спросила у меня, дернула меня за рукав. – Ты что, спишь на ходу?

Я помотала головой.

– Я спрашиваю, тебе нравится кто-то в классе?

Я осторожно взглянула на маму. Почему она именно сейчас решила это спросить?

– Молчишь – это «да»? Или «нет»?

– Нет, – честно выдохнула я.

– Ну вот, я так твоему отцу и говорю. А он мне всё советует – спроси у нее, она какая-то сама не своя. Что они понимают, правда, мужчины? В нашей тонкой душевной организации.

И мама начала разговор о том, что любовь есть во всём, и что любовь ко всем – это Бог, потому что Бог это и есть любовь, что надо любить Бога больше всего на свете, что Бог нас любит и посылает нам испытания и беды, бедность и болезни, чтобы мы становились лучше и лучше.

Я еще немножко послушала и перестала. Я чувствую, что где-то здесь неправда, но не знаю в чем. И поговорить об этом не с кем.

Я пробовала говорить с Норой Иванян, потому что она тоже христианка, хотя крещена в Армении, ее родители очень давно оттуда уехали, но в прошлом году на каникулах специально возили Нору в старинную церковь в Эчмиадзине, где ее крестили в армяно-григорианскую веру, которая возникла раньше православия. Поэтому Нора носит большой золотой крестик с фигурой распятого Христа и армянскими буквами сзади, аккуратно снимает его на физкультуру, чтобы случайно не оборвать. Но говорить о Боге она не любит, потому что в него не верит.

Нора говорит, что если бы Бог был, то он обязательно сделал бы так, что ее папа, очень хороший музыкант, нашел бы работу, которая могла бы их прокормить. А так он работает кладовщиком, на большом складе в Подмосковье, получает и выдает товары оптом, автозапчасти. А когда никого нет, играет там на гобое. И зарабатывает достаточно денег, чтобы снимать квартиру для Норы, ее мамы, младшего брата и самого себя. А игрой на гобое много не заработаешь. Раньше он работал в музыкальной школе и училище, но потом из училища его уволили, потому что не так много студентов хотят играть на гобое, и денег стало совсем не хватать.

Нору не заставляют ходить на службу в армянскую церковь, поэтому ей легко не верить в Бога. А если ты веришь, но немного не так, как тебя заставляют, или иногда веришь, а иногда нет, и постоянно ходишь в церковь, вот как я, это очень трудно. Как будто я постоянно вру и перед всеми виновата. Хотя я ничего плохого не делаю. Разве я виновата в том, что не могу верить, как моя мама?

– Мама, ты правда любишь Бога?

– Что? – Мама, увлеченно говорившая что-то до этого, осеклась. – Что ты сказала?

– Ничего.

Мама всё равно ничего мне не скажет. И какая мне разница, любит ли мама Бога и что такое любить Бога на мамином языке. Какая разница, если я не знаю, где Лелуш, почему у него выключен телефон, почему он не пишет мне ни одного слова. Какая разница, если я совсем не хочу есть и мне вообще больше ничего не хочется. Только лечь, отвернуться от всех, и чтобы меня не трогали. Вдруг стало всё равно. Как в старом фильме, сказке, которую я смотрела раз двенадцать или больше в детстве, на каникулах, потому что у нас был такой диск, а Интернета тогда на даче не было. И там главная героиня, заколдованная, всё повторяла: «Что воля, что неволя, всё одно…» Не знаю, что со мной случилось, наверное, это оттого, что мы прошли с мамой мимо этого подъезда.

– Кристиночка… – Мама обняла меня. – Что с тобой? Ты переживаешь из-за своего уродства? Бог нам всем воздаст. Он обязательно наградит тебя.

Как сказать маме, что каждое слово, которое она говорит – не то? Не! То! Даже мое имя – не то! Я постаралась идти спокойно, не смотреть на маму, ничего не говорить.

– Как говорил преподобный Ефрем Сирин? Помнишь? «Смиренный не знает ни досады, ни лукавства, но с простотою и непорочностию служит Господу во святыне»! Ну! Что же тут непонятного? Вот сейчас придем на службу, и ты, пока не началось, стой и читай молитву о смирении. Знаешь ее наизусть?

Я на всякий случай кивнула. Вдруг не будет спрашивать?

– Начинай тогда.

Я прикинула – с чего может начинаться молитва о смирении? Может, с обычного «Помилуй»?

– Помилуй мя, Господи…

– Да нет! Ну что же ты! Это одна из главных молитв, которую надо знать сегодня! Так… Я, кстати, тоже не помню начало… Фу-ты… – Мама быстро потыкала в телефоне. – Как удобно все-таки… Вот! «Прими мое покаяние, не остави мене, не отступи от мене».

– Можно говорить «от меня»?

– А что? – Мама тут же вскинулась. – Ты не можешь сказать «мене»?

– Ну просто это несовременно…

Я тут же пожалела, что стала прекословить маме. А смысл?

– Несовременно? Несовременно? А ты хочешь, чтобы всё было современно? Как именно? Три сережки в ухо? Шесть? И вот так цепью ухо обмотать? – Мама не поленилась, сбросила назад платок и показала, как можно «обмотать ухо цепью». Я не поняла, что она имеет в виду, но переспрашивать на всякий случай не стала. – Розовые волосы? – продолжила мама, пытаясь водрузить платок на место. У нее выбились прядки, она их энергично заправляла, то и дело толкая меня локтем. – А?! Или еще что-то похуже? С голой задницей фотографироваться? Очень современно! Или наркотики жевать? Как называются, я забыла…

– Снюс.

– Ты – знаешь? Откуда ты знаешь? А еще что ты знаешь?

– Мам…

Может, мне лучше вообще ничего не говорить? Вообще, никогда? Чтобы мама была спокойна и не кричала на меня.

– Ну вот. Так… – Мама даже остановилась. Потерла лоб.

Я видела, что она не помнит, с чего она так завелась, но подсказывать я ей не стала. Я просто плелась вперёд, не оборачиваясь на нее. Она же говорит «смирение». Вот я смиренно иду на службу, и всё.

– Так… Ладно… Молитва! Молитва о смирении. Повторяй! – Мама, не обращая внимания на прохожих, которых здесь было много, потому что мы проходили мимо длинного дома, на первом этаже которого была куча маленьких магазинов, аптека, лаборатория анализов, частный детский сад, начала снова читать с телефона молитву – «Даждь ми плачь за грехи моя, даждь ми исповедовать грехи моя. Не остави мене, не отступи от мене за грехи преступные моя…» Понимаешь, что такое «даждь»?

Я кивнула.

– Что?

– Дождь, наверное…

Мама всплеснула руками и случайно толкнула бабушку, еле-еле шедшую с двумя палками. Та покачнулась и упала бы, если бы не молодой человек в желтой куртке с желтой коробкой «Яндекс. еды», только что притормозивший свой велосипед и слезший с него. У меня стукнуло и остановилось сердце. Лелуш… Лелуш! Я хотела окликнуть его, но, как в моем недавнем сне, не могла произнести ни одного слова.

– Ой… – Мама тоже попыталась удержать старушку. – Извините. Так много народу. Ездят еще эти… – Она зло посмотрела на парня. – Что ты ездишь здесь? Из-за тебя люди падают!

Он обернулся. И сердце мое сильно стукнуло во второй раз. Потому что это не он. И даже не похож. Куртка, сумка, и… всё. Вообще не похож. У Лелуша тонкое лицо, светлое, с бровями, как будто нарисованными, как рисуют себе некоторые наши учительницы и почти все старшеклассницы. Тонкий нос, небольшая ямочка на подбородке, и ямочки на щеках, которые появляются только тогда, когда он смеется. Самые красивые в мире глаза…

А этот парень был круглолицый, с темноватой неровной кожей… Дальше я рассматривать не стала. Просто снова пошла вперед. Смиренно! Как положено.

– Кристинка, а что ты убегаешь-то от меня?

«От мене. Надо говорить “от мене”», – сказал кто-то внутри меня, кому не было ни страшно, ни стыдно, ни плохо. Кто-то, кто спокойно наблюдает, как бесится мама, как тошно мне. Кто это? Тот самый бес, о котором говорили нам в воскресной школе и которого изгоняли из Вовы? Или это настоящая я? Или это какая-то другая я? Одна боится, что мама разорется сейчас на всю улицу так, что потом сама будет не рада, а вторая ничего не боится вообще и смеется и над ней, и над всей этой ситуацией?

Мама догнала меня и упрямо продолжила:

– «Даждь ми незлобие, даждь ми терпение, даждь ми послушание, даждь ми молчание…»

А как мама отличит молчание, когда я молчу и внутри совершенно не согласна ни с чем из того, что она говорит, от терпеливого и послушного молчания? Или ей всё равно, главное – чтобы я молчала?

– Это же для нас самих, понимаешь? Вся злоба уходит. А нам плохо от злобы. Вот, я только что злилась – и всё! Прочитала молитву – и не злюсь. Мне было плохо, а стало хорошо. Понимаешь? Попробуй! Ты не мне скажи «да», ты себе скажи «да»! И тебе станет хорошо. Это же великая тайна молитвы! – Мама опять обняла меня. – Как у меня за тебя сердце болит, ты даже не представляешь себе!

Я сбоку посмотрела на маму. Надо же. А я думала, что всем наплевать, и все живут, как живут, привыкли. Если бы мама знала всё остальное! Надеюсь, никогда не узнает.

В церкви было почему-то много народу. Бывают такие дни. То совсем никого нет на службе, три-четыре бабушки, то вдруг у всех что-то случается, и они приходят за помощью к тому, кто может всем помочь. Если захочет, конечно. И если мы поймем, что это помощь. Ведь если он насылает беды и болезни, желая таким образом помочь, нам порой бывает трудно отличить помощь от наказания.

Когда я пару раз задала такие вопросы в воскресной школе, мне батюшка Василий, который с нами иногда сам занимался, ответил четко: «Дьявол в мыслях, Христос – в душе. Меньше думай. Верь! И ты услышишь голос Бога».

А как я могу не думать? Что для этого нужно сделать, чтобы не думать ни о чем? И как можно в школе думать (а иначе учиться невозможно), а выйдя из школы, перестать думать и свято верить, что всё вокруг – по воле Божьей, и самой ни о чем беспокоиться не нужно? Не нужно ни за что бороться, раз всё равно всё будет, как будет, не нужно ни на кого обижаться, не нужно никак отстаивать свою правду – ничего не нужно. Просто смирись и молись. Я так пробовала некоторое время, но у меня не получилось.

Я не могу заставить себя плыть с закрытыми глазами, пропуская через себя, как через фильтр с огромными дырками, всё, не задерживая – и хорошее, и плохое, и странное, и чудовищное, зная, что это всё подарки Бога, который лучше знает, что мне нужно. И что нужно всем остальным. Кому-то – счастье, кому-то – испытания. Мама даже говорит, что чем больше любит Бог, тем больше бед и испытаний он шлет, потому что, преодолев все, мы становимся лучше. Но мне трудно это понять. Как остановить свой мозг? Как не думать? Как не пытаться понять? Я не знаю. Хотя если бы я просто поверила маме, мне, наверное, стало бы лучше.

Не выросла нога – меня любит Бог. Мне выписали огромный грубый ботинок и запретили танцевать, бегать, много ходить – меня любит Бог. Мама называет меня «уродом», ласково, любя, с жалостью, но «уродом», – меня любит Бог. Надо мной смеются в школе – меня любит Бог. Меня пытался изнасиловать высокий – меня любит Бог. Лелуш пропал, и я не знаю, что с ним, где он, – меня так сильно любит Бог. И я, страдая, должна стать лучше. Когда это случится? Я пойму, что я стала лучше? Или я даже этого не замечу, а люди вокруг меня поймут, что я стала лучше? И самое главное, я понимаю, что и этих вопросов я тоже не должна задавать. Отец Василий всегда нам говорил: «Вы спрашивайте!» Но, отвечая на любой вопрос, в конце прибавлял: «Сомнения – от дьявола, чистая вера – от Бога!» Так спрашивать или нет? Сомневаться или верить?

Я так устала, так не хотела стоять еще на службе. Но мама была непримирима. Я видела, что она настроена выстоять всю службу. Я решила закрыть глаза и думать о своем. Мое – это он, мой любимый человек.

Несмотря на то что людей в храме было мало, было как-то невероятно душно. Я расстегнулась. Потом незаметно расслабила платок, но дышать всё равно было нечем.

– Можно я выйду? – прошептала я маме.

– Стой спокойно! – одернула она меня.

Я постояла еще немного, пока не почувствовала, что если не выйду на свежий воздух, то, наверное, упаду. Я стала отступать по четверть шага, чтобы мама не заметила. Когда я оказалась у нее за спиной, то быстро вышла, даже не перекрестясь при выходе. Бабушка, молившаяся у дверей, сердито покачала головой. Но мне было уже всё равно. На крыльце я глубоко вдохнула. Как хорошо на улице, как темно, тяжело и душно в церкви! Я подошла к ограде. Голова немного кружилась, но стало лучше.

Через некоторое время выбежала мама, огляделась, увидела меня, широкими шагами направилась ко мне, взяла меня за рукав и молча потащила обратно. Я сделала несколько шагов, но потом высвободила руку.

– Ты что, моя прелесть? – прошипела мама. – Совсем сдурела?

– Мне стало плохо, мам.

Мама подозрительно посмотрела на меня:

– Точно? А что с тобой такое?

– Просто плохо. Душно.

– Потому что ты витаешь в облаках! Надо слушать! Как может в церкви быть плохо! В церкви все болезни проходят, раны затягиваются, слепые начинают видеть! Пошли!

Я помотала головой и села на землю. Пусть отрывает меня, если хочет. Я обратно не пойду. Может, у кого-то раны и затягиваются. У меня нога в церкви не растет, и тоска в душе не проходит. Но вроде бы так и нужно? Бог хочет, чтобы я страдала. А я не хочу страдать. Я хочу, чтобы у меня выросла нога и со мной рядом был Лелуш. Я прошу этого у Бога, но он мне не дает. Потому что он лучше знает, что мне нужно. Мне нужна короткая нога и одиночество.

Мама, оглядываясь на церковь, еще немного меня поругала, неожиданно сдалась и ушла. Я поняла, что она хочет дослушать проповедь. Сегодня вечернюю проповедь читал отец Василий, мама очень любит его слушать, потом повторять его слова. Сегодня он говорил о том, что все эпидемии, большие несчастья, войны случаются из-за того, что мы постоянно грешим, нарушаем все заповеди. Странно, но вроде всё плохое Бог сам насылает на людей, потому что их любит? Или наоборот, посылает плохое как наказание? Голова начинает взрываться от противоречий. Поэтому отец Василий и советует ни о чем не думать, а просто верить. Тебе сказали: «Иди!» – идешь. Сказали: «Ты виноват!» – кайся. Сказали: «Терпи!» – терпишь. И всё. Ведь на самом деле так легче. Почему тогда что-то внутри меня всё время сопротивляется? Или это и есть тот самый бес, который не хочет, чтобы я любила Бога, а он любил меня? Как странно думать, что внутри тебя есть какая-то непонятная сущность, другая, не имеющая к тебе отношения. Ведь бес – это не я? Странно и страшно.