Мне тоже хотелось плакать, но я заставила себя дышать ровно и смотреть в сторону, а не на свернувшуюся клубком под покрывалом Анну.
2 Ұнайды
Как сказал один француз: «Женщина или гораздо лучше мужчины, или гораздо хуже».
Я не педагог. Я просто манипулятор. Впрочем, как выяснилось, это весьма близкие понятия.
Глава 39
Архивариус. Осень
Схватка золотого и серого подходила к концу – золото сдалось, облетело, гнило под ногами. По такой опасно-скользкой дорожке мы шли с Костиком в сторону похожего на подсвеченный аквариум кафе-стекляшки на берегу. Народу почти не было – конец сезона, конец всему. Заняли лучший столик у окна, и сразу пожалели: вид на мутную хмарь, тянущуюся от залива, оказался слишком тосклив. Лучше уж смотреть в свою чашку с шоколадом – вот где облегчение.
– Держи. – Костик положил на стол картонную папку, прикрыв рукой, заговорщицки прошептал: – Копия дела, которое ты запрашивала.
Я равнодушно скользнула взглядом по папке – надо же, даже давно выросшие мальчики любят поиграть в шпионов. Кого, как он думает, эта папка может здесь заинтересовать? Ковыряющую стразы на своем облупленном маникюре официантку в углу? Даже мне ее содержание было уже почти безразлично.
– И что там?
– Как я и говорил. – Костика передернуло. – Из нового – только присутствие тримипрамина и теанептина в крови.
– Дай-ка угадаю – антидепрессанты?
– Бинго! Один – более продвинутый.
– Получается, она мешала оба?
Он кивнул.
– Или меняла терапию. Первый сейчас запрещен: высокая токсичность, риск передозировки с появлением суицидальных намерений… Кстати, из-за этого она и могла быть сонной.
– Да. Это многое объясняет. – Я глотнула еще шоколаду.
– Так что скажешь? – Костик покачал ногой в «Мартенсе».
Все-таки невероятно, до какой степени мужчины способны ходить в любое время года в одной, не слишком элегантной, обуви. Впрочем, возможно, это не проблема вкуса. Просто наш Костик очень экономен, и я, с моим расследованием, оказалась единственным безумством в его выверенном месячном бюджете? В таком случае пора вернуть все на круги своя.
– Я пас. – Моя улыбка лучилась доброжелательностью – будь рядом Аня, она бы точно мною гордилась.
– Хреново.
– Да. Раздаются как никогда громко вопросы: что делать и кто виноват? Что делать, не знает никто. Но виноват…
– Первый секретарь КПСС?
– Если бы. Виноват, Никочка, всегда тот, кто рядом. К счастью, меня уже рядом не было.
– А вторая жена и дочки – были.
– Именно.
– Ладно. И как она умерла?
– Замерзла, – спокойно ответствовал он.
Я вздрогнула.
– Как это? Она ж не бомж, не пьяница…
– Зима. Холода. Короче, деталей не знаю. И не думаю, чтобы для нашего дела это было существенно.
– Когда это произошло?
– Мне было лет семнадцать уже. Значит… Году в девяносто шестом.
– Ясно. Спасибо. – Значит, за год до моего рождения. Мне, как и Косте, тогда показалось, что «для нашего дела» это несущественно.
– Вот мы и на месте. – Он припарковался рядом с покрытой зеленой краской скамейкой. Чуть в глубине стояло здание.
«Отделение полиции», – прочитала я. Что ж. Сюрприз как сюрприз.
Костик молча вышел из машины и зашел внутрь, через пару минут снова появился вместе с гаишником – плюгавым мужичонкой под сорок.
– Добрый день, – вежливо поздоровалась я.
– Вы не могли бы повторить девушке, что мне рассказали?
– Про девок-то?
– Про них.
– Ну, пришли ко мне. Одна зареванная, трясется. Другая высокая оглобля.
– Валентина и Александра Двинские.
– Ну те, которых вы мне на фото показывали. – Гаишник задумчиво потер большим пальцем редкую бровь.
– И что они?
– Зареванная пришла, типа, с чистосердечным. Говорит, человека сбила. Насмерть. Бабу какую-то. Не видела, говорит, не заметила. Уехала с места аварии.
– А вы?
– Проголодался, как волк. – Он и правда по-звериному вгрызся в свой кусок, скосил взгляд в мою сторону. – Ты как вообще?
– Нормально.
– Прости, я не понял, что ты… ну, девочка. Простынь, вон, испортили. Хочешь, я замою?
– Не надо. Тут все равно никто не спит. И не будет.
– Как не будет? А мы с тобой? – он улыбнулся, каким-то новым, хозяйским жестом провел пальцем мне по подбородку, стирая оставшийся там томатный соус, облизнул палец. Сама естественность. Я усмехнулась: вот он, новый уровень интимности. Привыкай, дорогуша.
– А мы будем еще вместе спать?
Он замер.
– Честно говоря, я рассчитывал еще на пару-тройку раз прямо сейчас. Но если тебе больно…
Мне не больно, хотелось мне сказать. Мне по большому счету даже не противно. Я просто пытаюсь оценить, что поменяют в моей жизни эти возвратно-поступательные движения. А то, что они поменяют, сомнений не вызывало. Но я была слишком пьяна, чтобы об этом серьезно поразмыслить. Я закинула в рот остатки пиццы, запила последним глотком вина. Протянула ему пустой бокал и опрокинулась на спину.
– Глубины стонут. В путь, друзья,
Еще не поздно новый мир искать.
Садитесь и отталкивайтесь смело [6].
– Ну ты даешь! – Славик на секунду исчез из моего поля зрения, – очевидно, пристраивал на полу бокалы. А потом его непропорциональная голова и узкие плечи вновь закачались надо мной. – Ты уверена, что в тебя можно кончать?
Я кивнула. Закрыла глаза.
– А надо – чтобы оставалась управляемой? – вновь раздался эхом мой собственный вопрос.
И совсем другое лицо встало из те
В каждой секунде в этом мире, говаривал один болгарский поэт, длинная вереница людей плачущих и еще одна, покороче, – смеющихся
глазами.
– Наше настоящее… вовсе не настоящее, – сказал он тихо, собрав крупную белую руку в щепоть и подув на нее. – Пфф! Это просто слово, и оно ничего не значит. Есть только ритм, Ника. Вечный надмирный бубен. Но вы ведь и сами это знаете, не так ли?
Что-то из распространенного детского кошмара, в котором ближайший родственник и монстр, живущий под кроватью, оказываются одним существом и вдруг ненароком выдают себя
