Оглавление

от редактора

«Красная книга» — откровения, упорядоченные взрослением. Каждое прочтение вызывает волновые переживания — динамика сменяется статикой. Трепет, воодушевление, волнение, фриссон.

Рекомендую читать последовательно и возвращаться к любимым местам, тем самым закрепляя чувственные интерпретации рождаемых образов.

«Красная книга» будто вдохновляет вырваться из оков навязанных системами паттернов и сконцентрироваться на том, что вот-вот может исчезнуть внутри.

от автора

В Красной книге собраны редкие, находящиеся под угрозой исчезновения скопления букв, слогов, междометий, символов, пробелов, слов. Они обитают на неплодородной земле, лишены света и разумной причины быть.

Они появлялись не по воле их создателя, не по воле их природы. Они не выбирали свою форму, не выбирали свой звук, не выбирали обстоятельства своего появления.

Часть из них найдена в ходе макулатурной экспедиции и представлена в этом сборнике, часть — безвозвратно утеряна.

Со странной и неказистой любовью к этим редким и исчезающим созданиям,

Ива.

Красная книга — просто книга.

Является художественным произведением в руках
читателя, ничего не пропагандирует и ни к чему не призывает.

Всё в ней лишь во имя искусства и поиска истинного,
живого, неподдельного.

_каф

Этот цветок жив против здравого смысла. На отравленной земле, без воды, он жестоко сокрыт от солнечных лучей дверцами шкафа. Его корешки догрызает моль. Там, где он растет — вечная ночь. Там, где он растет, не проливаются дожди. Его лепестки пожелтели и ссохлись, его сгнивший стебель источает невыносимую вонь.

Он жив, как круглый идиот или великомученик, который, на закате жизни, погибая от тысячи проказ,

одиночества, нищеты, бесполезности, потерянной красоты, приобретенного уродства — выбирает жизнь.

Жизнелюбие или глупость?

Вера или слепота? Дар или проклятье?

Цветка не видно, пока создатель не начнёт копаться в своих творениях, оплакивая прошлое вдохновение и желание созидать особенное, неповторимое, ужасно красивое.

Пьяный и обнищавший, он будет перебирать огрубевшими пальцами старые записные книжки, дневники, вырванные тетрадные листы — всё то, что он, зажмурившись, с отвращением затолкал во тьму, запер в заваленном постсоветским хламом шкафу, с хрустом прижал плечом и зарекся никогда не открывать.