автордың кітабынан сөз тіркестері  Под ударением

Сьюзен Сонтаг

Если исчезнут книги, то исчезнет история, и человек исчезнет тоже. Я считаю, что Вы совершенно правы. Книги — не просто произвольная сумма наших снов и нашей памяти. Они предоставляют нам образец проницания собственных пределов. Кто-то считает чтение формой побега — побега от повседневной «реальности» в воображаемый мир книг. Книги означают нечто гораздо большее. Они дают возможность до конца раскрыть в себе человеческое.

Писатель — это в первую очередь читатель, причем читатель буйнопомешанный, читатель наизнанку, дерзкий читатель, утверждающий, что он может сделать лучше.

Республика изящной словесности — это, скажем так, аристократия. Слово «поэт» всегда звучало как вельможный титул. Однако в романтическую эпоху благородство поэта перестало отождествляться с превосходством как таковым и приобрело бунтарское значение — как олицетворение свободы.

Ничего, кроме языка, вечного открытия. Прижечь рану личных отношений особыми, пылающими словами, ретивой пунктуацией, ртутными ритмами фразы. Изобрести изощренные, набухающие формы знания, сочувствия, сдерживания. Всё дело в эпитетах. В местах под ударением.

Русский XIX век, изменивший наши души, был достижением авторов прозы. Русский XX век главным образом стал достижением поэтов — но не только в поэзии

В отношениях с другими нам хочется быть культурными, возвышенными, зрелыми, поэтому мы прибегаем к языку зрелости и говорим, к примеру, о «красоте», «благости», «истине»… Но наедине с собой, в своем внутреннем мире, мы не ощущаем ничего, кроме несообразности, незрелости…

Барта свобода — это умение оставаться множественным, текучим, резонирующим с доктриной; цена свободы — нерешительность, боязнь, страх, что вас примут за самозванца.

Постулировать, что вне языка нет понимания — значит утверждать, что смысл присутствует везде.

Другие — не ад,
если смотреть на них на рассвете,
когда чело их чисто, омыто снами.
Потому я сомневаюсь в выборе
слова, вы или он. Каждый он
предает кого-то из вас, но
тихая беседа живет
в стихотворении другого.

Жизнь, когда она не есть школа бессердечия, — это воспитание сочувствия.