автордың кітабын онлайн тегін оқу  Ось

Инга Зерван

Оглавление

Иногда мир трескается по швам — и сквозь щели проглядывает то, чего не должно быть…

Ты держишь в руках не книгу. Это ключ от комнаты, которой нет. Дверь приоткрыта, и ты можешь узреть три дороги, ведущие в туман. Какую выберешь ты, когда окажешься на перекрёстке? Чувствуешь, твоё сердце уже бьётся на один удар реже, а дыхание синхронизируется с ритмом этих страниц.

Город не прощает наивности.

Родные начинают говорить на непонятном языке.

Когда взрослые предают, дети учатся выживать.

Даже в самом чёрном небе можно найти звезду.

Слышишь, как скрипит Чёртово колесо?

Держись крепче. Мы начинаем.

Часть первая «Чёртово колесо»

Глава 1

Серые облака одутловатыми насмехающимися рожами нависли над го­родом. Тоненькая девочка с огромным чёрным ранцем на спине смотрела вверх на Чёртово колесо, медленно и скрипуче поворачивающееся по сво­ей оси, и не чувствовала радости. В кармане послушно лежал подаренный бабушкой на прощанье рубль «на акракционы», и тратить его не хотелось. Казалось, отдашь рубль и исчезнет последняя ниточка между бабушкиным домом и Варей. Девочка опустила голову и направилась к выходу из парка. Рядом с поломанными качелями стояли подростки и что-то оживлённо об­суждали. Варя и не заметила, как ноги привычно понесли её дальше: мимо длинного ржавого забора по дощатому настилу над лужами, мимо обшар­панных углов многоэтажек, мимо и мимо, оттягивая возвращение домой.

Через дорогу высился кинотеатр, там в буфете продавались самые вкусные на свете пирожные «картошка». Варя сглотнула слюну, пощупала рубль. «Нееет, не пройдёт такое дело». В кармашке ранца хранились десять копеек, не хватало ещё восемнадцати. Девочка поднялась по ступенькам, бывает же чудо, и чудо заблестело двухкопеечной монеткой.

— Стой! — К Варе подбежал вихрастый мальчишка лет семи:

— Это я потерял. У меня из кармана выпало.

«Врёт же», не сомневалась Варя, но спорить не хотелось, и она молча от­дала монетку. На пирожное всё равно не хватает, да и родители ждут, когда Варя займется Лёвушкой, чтобы разобрать вещи со вчерашнего переезда.

Дома Варю никто не ждал, на лестничной площадке четвёртого этажа особенно громко слышался мамин обвиняющий голос и приглушённо-о­правдывающийся папин. Девочка замерла перед дверью, «входить или не входить?» Неуверенно подёргала за ручку, заперто, нажала на звонок.

— Ты же знала, Наташенька, ты же знала зачем ехала. Мы же с тобой обо всём договорились.

— Подлец. Договорились? Ну, нет. Отказываешься от детей, так отказы­вайся совсем. Уходишь, так уходи с концами.

— Я не от детей ухожу.

— И от них тоже. Слышишь? От них тоже. Собирай вещи, и чтобы я тебя больше здесь не видела.

— Наташенька, мы же договаривались.

— Допередоговаривались.

Дверь резко распахнулась и выпустила бледного Вадима Всеславовича на лестничную площадку. Слабой рукой он пригладил Варе волосы, судо­рожно вздохнул и весь поникший, осевший на голову поспешил по сту­пенькам вниз.

— Папа ты куда?

— Ваша мать сказала, чтобы я здесь больше не появлялся, — донеслось с первого этажа, и следом зычно хлопнула дверь подъезда.

— Ключ проверни, а я пока квартиру проветрю, чтобы этим козлом вонючим здесь и не пахло. — Раскрасневшаяся Наталья Петровна одним рывком распахнула балкон настежь, потом выглянула вниз и успела захва­тить завернувший за угол серый пиджак мужа.

— Мама, а вы почему поругались? А папа вернётся?

— Не вернётся. Кто мусор утром не вынес? Ты? Ты. Думаешь из-за чего мы с твоим папой поругались?

— Мама, я за папой, я догоню, успею. И мусор вынесу.

— Сиди, сказала. Поздно бегать. Раньше надо было суетиться.

— Но мама, папа же далеко уйдёт. — От отчаяния Варя схватила мусор­ное ведро, на пол полетели картофельные очистки.

— Ах, ты дрянь такая. За папочкой, говоришь, побежишь. Вот тебе за папочку.

Варину щеку обожгла тяжёлая ладонь Натальи Петровны.

— Вот тебе за мусор. — Варя ударилась спиной о дверной косяк, а му­сорное ведро хлюпнуло на пол, и оттуда как в замедленном кино посыпа­лись смятые обрывки бумаги, остатки пропавших макарон и разорванный папин блокнот.

Наталья Петровна осоловело посмотрела на кухонный пол, Варю, бы­стро подняла блокнот, прошипела:

— Убери здесь, — и вышла из кухни к плачущему Лёвушке.

Любой, даже идеальный мир, однажды трещит по швам. Еле заметные прорехи становятся больше, и однажды оттуда вываливается непригляд­ное нутро. Так что и смотреть не хочется, не то, что воспринимать в силу своего возраста. Варя не понимала, что происходит, сердце металось в гру­ди и ответы не находило. Три месяца назад родители наперебой сладко на­певали про переезд в город, про то, как хорошо они будут жить. У мамы появится своё дело, у папы возможность зарабатывать больше, а Варю и младшего брата Лёву, так послушать, ждут непрерывные весёлые аттрак­ционы, кино, и много друзей. Варя не особо польстилась на город, да, и зачем он, когда есть друзья, любимая бабушка, мама с папой, говорливая речка у синей сопки, совместные походы за грибами и вечерний костёр на поляне. Деревенские ребята, когда услышали про переезд, как-то по-иному посмотрели на Варю, словно она стала важной шишкой или внезапно вы­росла. Даже соседский мальчик, что верховодил в играх, стал обращаться к Варе куда как чаще, и она погрузилась в игру с названием «Переезд». По вечерам расспрашивала родных о жизни в городе, а днём приукрашивала рассказы собственными фантазиями, и получался удивительный мир.

— Там, на чёртовом колесе виден весь Китай. И мороженого ешь сколь­ко захочешь, клубничное, сливочное, эскимо, шоколадное, малиновое.

— Малинового не существует.

— Ещё как существует, ты что не знаешь? Надо взять малиновое варе­нье и добавить в сливочное мороженое. А если смородиновое добавить, то смородиновое мороженое получится. — Мне мама говорила, — приводила Варя последний и самый веский аргумент.

— Еще в городе продаётся жвачка. Турбо и Лав из. Я вам потом привезу.

Со временем эта новость сильно поднадоела и самой Варе. Лето увлекло всех на речку, разговоры про переезд закончились, и начались привычные игры на поляне в индейцев, в лапту, прятки, в мяч. Рано утром, когда туман окутывал сопки, а день обещал быть солнечным, Варя спешила к друзьям, затевалась игра, а в дождливые дни она сидела на веранде с книжкой или разговаривала с бабушкой. Родители с утра и до позднего вечера работа­ли в колхозе, мама поваром, отец водителем, и вместе они развозили еду по бригадам. Маме нравилось мужское внимание, шутки-прибаутки, да и готовила она отменно. Папа мечтал стать дальнобойщиком, и весной оту­чился на нужную квалификацию в городе. Не только дорожная романтика тянула Вадима Всеславовича в Благовещенск. В прошлом году он набрался решимости и отправил свои стихотворения в районную газету, в печать взяли три и сказали, что Вадим Всеславович, несомненно, талантлив, и ему нужно развиваться дальше. В воображении поэта развитие выглядело пу­бликацией в более значимой газете, а то и благовещенском литературном альманахе «Приамурье». Мама обсмеяла стихотворца и переезд, но газетку с виршами сохранила, при случае доставала и зачитывала вслух.

— И всё-таки на стихах денег не сколотишь. Ты бы лучше сосредото­чился на своей работе, а то и отучился на машиниста-крановщика, они много получают. И сиди в свободное время, кропай свои стихи.

Вадим Всеславович промолчал, да отучился на кого хотел, на дально­бойщика. Вернулся из Благовещенска разом посвежевшим и помолодев­шим, ходил и напевал себе что-то под нос, а однажды сострогал большой кораблик с алыми парусами.

— Варюша, пойдём пускать корабль?

— Даааа, даааа.

— Тихо ты, не кричи, братика разбудишь.

Лёвочка до такого священодейства ещё не дорос и спал в кроватке, а Варя с папой отправились к речному затону. По пути папа рассказывал Варе о большой любви, которая бывает раз в жизни, о том, что однажды Грей обязательно встречает свою Ассоль.

— А ты, Варя, как думаешь, нужно ли преодолевать препятствия на пути любви?

Варя представила Грея знакомым мальчишкой перед высоким забором, а себя Ассолью с протянутыми к Грею руками. И тут же вспомнила сосед­скую клубнику, ради которой пришлось перелазить через забор, и орущую тётку Галю с хворостиной.

— Если не наругают, то нужно, наверное.

— Варя, кто наругает? Зачем наругает? Это же любовь, это свобода вы­бора, наконец.

Папа внезапно расстроился, потом взял себя в руки и торжественно по­нёс символ любви к реке.

— Ты когда-нибудь меня поймёшь, не сейчас. Ни ты, ни твоя мама, ни Валентина Васильевна пока не способны объять силу моих чувств.

По возвращении домой оказалось, что Наталья Петровна очень даже понимает, о чём идёт речь, но для Вари мамина внезапная перемена в от­ношении папы, так и оставалась загадкой до тех пор, пока после переезда папа не ушёл из семьи к другой женщине.

— Думаешь, вы ему нужны? Да, не нужны. И мне с вами тяжело, но Лёв­очка не виноват, он маленький, а ты здоровая дылда уже во втором классе, могла бы и активнее помогать мне по дому. — Ежедневно выговаривала Наталья Петровна.

Так начиналось утро, и завершался вечер в городской квартире на чет­вёртом этаже, и потом приходила спасительная ночь и сны.

На третьей неделе учёбы в новой школе Варя получила первую тройку по русскому языку. В тетради ярко красовались дополнительные запятые, тире и слоги. Таких правил, Варя не знала, сидела, смотрела на оценку, тройка и тройка, кроме усталости никаких эмоций. Захлопнула тетрадь и кинула в чёрную пасть ранца. Надо сказать, что ранцем кожаный портфель стал в руках Натальи Петровны. Она увидела его в первый день переезда на полке в магазине и сразу влюбилась:

— Это настоящая кожа, ах, какой вместительный!

Дома Наталья Петровна приложила немало усилий, чтобы из ремешка сделать лямки. Варя с большим сомнением смотрела на чёрный портфель, ей по душе был предыдущий маленький и удобный ранец с изображением светофора. Беда в том, что прошлой зимой вместе с классом Варя каталась на нём с горки, и он не выдержал такого испытания и с трудом дотянул до каникул.

— Наташенька, видишь, Варюше не нравится этот портфель. А мне как раз, я стихи там буду хранить. — Сделал попытку избавить дочь от гро­моздкого чудовища Вадим Всеславович.

— Не будешь.

И новоявленный ранец достался Варе, неудобный, жёсткий, и следова­ло ждать зимы, чтобы справится с навязанным подарком.

С тройкой совершенно неуютно возвращаться домой, и Варя решила, что сегодня точно прокатится на Чёртовом колесе. После уроков она бы­стрее всех вышла из класса, заскочила в раздевалку за ветровкой и побе­жала вприпрыжку по асфальтной дорожке в сторону парка. У кассы Варя шумно выдохнула и засунула руку в карман, поскребла пальцами по мате­риалу, рубль исчез. Вывернула карман, поискала в другом, внезапно при­шла идея, что рубль в кармашке ранца рядом с десятикопеечной монет­кой. Нет. А где? Варя проверила все карманы и ранец. Неужели потеряла? Обратно в школу шла медленно, внимательно осматривала трещинки на асфальте, траву по обочинам. В школе на вахте поделилась своим горем.

— Ты что, деньги в ветровке оставила? — Вахтёр озадаченно смотрел на девочку:

— Так, утащили деньги из кармана, кто ж оставляет в одежде, это же школа. Всё. Не найдёшь.

— Совсем-совсем?

— Вот, глупая, конечно, совсем. Забудь и иди домой, и больше деньги в кармане не оставляй. Разве можно так делать, это же школа. — Вахтёр безнадёжно махнул рукой и скрылся в своей каморке. Девочка постояла, оглушённая свалившимся на неё горем, потом повернулась и понуро по­брела домой.

— Мама, я тройку получила, — начала с порога, но Варе никто не отве­тил. На столе лежала записка: «Забери Лёвушку из яслей, накорми. Приду поздно. Мама». Варя скинула ненавистный ранец и побежала в детский садик за братиком. Лёвушка капризничал и не хотел переодеваться. Из кабинета ясельной группы вышла высокая статная воспитательница, по­смотрела на варины мучения, покачала головой и взялась за Лёвушку сама.

— А мама где?

— На работе.

— А папа что?

— Папа от нас ушёл.

— Ох, бедные, вы бедные. Подожди меня немного.

Воспитательница быстро вернулась и принесла небольшой свёрток.

— Здесь сырнички свеженькие, вкусссныые, — и звонко цокнула язы­ком. Варя не знала, как реагировать, мама не разрешала ничего брать от посторонних людей, хотя, это же не посторонняя вовсе и добрая, вон как ласково смотрит. Варя кивнула головой и поблагодарила за гостинец. Вос­питательница подхватила на руки Лёвушку.

— Ах, какой умилительный! Ты, девочка, транспорт выноси, а я карапу­за. Пойдём. Тебя ведь Варюшей зовут?

Варя ещё раз кивнула. Во дворе детского сада воспитательница усадила молчаливого Лёвушку, свёрток убрала в кармашек коляски и выкатила её на улицу.

— В добрый путь, детки, — и помахала им вслед.

Варя повеселела и бегом покатила коляску по дорожке. Братик улыбал­ся, а когда колёса попадали на маленькие кочки, девочка громко кричала «Ух!», коляска подпрыгивала, а Лёвушка озорно смеялся. В подъезде братик с трудом одолел ступени до лестничного пролёта между первым и вторым этажами, надул губки и наотрез отказался идти дальше. Варя взяла его на руки, тяжёлый. Поставила обратно на пол.

— А давай на копки? — Присела и показала братику на свою спину, тот радостно запритоптывал, навалился и обхватил шею сестры пухлыми ручками.

— Ой, только не дави сильно. Держись за воротник, — Варя осторожно стала подниматься по ступеням. На третьем этаже хлопнула дверь, тонкие каблучки застучали вниз. Варя шла, согнувшись, поэтому не увидела, а по­чувствовала, как вдруг стало легко, а потом замерла в восхищении. Перед ней стояла красивая женщина с ясными глазами и доброй улыбкой. Волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, а сама она одета в лёг­кий элегантный костюм. Женщина бережно держала Лёвушку, и братец довольно щебетал на её руках.

— Добрый день. Вы, дети, на каком этаже живёте?

— На четвёртом, — глотнула воздуха Варя. От спасительницы шёл еле уловимый шлейф цветочных духов.

— Хорошо. Пойдёмте.

Они поднялись, и Варя с трудом уговорила братца отпустить тётю.

— Извините.

— Не страшно, это немнущаяся ткань, — женщина улыбнулась и раз­гладила воротничок:

— А тебе, девочка, похоже, повезло меньше.

Варя покосилась и заметила торчащие нитки, Лёвушка так крепко дер­жался, что оторвал воротник на школьном платье. Ещё одна беда к тройке и потерянному рублю.

— Если ты не против, я помогу? Меня зовут Любовь Владимировна, я из девятой квартиры. Мне надо отнести заказ, а потом я вернусь и пришью твой воротничок на место. Можешь сейчас дать мне своё платье? Я подож­ду здесь. — Предложила женщина.

— Да, спасибо, я быстро, — Варя зашла домой, усадила братика к игруш­кам, переоделась и отдала школьную форму чудесной соседке.

День оказался совсем непростым, Варя подумала о маме, будет ли она ругать за тройку или обойдётся? Про рубль лучше ничего не говорить, можно представить как будто и правда на чёртовом колесе прокатилась. Вскоре соседка принесла школьное платье с аккуратно подшитым, чистым, отутюженным воротничком.

— Спасибо. — Варя восторженно разглядывала былую прореху:

— Даже следов не осталось, лучше, чем было.

Любовь Владимировна погладила Варю по голове:

— Носи на радость.

Мама пришла часа через два:

— Ох, и умотали меня этими справками. Подпись тут, подпись там, один кабинет, другой кабинет, еле успела подать на регистрацию. Законно ведь хочется, как положено. Помещение завтра убирать буду, устаааалла. А где Лёвушка?

— Мам, спит.

— А, — Наталья Петровна тут же снизила голос:

— Покормила?

— Покормила. Мам, мне тройку поставили по русскому языку, — Варя прикусила губу.

— Ой, подумаешь, тройка. Я тоже не блистала по русскому. Хотя по­черк у меня хороший, ровный. За почерк всегда хвалили, а правила трудно давались. А сейчас мне эти правила нужны разве? Кто там смотрит их, эти правила. А математику я так вообще не понимаю, что за странный предмет. Научили счёту и ла, — Наталья Петровна осеклась:

— Но ты учись давай, на мать не смотри, тогда время другое было. Лад­но, скину пиджак и пойду чаю попью что ли.

Варя выдохнула, обошлось, можно умыться и пойти дочитывать «Та­инственный остров». Открыла дверь в ванную и получила жёсткий, недо­вольный вопрос в спину:

— Это кто это тебе воротничок на школьной форме так подшил? Это где это ты, дрянь, платье снимала?

Глава 2

Мелкие цветные камушки на дороге, по началу их не чувствуешь вовсе, просто смотришь вокруг, как меняется пейзаж, а потом раз, под ногами скрипят и перекатываются, а особо вредный, острый и колючий камушек каааак кольнёт, в этот момент важно не вздрогнуть, а то сразу проснёшься. Нет, ощупываешь его тихонечко, катаешь ступнёй и осматриваешься кру­гом, так, чтобы не сильно вглядываться, а вроде по верхам. Или вот ещё, перед тем как засыпаешь и начинают плыть перед глазами разные картин­ки, и ты так лениво-лениво наблюдаешь их, цепляешься за какой-нибудь образ и легонько дорисовываешь. Я, например, сразу бабушкину деревню в узоре представляю и начинаю приближать к себе. Медленно, словно кар­тинка сама наплывает ближе и ближе, расширяется, растёт. Слева речка бурлит, а прямо посмотреть — крыши домов, и среди них крыша бабушки­ного дома, там ещё флюгер в виде золотого петушка, это папа сделал, а на окнах ставни цветные и веранда, то голубая, то зелёная, сон же. Во сне всё меняется, и ничто на одном месте не стоит, я привыкла к этому. Бабушка и та, то моложе, то старше, и друзья так же, да, разве это важно? Во сне я точ­но знаю, что они мне друзья, и этого достаточно. Когда картинка заполняет всё пространство вокруг, словно прыгаешь в сон, оп! и ты внутри него.

У меня не всегда сразу получается в сон попасть, иногда старик Иха­лайнен помогает. Приедет откуда-нибудь на своём корявом драндулете, сплетённом из древесных корней, и кричит:

— Спишь, Варюша?

Смеётся, щурит хитрые и без того узкие глаза, а я в ответ:

— Нееее, — и правда, уже не сплю во сне, оглядываюсь.

— Подбросить до бабушки?

— Ага, — я цепляюсь за мешковатую куртку Ихалайнена, взбираюсь по крепким корням драндулета на жёсткое сидение.

— Держись, с ветерком поедем.

И сразу вввввуууух, вверх. Вокруг нас гудит, ревёт воздух, не страшно, только дух захватывает от высоты. Обрывками слышится песня, что поёт Ихалайнен: «не бойся, обернись», «солнышко взойдёт». Мне же интереснее смотреть вниз. За облаками виден просвет, а в нём, освещённая солнцем, тоненькой змейкой знакомая улочка и домики. Опускаемся. Приехали.

— Бабушка, бабушка, — спрыгиваю с драндулета и бросаюсь к улыбаю­щейся старушке у колодца.

— Вот, егоза, — кряхтит Ихалайнен, пристально смотрит на бабушку, кивает в знак приветствия, затягивает новую песню и уезжает.

— Ба, я так соскучилась по тебе, — обнимаю, вдыхаю родной бабушкин запах, там ещё блинчиковый и дымный ароматы примешиваются.

— Иди к нам, а то блинов не останется, — громко кричит рыжий долго­вязый Митька из под навеса и вокруг всё звенит от его голоса.

— Иду, — отзываюсь я. Во сне блинчики во сто раз вкуснее, провере­но, и от мёда пить не хочется, ешь вволю. Я усаживаюсь поудобнее среди дружной компании. Все шумят, наперебой спорят о том, во что сегодня играть будем. И мне так хорошо здесь.

— В прятки, в прятки будем играть, — заявляет Алёнка:

— Пойдем на поляну, где старые бараки.

Я с удивлением смотрю на сестрёнку, чего это она? Ни мне, ни ей это место не нравится, ни в реальной жизни, ни во сне. Бабушка вытирает руки о фартук и говорит:

— А что, и сходите. Там же детская площадка, на поляне. Качели разные, хорошие.

— Я не видел, — озадаченно говорит Митька.

— Это потому, что вы с Юркой вчера рыбачить ушли, а мы с Виталькой качели видели, но не катались, — говорит Алёнка.

— Тогда пошли.

— Нас подождите, — конопатый Юрка свернул блин и окунул его в мёд:

— Хитрые, сами наелись, а мы с Варей нет.

— Варюша, помнишь свои синие штаны с карманами? — Неожиданно спрашивает бабушка:

— Так, я их нашла, постирала и подшила, как новые теперь.

— Бабушка, где они?

Это же такая радость. Я про эти брюки и забыла совсем. Мне их подари­ли летом перед первым классом, сказали, что импортные, а такая незадача приключилась, что за первую неделю я ухитрилась испачкать их в гудро­не. Тогда в деревне первый асфальт перед школой проложили, и многие попались, кто обувью, кто вот штанами. И гудрон, что мы наковыряли из асфальта, оказался не таким как надо, плохо жевался. Я загрустила, сейчас за штаны мама мне бы всерьёз всыпала.

— Варя не грусти, — заметил Митька:

— А то солнце туча накрыла, не хочешь штаны надевать, так и не надо.

Я слабо улыбнулась. Верно, я во сне могу какую хочешь одежду себе придумать. Только вот бабушка старалась, да и штаны любимые. Когда их списали в негодные, то они стали, наоборот, самые чёткие штаны, и носи­лась я в них по кустам и огородам, лазила по заборам и деревьям, и сносу им не было, пока окончательно не порвались. Как раз за день до переезда.

— Пойдём, — бабушка легонько похлопала меня по плечу. Я допила молоко и пошла за ней в дом. Здесь царила прохлада, на полу пестрели самодельные вязаные половички, в углу изредка покряхтывал шкаф, а на стареньком диване вальяжно раскинулась трёхцветная кошка Маркиза с вечно недовольным выражением морды:

— Все нормальные люди во сне летают, а ты собираешься в прятки играть на пустыре.

— Это поляна с бараками, — слабо запротестовала я.

— Тем более, — кошка спрыгнула с дивана, и нервно подёргивая хвостом, скрылась в дверном проёме.

— Варюша, держи, — бабушка принесла и развернула передо мной зна­комые брюки:

— Не слушай ты эту кошку, она сама по баракам и чердакам лазит, мы­шей оттуда притаскивает.

— Угу, — я примерила брюки, и они оказались мне впору.

Бабушка приобняла меня:

— Ну, беги.

И я побежала. За мной Митька, Алёнка, Юрка, Виталька. По тропин­ке среди огорода, за калитку, на открывшийся внезапно простор поляны в сторону бараков, где высились качели.

— Ого, — заорал Митька:

— Кто со мной на лодочки?

— Мы потом кататься будем, а сейчас прятки, я место вчера такое на­шла, что фиг меня найдёте, — заявила Алёнка.

— Это если ты водить не будешь.

— Вот ещё, считай.

— Эники-бэники, съели вареники, эники-бэники в ямку бух!

Палец Митьки показал на Алёнку. Та грозно нахмурила выгоревшие на солнце брови:

— Ты специально это сделал, щас я сама пересчитаю, — и затараторила:

— Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, всё равно тебе водить. — Палец затормозил напротив самой удивлён­ной Алёнки.

Теперь уже нахмурилась я, что-то в сегодняшнем сне шло не как обыч­но, да и со стороны речки резко потянуло сырым белесым туманом.

— Может, мы потом в прятки поиграем? — Произнесла я, но на поляне никого не было. Возле барака, отвернувшись к серой стене, стояла Алёнка в беленьком простеньком платьице и громко считала:

— Раааз, дваааа, триии. — я посмотрела вокруг, качели далеко, в сторону речки идти не хотелось, оставались бараки, вернее, ближайший барак. Я забежала за угол, ага, впереди маячил чёрный вход. Быстрее.

— Дееевять, деееесять, кто не спряаатался, я не виноваааааат.

Хлопнула дверь, и я оказалась в оглушающей густой темноте. Теперь мне самой захотелось сказать: «Ого!», только оставалось непонятным, продолжается ли игра или я попала в другой сон? Вспомнила про огрызок свечи, в реальном бараке мы хранили его вместе со спичками в дырке под окошком. Внезапно я ощутила страх и постаралась тотчас отогнать его от себя. «Нет. Ну, нет же. Это мой сон. И здесь есть любимая бабушка и мои друзья, Ихалайнен». Глаза привыкли, и я разглядела заколоченное окошко и отверстие под ним. Нашарила рукой огрызок свечи и спички. Сердце от­чаянно колотилось. «Нет, страшно не должно быть. Рядом мои друзья. Мне нечего бояться». Я внимательно посмотрела на спичку и чиркнула ей по коробку, спичка зажглась. Пальцы дрожали пока я поджигала фитиль. «Это сон. Это сон. Это мой сон». Успокаивала я себя. Отовсюду поползли тени. Дверь исчезла, стало душно. Я протянула руку со свечой и шагнула вперёд. «Это мой сон, и значит, здесь есть дверь». Нащупала стену, толкнула, и под рукой заскрипело. Ступени вниз, пахнуло подвальной сыростью. «Не лю­блю я ходить в подвалы. Так не пойдет. Это мой сон, мои правила». Закры­ваю дверь и снова толкаю. Ступени вверх. «Уже лучше». Поднимаюсь по ступеням, сердце колотится в бешенном ритме, ноги пружинят на каждом шагу. Мне страшно, я с трудом удерживаю себя от того, чтобы не побежать.

— Кто не спряаааатаааался, я не винооооовааааат.

Зловещий свистящий голос, внизу, откуда я только что вышла. По спине холодком промчалась колючая дрожь, и я не выдержала, сорвалась. Бегу вверх по ступеням, свечка гаснет, а позади слышен чей-то равномерный гулкий топот. «Проснуться. Надо проснуться». Делаю усилия, открываю глаза. Темнота. Ступени. Бег. Пробую ещё и ещё раз. Ступени: деревянные, открываю глаза: бетонные, скользкие, ещё раз открываю: металлические ступени и неизменная темнота. Вверх, одна, вторая, третья, коридоры, ле­дяное дыхание позади, волосы от страха слиплись на затылке, ступени, коридоры, бесконечные длинные чёрные коридоры, ступени. Бум-бум-бум. «Я не могу проснуться. Не получается.». В отчаянии напрягаю все силы, в коридорах появляются окна, заколоченные, слабо пропускающие свет, окна. «Я устала бежать. Я устала бояться. Так не пойдёт». Какое-то новое чувство постепенно охватывает меня. «Это мой сон». Я останавливаюсь.

В ушах тонко дребезжит страх, но внутри уже захлёстывает и сметает всё на своём пути неведомая сила. Очень медленно поворачиваюсь навстречу догоняющей меня тьме и сжимаю ладони.

Кто-то легко хлопает меня по плечу. Удивлённо вздрагиваю.

— Кто здесь? — Старый барак звенит от тишины и от лунного света, щедро заливающего дощатый пол.

— Я Ингве, — посередине комнаты сидит маленький лисёнок с неверо­ятно пушистым хвостом:

— Ты откуда здесь? — Мне вдруг очень захотелось потрогать хвост и остренькие ушки.

— Я услышал твой зов и пришёл.

Я протягиваю открытую ладонь, касаюсь мягкой шёрстки, выдыхаю и, наконец-то, просыпаюсь.

Глава 3

За полгода Варя узнала, что «её счастливое время закончилось», «погу­ляла и хватит», что «рассчитывать надо только на саму себя» и вообще, что она теперь «отрезанный ломоть и обуза». Домашние дела и забота о Лёв­ушке ощутимо легли на плечи девочки, «ибо хлеб свой надо отрабатывать», а «за провинности надо отвечать наказанием». Наталья Петровна уходила рано, приходила поздно, дела в организованном ею кооперативе по выпеч­ке хлеба шли неплохо.

— Людям нужен хлеб. На край — булочки. Дёшево и сердито. Вот, сейчас цены растут, не всякий пирожное купит, а хлеб возьмёт. На покупателя надо ориентироваться, Варька.

— Мам, — поморщилась Варя.

— А что, не Варька, что ли? Умную из себя строишь. Назвали так, па­почка твой любимый имя выбирал.

— Звучит грубо. Лучше Варя.

— Догладишь полотенца, будет тебе Варя.

— Я в школу опаздываю. У нас занятия с часа тридцати.

— Твои проблемы.

Учёба дочери Наталью Петровну не интересовала.

— Хочешь учиться, учись. Хочешь техничкой работать, получай заслу­женные тройки. Учёба твоё личное дело.

Признаться, Варе такое отношение было на руку. Раз дело личное, то путь в школу и со школы Варя проложила через детскую библиотеку. В на­чале книги выискивала, выбирала, потом из экономии времени, Варя при­няла простое решение — брать книги по алфавиту. Читала на переменах и во время уроков, держа книгу на коленях под партой. Жизнь одноклассни­ков её мало волновала, они, впрочем, тоже не замечали Варю. Во втором классе дважды менялся классный учитель. Последняя, Анжела Анатольев­на, худенькая, укутанная в шаль, на уроках увлекалась рассказами о своём здоровье, любая тема плавно переходила в сердечные приступы, низкое давление и жуткий кашель. Варя, не желая выслушивать динамику послед­ней простуды, пересела на предпоследнюю парту и тем окончательно ре­шила судьбу своих итоговых отметок в дневнике.

На первый урок, как и следовало ожидать, Варя опоздала. Да, и ладно. Послезавтра каникулы. Зашла в библиотеку, сдала книжки и направилась к шкафу с новинками.

— Варя, а у нас для тебя больше ничего нет, — короткостриженая, стильная библиотекарша поправила очки в серебристой оправе и внима­тельно посмотрела на девочку.

Эта новость швырнула Варино сердце в маленькую тесную коробочку. Стало нечем дышать, девочка беспомощно обвела небольшое помещение взглядом:

— А другие, библиотеки, есть?

— Есть. — Отчеканила служащая:

— Только у нас по стране стандартный набор книжек для детских би­блиотек. Ничего нового ты там не найдёшь.

Варя ощутила себя глубоко несчастной, и это явно отразилось у неё на лице.

— Слёзы отставить. — Библиотекарша вышла из-за стола, похлопала себя по брючным карманам:

— Сегодня я работаю одна, но, может, это и к лучшему. У нас объявля­ется обеденный перерыв. Идём.

— Куда? Спасибо, но я не хочу есть.

— Что ты. Я о духовной еде, если уж так говорить. Я поведу тебя во взрослую библиотеку. Областную. Там есть детское отделение, но! Я пого­ворю с коллегами по цеху, и тебя пропустят. Ты — уникум. Только не читай всё подряд, возьми, к примеру, Чехова. Или Достоевского.

Какая тут школа, учёбу махом вынесло из головы. Варя равнялась на бы­струю, чёткую походку библиотекаря, но как ни старалась, всё время ока­зывалась позади, и приходилось догонять. Они пересекли улицу, прошли мимо выставочного зала, завернули за угол, и Варя увидела высокое здание со стеклянной стеной и ступени, ведущие ко входу. Поднялись. Их встретили радушные работники библиотеки.

— Принимайте в свои ряды. И рекомендую сразу дать человеку взрос­лый абонемент.

— А сколько человеку лет?

— Достаточно ей лет.

— Не положено.

— Под мою ответственность.

— Хорошо, но мы проверим.

— Договорились.

Варе выдали настоящий взрослый абонемент. Библиотекарь подмигну­ла девочке:

— Что ж, успехов тебе.

— Спасибо большое.

И Варя прошла в один из читальных залов. Ей показали полки с детской литературой, но как только библиотекари растворились в дверном проёме, Варя в предвкушении поспешила к другим полкам с толстенными важны­ми книгами.

Вечером в детском саду Варе отдали Лёвушкины вещи.

— Мы закрываемся на ремонт, с завтрашнего дня ребёнка не приводите.

Варя подозрительно принюхалась, так и есть, вещи подписаны братцем и пахнут соответствующе. Школьные тетради не жалко, а вот две внуши­тельные книги, вымоленные под честное слово по возвращении переска­зать содержание, такого соседства точно не заслуживали. Пакет с вещами Варя запихнула в портфель. Одна книга уместилась в кармашке коляски, другую Варя пристроила за пазухой между фартуком и платьем, затем об­ратилась к Левушке:

— Будешь хорошо себя вести, зайдём на детскую площадку, на качели.

Лёвушка захлопал глазками и улыбнулся. Милый мальчик.

У качелей возился сосед, высокий, поджарый мужчина, полностью седой. Загорелое лицо его испещряли многочисленные морщинки. Варя знала, что он «бывший военный и поддерживает порядок в доме». Так о нём уважительно отзывалась мама. Мужчина, не отрываясь от своего дела, бросил быстрый взгляд в сторону детей.

— Ребята, идите сюда, как раз нужна ваша помощь, меня Владимир Яковлевич зовут, я управдом, а вы из пятнадцатой квартиры, я знаю. Как мальца-удальца величают?

— Лёвушка.

— А тебя Варя, правильно?

— Да. А чем помочь, а то мы ненадолго?

— Нужно качелю придержать, пока я новые доски прилажу. Справишь­ся? А потом будете кататься.

— Катаца, — заявил Лёвушка.

— Верно говоришь. Тебе самое наиважнейшее задание. Года три тебе есть, парень?

Лёвушка важно растопырил три пальчика.

— Тогда держи банку с гвоздями.

— А ты, Варя, фолиант из-за пазухи достань, а то упадёт, библиотечный экземпляр, небось.

Варя положила книгу в коляску, Владимир Яковлевич взглянул на на­звание, поднял бровь:

— Эко ты на серию Мужество замахнулась? Капитан Невельской.

Варя кивнула. Надо же, тиснёное слово «Мужество» она заметила толь­ко сейчас.

— Хорошие, крепкие книги. Про освоение Сибири и Дальнего восто­ка. Нашего Приамурья. Про настоящих героев-патриотов, что погибнут, а врагу не сдадутся. Если книга понравится, скажи, у меня дома почти вся серия собрана.

Владимир Яковлевич приладил доски, усадил Лёвушку и раскачал:

— Принимаешь работу? Хорошо?

— Холёсо.

— Ладно, вы тут катайтесь, а я забором займусь. Малец сам топает по ступеням или помочь?

— Топает, обычно.

— Ага. Я минут через десять управлюсь, помогу коляску занести.

Варя снова кивнула. Она впервые видела, чтобы внешность настолько сильно контрастировала с внутренним светом, что шёл из глубины прон­зительных глаз.

Дома ждала записка от мамы с перечнем нехитрых дел: накормить Лёв­ушку, уложить спать, подмести, помыть посуду и вынести мусор. Варя с сожалением посмотрела на Капитана Невельского, открыла книгу: «Среди редких берёз раздавался перезвон колокольцев. Хлюпая копытами по бо­лоту, по зарослям прошлогодней травы продвигался караван всадников».

Эх, страница проглочена залпом. «Что ж, подожди, я скоро вернусь».

Пока Лёвушка дербанил булочку, выковыривая изюм, Варя разогрела молоко и накормила брата рисовой кашей. Вручила ему деревянные куби­ки, цветные карандаши и подранный братцем журнал «Мурзилка», пусть занимается, а сама наскоро помыла посуду под холодной водой. Греть чай­ник для таких дел муторно. С посудой ведь как, главное потом тщательно и начисто вытереть полотенцем. Управившись с мамиными заданиями, девочка уговорила брата лечь в кроватку.

— Мы просто немного полежим, а я тебе сказку расскажу. Хочешь?

— Хочу.

— Залезай под одеялко и будем сказку представлять.

— Да.

— Вот смотри, жил-был колобок, румяный бок, у дедушки, да у бабуш­ки. Видишь колобка? Рыженький такой, толстенький, бегает, смеётся.

— Вижу.

— Хорошо. И решил колобок пойти за приключениями через страшное болото, где жил ужасный серый волк.

Сказки у Вари придумывались на ходу, но редко дослушивались до кон­ца, минут через пять Лёвушка сладко спал. У девочки тоже слипались глаза, и подушка манила своей мягкостью, казалось, ещё чуть-чуть и Варю одоле­ет сон, однако книга имела куда большее притяжение. Девочка осторожно поднялась с кровати и пошла с книгой на кухню.

Наталья Петровна вернулась с работы поздно и не в духе, она быстро переоделась, и первым делом подошла к Варе:

— Читаешь? А ну посмотри на меня. — Голос её был злой и чужой.

— Зачем?

— Тебя не спрашивают зачем, повернись, сказала. Морду не опускай. Даааааа, похожа ты на своего папочку. Ещё бородку клинышком приде­лать, вылитый будешь. А ну стой.

Холодные пальцы Натальи Петровны вцепились Варе в подбородок. Она начала поворачивать голову девочки, то вправо, то влево.

— Мама, отпусти, — Варя сделала попытку разжать ледяной захват, но тут же ощутила удар по голове.

— Ты как себя с матерью ведёшь? Ты чего себе позволяешь?

На гвозде у кухонной раковины вместе с полотенцами висел кипятиль­ник. Наталья Петровна ловко сдернула его со стены, сложила пополам шнур и с оттяжкой хлестанула девочку по ногам. Варя удивлённо вскрик­нула, вскочила с табуретки, хотела бежать, но тучная фигура матери пере­городила ей выход.

— Не вздумай кричать, тварина, а ну снимай штаны.

— Мама, за что?

— За твоё поведение.

— Но я ничего такого не сделала.

Удар, ещё, по спине, рукам, ногам. Жгло. Варя закрыла лицо, сжалась.

— Молчи. — Шипел голос:

— Будешь орать, разбудишь Лёвушку, я тебя совсем прибью.

— Прибивай. — Вскрикнула тонко с отчаянием.

— Ну, сама напросилась.

Варя крепко зажмурила глаза, вжала шею в плечи, обхватила себя рука­ми и приготовилась умирать, по настоящему. Сердце колотилось по всему телу, а в животе застрял ледяной ком.

Наталья Петровна замахнулась, но тут её взгляд упал на вздувшиеся багровые полосы на коже, следы от шнура. Нехотя повесила кипятильник на место.

— Иди спать. В школу завтра не ходи, а то ещё узнают, что тебе мама ремня выдала, засмеют. Стыдоба какая. И послезавтра не ходи. Всё. Кани­кулы начались. И чтобы с книгой я тебя больше на кухне не видела.

Варю била крупная дрожь, она не сразу опустила руки, потом молча, долгим взглядом пристально посмотрела на мать и вышла из комнаты.

Глава 4

Вверх по хребту сопки извивается белая песчаная дорожка, справа и слева от неё высятся скалы, а вниз по склонам растут пушистые кедры. Я забралась на вершину одиноко торчащей скалы, отсюда хорошо видно мою территорию сна. Бабушкин дом находится по центру улицы. Его я узнаю по трём высоченным тёмным ёлкам и по блестящему на солнце флюгеру в виде петушка. За домом огород и пустырь с бараками, потом лесок, речка и дальние сопки. Вправо и влево по улице стоят дома моих друзей. Доро­га, что уходит вправо, поднимается на холм и прямиком до тёмного леса. Очень неуютное место, если идти дальше по тропинке, лето переходит в зиму, берёзы скрючиваются, под ногами хлюпает, а потом начинается до­рога в серый город. Квадратные обшарпанные здания, дымящие трубы, гудение, изредка по дороге навстречу попадаются огромные трактора и самосвалы. Налево от бабушкиного дома улица ведёт на жёлтое поле, за полем круглое озеро и холмы с разбросанными по ним невысокими до­мами. А если выйти из калитки, перейти улицу, проулком мимо соседских огородов, через берёзовую рощу, по мосту через широкую речку, то можно забраться сюда на сопку.

В моих руках альбом, я схематично обозначила улицы и дома, но стоило отвести глаза, и линии на рисунке поменялись. Эх. Попробую вспомнить и нарисовать карту в реальности, когда проснусь.

Я поворачиваюсь спиной к посёлку, от вершины горы наискосок и впра­во идёт чуть приметная тропка. Иногда быстро, иногда долго, эта тропинка приводит к морю, где на берегу в отдалении раскинулся незнакомый разно­цветный город. За городом есть открытое пространство, я там ещё не была.

Слева от сопки лес, в нём постоянно стелется туман и оттуда я попадаю об­ратно на деревенскую улицу перед бабушкиным домом. Сновиденный мир напоминает мне большой шар изнутри, где края земли и моря переходят в небо и всё связано друг с другом непонятным чудесным образом.

Я долго верила, что мир бабушкиного села принадлежит только мне. Кошмары мне снились редко и обычно я просто переходила из них в свой сновиденный мир. В тот раз, на поляне с бараками, мне показалось, что кто-то чужой проник в мой сон. И я впервые узнала, что это — чувство­вать священную ярость. «Пусть ярость благородная вскипает как волна» — когда я услышала эту песню по радио я тотчас узнала своё чувство, что поднялось во мне и заставило повернуться навстречу догонявшему меня преследователю. А потом я увидела Ингве. Это был не он, не чужак. От Ингве шли другие волны, я его сразу почувствовала своим другом.

Тогда кто этот преследователь? Враг? Я хочу его найти. И раз уж в мой мир может кто-то запросто проникнуть, нужно познакомиться с его оби­тателями и за пределами бабушкиного сёла.

На моё удивление многие жители серого города походили друг на друга, и рядом со мной крутились одни и те же лица. Сон разыгрывался как спек­такль, и сюжеты повторялись с небольшой разницей. Иногда попадались персонажи из прочитанных книг, но и они действовали как куклы и вну­три оставались пустыми. Когда исследование окрестностей окончательно наскучило, снова появился Ингве. Живой и настоящий.

— Откуда ты, Ингве?

— Не знаю. Я пришёл на твой зов.

— Ты пойдёшь со мной за мост?

— Да. Я пойду с тобой куда угодно.

Пока я делаю попытки нарисовать карту, Ингве прыгает по вершинам деревьев, среди ветвей мелькает его красный хвост.

— Ингве. — Мне в голову приходит гениальная мысль:

— Беги ко мне, мы взлетим, и сверху станет всё гораздо понятнее.

Ингве прыгает мне на руки, я отталкиваюсь от скалы и резко взмываю в небо. Подо мной плывут облака, а в просветах между ними отдельными кадрами в неправильном порядке виднеются дома, речка, мост. Опускаюсь ниже, странно, мир перевернулся и теперь то, что раньше было слева от сопки, стало справа и наоборот. Тогда я поднимаюсь выше и ощущаю, как воздух вокруг становится плотнее, и вскоре я зависаю в нём без возмож­ности двинуться дальше. Молочный туман, ничего не видно и не слышно. Ингве лизнул меня в нос, и я начинаю спуск. Мы все летим и летим в этом ничто, и ничто не меняется.

— Ингве? Почему так? Где мы застряли?

— Мы потеряли ориентир. Пора вообразить себе место, куда ты сильно хочешь попасть.

— Ладно. Может, город у моря?

— Этого мало. Нужно какое-то определённое место в городе.

— Хорошо. Тогда пусть будет небольшая площадь рядом с пристанью, она мне когда-то снилась.

— Расскажи подробнее.

— Я помню, как шла по мостовой из булыжников, они блестели на солнце после дождя. На площади по кругу стояли деревянные прилавки, продавцы раскладывали свой товар, и на одном лежали маленькие круглые булочки, они очень аппетитно пахли. Я подошла, и продавец угостил меня. Какая вкуснота! — Я живо представляю себе сладкий вкус булочки.

— Смотри. — Белый дым рассеивается, и я вижу знакомую пристань.

— Урррааа.

Надо ли говорить, что с Ингве мы носились по городу как сумасшед­шие, я смеялась и прыгала от радости. Здесь всё играло красками сочно, ярко, здесь в воздухе витали самые удивительные пряные и лёгкие цветоч­ные ароматы, и запах свежей выпечки, и кофе, и тонкий флёр дорогих ду­хов и даже бубль-гума. Нас угостили пирожными, что сами таяли во рту, и спелой душистой клубникой размером с кулак. Мы пили лимонад и га­зированный напиток «Колокольчик», а потом мы побежали в парк аттрак­ционов и катались на лодочках, паровозиках, и даже на Чёртовом колесе. Только колесо это, как ни вертелось, всё никак не могло завершить ни один оборот. Мы просто с какой-то точки вдруг оказывались в самом начале круга. Так можно было кататься бесконечно. Честно, я очень быстро устала от переполнявшего меня счастья, всё поплыло перед глазами, и как Ингве ни пытался меня удержать, моё сознание отключилось.

В следующую ночь я сразу осозналась в парке и позвала Ингве.

— Всё, никаких развлечений, а то мы тут застрянем надолго. Пойдём исследовать новое место.

Мы направились по дорожке в сторону окраины парка. Чем ближе под­ходили, тем скучнее выглядели качели, у забора из металлических прутьев стояла пустая облупленная карусель. За ней в решётке зияла прореха, мы с Ингве пролезли через неё наружу и оказались перед широкими железнодо­рожными путями с многочисленными нависшими проводами. На другую сторону перебрались по надземному лестничному переходу. Мне показа­лось, что рельсы вдалеке будто изгибаются и уходят вверх. Шар изнутри?

На железнодорожном вокзале теснились люди, они сидели в рядах на жёстких креслах, на чемоданах, на подоконниках и не обращали на нас внимания. Гудел приближающийся поезд. Мы нашли выход на перрон, долго шли по нему, и я заметила, что сам перрон и люди стали повторяться.

— Ингве, не ходим ли мы по кругу?

— Похоже на то.

— И что же делать?

— Попробуем найти запасной выход.

Мы заходили на вокзал и возвращались на перрон из разных дверей, только дверь с табличкой туалет ни разу не подвела. Там так воняло мочой, хлоркой и табачным дымом, хватило трёх попыток, чтобы больше туда ни ногой. Приснить выход, как я это обычно делаю, не получилось, сколько я не представляла город, посёлок, барак, наконец.

На перроне стоял поезд, люди толпились, старательно волокли к двери вагона свои чемоданы, но не могли протащить их вовнутрь. Какой-то плот­ного телосложения дядька знаками упросил пассажира открыть окно, но и тут номер не удался, толстый портфель отталкивался от вагона, и мужчи­на психанул, размахнулся и запустил свой багаж через вагон. На перроне, оставшийся от пассажиров скарб, разбирали шустрые служащие. Ингве задумчиво сказал:

— Бывают такие места, откуда нет выхода, нужно только бросать всё и уезжать.

И мы решили сесть на поезд. Вагон, куда влилось много народу, на удивление пустовал. Я села у окна, Ингве примостился рядом.

— Ужасно грустно, — поделилась я:

— Никто не провожает, а всё равно хоть плачь, — у меня задрожали губы, когда я вспомнила прощание с бабушкой на вокзале. Затем я посмо­трела из окна вагона и неожиданно на перроне увидела себя.

— Ингве, разве так может быть? — Я, что стояла на перроне нашла меня глазами и улыбнулась, и мне вдруг стало легче, слёзы потекли по щекам, и пока вагон набирал ход, маленькая Варя шла по перрону и махала мне вслед, а я ей.

— Ингве, почему там я, а не кто-то другой?

— А разве при расставании мы прощаемся с другими? — Искренне уди­вился мой друг.

Ехали долго, без остановок, а потом послышался скрежет тормозов, по­езд остановился и двери вагона открылись. Мы спрыгнули с подножки в густую траву, стрекотали кузнечики, во всю палило солнце, и перед нами расстилалось бескрайнее зелёное поле. Я оглянулась и увидела старый ржа­вый вагон, да и рельсы заканчивались как раз под его колёсами.

— Куда пойдём? — Зачем-то спросила я, ведь понятное дело, можно идти в любую сторону. Ощущение полной всепроникающей свободы на­крыло меня с головой.

— За мноооой, — Ингве распушил хвост и взлетел.

— Лечууу, — я оторвалась от земли и, набирая скорость, полетела за ним.

Свистел, ревел воздух, уууууу, и в какой-то момент мы пролетели сквозь что-то упругое и попали в странно знакомое помещение. Стояла подозри­тельная тишина. Я сняла обувь, на цыпочках прокралась к двери и слегка её приоткрыла. Ровные ряды детских кроваток, спящие дети. Похоже на детские ясли Лёвушки. Приоткрыв двери пошире, мы с Ингве шмыгнули внутрь.

— Ваааяяя, — запищал тоненький голосок из кроватки.

— Лёвушка, братец мой, — я обрадовалась, увидев его здесь:

— Иди ко мне, щас как полетаем, ух, — я подбежала к кроватке и одёр­нула одеяло.

— Неее, — захныкал Лёвушка, он держал одеяло изо всех сил и, старал­ся натянуть его себе на голову.

— Лёвушка, кто тебя так напугал?

— Козаааа, — братик окончательно зарылся в одеяло, и тут я услышала характерный цокот копыт.

Глава 5

Лето пролетело незаметно. В свободное время Варя с упоением чита­ла, иногда гуляла во дворе с Лёвушкой. Если рядом оказывался Владимир Яковлевич за какой-нибудь работой, они разговаривали обо всём на свете. Однажды Владимир Яковлевич принёс шахматы и научил детвору прави­лам игры. Варе в редких случаях тоже удавалось сыграть партию.

— Ты, я смотрю, всё время с братом гуляешь, одну не пускают? Подру­жилась бы с ребятами, они вон в казаков-разбойников, то в прятки, то ещё что затевают.

— Мне читать интереснее, да и с братом кто в серьёзную игру возьмёт?

Если честно, ребята не походили на друзей из бабушкиного села, маль­чишки матерились, а недавно и вовсе драка была, что-то не задалось в «вышибалах». Девчонки пытались втянуть Варю в свои игры с куклами, но ей было неинтересно. Постепенно девочки от неё отстали, что не касалось братца Лёвушки, тот строил умилительное выражение лица, и имел доступ ко всем девочкам, женщинам и бабушкам двора, и неизменно получал ка­кой-нибудь гостинец или похвалу.

— Какие у него голубенькие глазки, какой ангелочек, ах, какой милень­кий мальчик. Пойдёшь ко мне на ручки? Дать тебе конфетку?

Лёвушка умел быть снисходительным к чужим слабостям и принимал подарочки с вежливым королевским спокойствием. Варя изумлялась и где- то немного завидовала его умению сразу располагать к себе людей, сама же совершенно не стремилась заводить новые знакомства.

Первого сентября Варя всерьёз подумывала не идти на линейку в школу. Происходящее там сильно напоминало скучный спектакль из снов. Учите­ля рассказывают заготовленную лекцию про полезность учёбы, про то, как они рады видеть детей, как замечательно им всем здесь присутствовать. Врут. Варя убедилась, когда идеальный сюжет о школьной жизни вдруг ло­мается и идёт по неизвестному сценарию, учителя отходят в сторонку и при любых стычках между учениками, отводят глаза.

Придумывать отговорку не пришлось, вечером в последний день авгу­ста у Лёвушки поднялась температура, и Варя осталась с ним дома. Мама вызвала врача на дом, дождалась, когда сына осмотрят и пропишут лекар­ства, сама сбегала в аптеку, оставила дочери инструкцию, что и как делать, и ушла на работу.

Лёвушка лежал грустный и слушал сказки из книги с яркими картинка­ми. Варя перевернула страницу:

— Волк и семеро козлят.

— Не хочу эту.

— Почему, она же тебе нравилась?

— Там коза.

— Коза? — Варя наморщила лоб, что-то знакомое про эту козу, откуда?

— Лёвушка, ты боишься козу?

— Да. Она бодает меня, — Лёвушка прикрыл глаза и горько заплакал.

Варя с сомнением смотрела на братика. Неужели в ту ночь она попала в его сон? А что, если проверить?

— Левушка, а сегодня коза к тебе приходила?

— Да. Она приходит и бодает. Сильно.

— Ох, горюшко ты моё. Не бойся. Я найду эту козу и прогоню.

Варя отложила в сторону книгу и поспешила занять братика другой сказкой, где маленький мальчик находит друзей и побеждает всех врагов, и даже огромного дракона. В путешествии он вырастает большим, встречает добрую принцессу и завоёвывает её сердце. Пока Варя рассказывала сказ­ку, Лёвушка заснул. Варя тоже закрыла глаза и честно пыталась уснуть, но ничего не вышло.

— Лёвушка, я обязательно найду твою козу и прогоню.

В школу Варя пришла на следующей неделе, и увидела, что за её партой сидит Никита Бугаев, самый рослый мальчик в классе.

— Привет, Варюха, садись рядом, — сказал Бугаев и выдавил с соседне­го места тощего одноклассника Вовку.

— Эээ, ты чего? — Возмутился Вовчик, но забрал свои вещи и пересел на заднюю парту.

— Нет, — Варя поискала глазами, нашла пустое место в третьем ряду на четвертой парте и направилась туда.

— А чего так? Или тебе Вася больше нравится? — Никита громко за­хохотал.

— Мне с тобой сидеть не нравится.

— Ооооо! Эй, Маринка. Балабанова. Иди сюда, тебе повезло, в этом году будешь сидеть со мной, как и хотела.

— Бугаев, хватит уже, урок начинается, — сказала Балабанова и отвер­нулась. Никита повернулся к задней парте, взял за грудки Вовчика:

— Ладно, давай на место. Быстро. Ну, их этих баб.

Варя сидела с краю и не решалась достать книгу, боялась, что учитель заметит. Пришлось записывать со всеми задачу, а потом Варю вызвали к доске. Новая тема оказалась не сложной к пониманию, и Варя решила одну задачу с помощью объяснений учителя, а вторую сама. До конца урока она с удовольствием решала примеры и тянула руку.

— Варя, тебя после летних каникул как подменили. Молодец, за актив­ность ставлю пять. Так, а где у нас Аня Несытова?

К доске вышла высокая нескладная девочка, она взяла мел и стала запи­сывать условие. Когда дошло до объяснений, голос девочки еле слышался.

— Давай громче, дылда, — взвился Бугаев.

— Нам не слышно, — подхватил Вовчик.

— Анжела Анатольевна, включите, пожалуйста, громкость у девочки, — Бугаев не успокаивался.

— Бугаев, прекрати сейчас же. Аня, продолжай, и, если можешь, громче, пожалуйста. Действительно, на задней парте мальчикам не слышно.

После уроков Варя увидела на углу школы Никиту и его подпевал, из-за их спин выглядывала испуганная Аня. Варя замедлила шаг, вмешиваться совершенно не хотелось. Никита цеплялся по любому поводу и долго не отставал, но тут Аня поймала взгляд Вари и на лице одноклассницы засве­тилась надежда. Варя вздохнула и повернула в сторону компании.

— Аня, я всё, идё