Если бы Каден снова провалился в ваниате, он бы уже не выбрался на свободу. Киль много месяцев твердил ему об этом, но Киль ошибался. Как мог понять кшештрим, насколько глубоко изломано человечество, как отчаянно оно нуждается в спасении.
Уход. Так называли монахи удаление из мира людей в совершенный мир небес, к снегам и камням. Они тоже ошибались. Уходить не требовалось, уход был вторичен. Главное — отпустить. Каден оценил форму своего сознания и теряющееся в облаках узкое каменное лезвие гребня. Он чувствовал, как соскальзывает вцепившаяся в гребень рука. Он улыбнулся и отпустил.
Ваниате сомкнулось вокруг — бесконечное, неоскверненное. Из его пустоты представлялось невозможным, что он когда-то считал это нелепое сооружение из плоти и крови собой. Он взглянул на нож, на вспоротую острием кожу. Как он старался сохранить свое тело, а зачем? Хин настежь открыли дверь его клетки, а он снова захлопнул ее и повис на решетке, отказавшись от свободы.
Это так просто. Проще, чем дышать.
Мешкент взревел. Этот звук ничего не значил.
А потом на его запястье сомкнулись пальцы Тристе, отвели нож.
— Что ты делаешь?
Каден с недоумением обернулся к ней:
— Я ухожу...
Он указал ей на порез.
— Не смей! — прорычала она в судороге страха и смятения.
Тихим голосом он возразил:
— Тристе, ты не понимаешь. Все, что ты сейчас чувствуешь, тебе не обязательно чувствовать. Никем не положено. Ты как больная, твердящая о красоте своей болезни. — Каден улыбнулся ей. — Ты можешь выздороветь. Стать цельной
