Оглавление

— Вы говорите, что разговариваете с духами. Скажите тогда, почему духи не предупредили Вас, что попадёте к нам?

— Почему не предупредили? Они сказали: «Большой белый начальник очень злой, он тебя положит в психушку».

— Почему же Вы не ушли в тайгу и не спрятались?

— Зачем прятаться? Не надо прятаться.

— Ну, тогда Вы не сидели бы здесь взаперти.

— Нет, начальник, я свободен — везде, как птица, могу летать. А вот ты, начальник, — взаперти. Твоя душа в клетке.

Архивная запись беседы психиатра с пациентом, называющим себя шаманом. Иркутск. 1934 год.

Введение

Молочный туман. Белый снег. Белый лёд и белое небо, как бесконечный белый космос. Белая смерть. Треск льда эхом разлетается по озеру, и его проглатывают холодные тёмные деревья с окружающих гор. «Может, не надо?» — спрашиваю я сам себя. Я делаю ещё один шаг, и тишину вновь разрывает треск ломающегося льда. Или это ткань мироздания рвётся у меня под ногами? Я один в белом аду между бездной и бездной.

— Стой на месте, я проверю лёд, — говорю я Паше, не оборачиваясь.

Делаю шаг и чувствую, как с тяжёлым хрустом твердь подо мной оседает, вода наполняет всё вокруг меня и поднимается до щиколоток. Идти назад? Но до нужного берега уже совсем близко. Вернуться и идти в обход — это ещё несколько часов. Мы не успеем. Я делаю ещё шаг. Нога уходит под лёд, как будто кто-то потянул её из-под корки льда. Я тут же вынимаю её. «Попробую уйти правее», — думаю я. Там ещё нет воды, и лёд кажется толще.

Я делаю шаг вправо и моментально проваливаюсь по пояс и застреваю в лунке, которую сделал своим весом. Упираясь на руки, я вытаскиваю себя и сажусь на лёд. Снимаю рюкзак. Оборачиваюсь на Пашу, вижу в тумане его фигуру, застывшую, как тотемный столб.

— Стой пока на месте, — говорю я ему и поднимаюсь на ноги. Я промок по пояс, но почему-то не чувствую холода.

Придётся бежать, чтобы не околеть. Надо возвращаться обратно на берег и идти в обход озера. Я разворачиваюсь и делаю шаг в ту сторону, откуда пришёл. Тёмная фигура Паши в тумане на фоне белого пространства — как трещина в другой мир. Это вдруг напомнило сон, который я видел много раз, — точно такой же силуэт в тумане. Я встряхнул головой, отгоняя видение, и в этот самый момент лёд подо мной ломается, и всё исчезает — белый мир, тёмная фигура Паши и далёкий берег. Я моментально оказываюсь под водой.

Тишина. Тёмная вода. Белый хаос наверху и тёмная глубина под ногами. Холодная глубина. Я выныриваю из лунки и начинаю взбираться на лёд. Тёмная трещина в тумане — это Паша, и он, как ни странно, единственное живое существо в этом белом царстве смерти. И он для меня как маяк — я ползу в его сторону. Но лёд ломается подо мной, и я вновь проваливаюсь. Одежда пропиталась водой и стала тяжёлой. Тело стало тяжёлым — оно слишком тяжёлое и перестаёт меня слушаться. Я вновь упираюсь локтями в кромку льда и пытаюсь отдышаться.

— Паша, — хрипло кричу я ему, — снимай пальто, ложись на лёд и бросай его мне.

Но он стоит на месте. Я чувствую, как моё сознание застывает, как лёд, и уже с трудом понимаю, что происходит. Почему он не помогает мне? Лёд опять подламывается подо мной, и я снова ухожу под воду, потом снова поднимаюсь на поверхность и хватаюсь за кромку льда. Вспоминаю, как учат взбираться на лёд из-под воды. «Больше поверхности — распределить массу», — слышу я в голове свой голос и пытаюсь закинуть ногу на лёд, но тело больше меня не слушается. Оно одеревенело. Как и мои мысли: «Где Паша… У смерти сладкий привкус… Это последняя попытка — больше я не смогу…». «Что я здесь делаю, на границе миров? И где Паша?»…

Белый туман, поглотивший мир. Белый лёд и чёрная бездна. Ломающийся лёд, как порванная нить жизни, и серая вода. Тёмная вода. Тёмная бездна…

Часть 1. Чёрный берег

На пороге в неизвестное

Я снимаю комнату в коммуналке. Соседи — студент из деревни и женщина лет пятидесяти с дочкой двенадцати лет. В моей комнате аскетично. Из мебели — шкаф, кресло, журнальный стол и всё. Я сплю на полу на ватном матрасе. Я специально искал себе комнату с минимальным количеством мебели. У меня нет ни телевизора, ни радио, ни магнитофона. Книги стопками лежат на полу. По стенам комнаты развешаны листы с цитатами из книг.

Каждое утро я встаю в шесть часов утра и иду на пробежку. Я бегаю пять-десять километров каждый день. После пробежки я еще тридцать-сорок минут занимаюсь в комнате: отжимания, приседания, пресс. После этого — контрастный душ. После душа я завтракаю. Потом, если не надо на работу, я остаюсь дома — читаю, готовлю еду, сплю. Или иду гулять за город.

Поздняя осень. Деревья надели бордово-желтые наряды. Небо ясное, воздух холодный и чистый. Я брожу по лесу, выхожу на берег водохранилища и смотрю вдаль. У меня нет цели прогулок. Я рассматриваю деревья, разговариваю с ними. Разговариваю с птицами.

Я что-то ищу — каких-то знаков. Мне больно от ощущения своей ничтожности, от пустоты внутри. Как будто эта пустота, как вакуум, затягивает в себя мои чувства, мои мысли, моё будущее. Я чувствую себя никем — мне нужно, чтобы кто-то ответил мне на вопрос: «Кто я?». Но ответов нет. И нет никого, кто бы это мог сделать.

Но меня поддерживает высокий физический тонус. Я не курю, все время занимаюсь, и мне нравится чувствовать своё тело. Я с огромным трудом пришёл к этому ощущению — через боль, слёзы, отчаяние.

Я бросил курить в один момент. Я лежал на матрасе в своей комнате и думал о том, что я должен что-то сделать, что поможет мне оттолкнуться от того, где я сейчас нахожусь, и начать развиваться, расти. Я никогда не размышлял о том, что нужно бросить курить, и вдруг неожиданно подумал, что это первое, что-то стоящее, что я могу сделать. Ведь это абсолютно бессмысленная привычка, которая ничего мне не дает.

И в один момент я вскочил, взял пачку сигарет и зажигалку, вышел на балкон и, размахнувшись, забросил как можно дальше. Такое простое действие, но что-то произошло, какие-то изменения внутри меня — но я пока не мог понять, какие.

Да, это я изменился. Я только что был человеком, который курит, и вот я человек, который больше не курит. Мне понравилось это новое моё качество. Я сел в кресло и попытался читать, но никак не мог сконцентрироваться. Строчки расплывались, в голове как будто начали происходить какие-то физиологические изменения — пульсировали виски и телу было дискомфортно.

Я встал и начал прохаживаться по комнате. Что-то происходило с моим телом, и я не мог понять что. Какая-то внутренняя ломка, как после употребления синтетических наркотиков. Я не мог успокоиться — внутри как будто что-то сидело и просилось наружу. В голове все булькало и бурлило, одновременно с этим стучало в висках. Нужно было что-то с этим делать.

Нужно выйти на улицу. Бежать. Куда? Не важно куда. Просто бежать.

Я отыскал старые кеды, натянул их и вышел на улицу. И побежал.

Я побежал за город, в лес, к водохранилищу. Я бежал и чувствовал, как ломка внутри проходит, как пульс в голове успокаивается и от тряски, от напряжения, дыхания во время бега из меня наконец выходит какая-то энергия, и мне становится легче.

Так я начал бегать каждый день. Первое время у меня все болело — ноги, спина, плечи. С утра я просыпался и чувствовал себя калекой. Но я также чувствовал, что если сейчас не побегу — меня разорвет изнутри эта черная энергия, которая там сидит. Поэтому я выходил на улицу и бежал.

Я бежал, и мне казалось, что вены на ногах вот-вот лопнут. Резкая боль от каждого шага была такая, будто ноги резали скальпелем. Но я не мог остановиться — я боялся. Я боялся того, что, если я остановлюсь, то больше никогда не смогу измениться. Как будто это был мой единственный и последний шанс, и больше такого не будет.

Если я остановлюсь, если я пожалею себя, испугаюсь боли, испугаюсь страданий, то я вернусь туда, где комфортно и легко, но оттуда некуда расти и меняться. Я знаю, что там — праздность, за которой скрывается обратная сторона. Обратная сторона сигарет, алкоголя, наркотиков — это бессилие, слабость, отвращение к себе, страх и боль, ужас потери самого себя как человека, личности. Я там был — и там смерть.

Я бежал, и мне казалось, что вены на ногах вот-вот лопнут. Резкая боль от каждого шага была такая, будто ноги резали скальпелем. Но я не мог остановиться — я боялся. Я боялся того, что, если я остановлюсь, то больше никогда не смогу измениться. Как будто это был мой единственный и последний шанс, и больше такого не будет.

Если я остановлюсь, если я пожалею себя, испугаюсь боли, испугаюсь страданий, то я вернусь туда, где комфортно и легко, но оттуда некуда расти и меняться. Я знаю, что там — праздность, за которой скрывается обратная сторона. Обратная сторона сигарет, алкоголя, наркотиков — это бессилие, слабость, отвращение к себе, страх и боль, ужас потери самого себя как человека, личности. Я там был — и там смерть.

Так я думал, превозмогая боль. Я плакал, пока бежал, плакал по утрам, но я не боялся. Это были другие слезы, не слезы бессилия, а слезы отчаяния, того отчаяния, из которого вырастает ярость, вырастает сила и твердость, жесткость и упрямство. Я думал о том, что лучше умру, чем остановлюсь сейчас, лучше я стану калекой, и мне отрежут ноги, — но я продолжу бежать вперед.

Так я думал, превозмогая боль. Я плакал, пока бежал, плакал по утрам, но я не боялся. Это были другие слезы, не слезы бессилия, а слезы отчаяния, того отчаяния, из которого вырастает ярость, вырастает сила и твердость, жесткость и упрямство. Я думал о том, что лучше умру, чем остановлюсь сейчас, лучше я стану калекой, и мне отрежут ноги, — но я продолжу бежать вперед.

Через месяц боль прошла. Через пару месяцев я наконец-то смог купить себе кроссовки для бега. Еще через несколько месяцев мне казалось, что моё тело будто высечено из стали. У меня ничего не болело, я всегда отлично себя чувствовал. Мне хотелось драться, но вместо этого я бегал.

Я мог прийти с работы, переодеться и побежать. Или встать посреди ночи и, чувствуя, как что-то внутри меня опять просится наружу, выйти на улицу и бежать. Бег меня успокаивал. Он что-то сдерживал внутри меня, что-то неземное и одновременно пустое. Какая-то черная дыра — которая готова была поглотить меня самого. И я бегал и тренировался — изводил свое тело до такого состояния усталости, что сами собой текли слезы. Я падал без сил после тренировок, я мог пробежать пять, десять, пятнадцать километров просто потому, что не хотел останавливаться. Я гулял по лесу целый день и возвращался домой без сил.

Через полгода я почувствовал, что что-то внутри меня успокоилось. Я научился сдерживать этого монстра, сидящего внутри, и наблюдал за ним. В этом новом качестве мне нравилось, что, оставаясь спокойным физически, я мог в любой момент, если потребуется, пробежать десять километров в хорошем темпе. Мне нравилось, что я наконец-то мог управлять своим физическим телом и имел контроль над ним.

Как-то зимой я случайно зашел в спортивный клуб и увидел там скалодром. Зал был пустой, и тренировок не было. Я подошёл к стенке, ухватился за зацеп и попробовал пролезть — мне это понравилось. В тот же момент я решил, что это то, что мне нужно. Я узнал расписание занятий и явился в самый ближайший вечер и записался в туристический клуб. Так начался мой период в жизни, посвященный увлечению туризмом.

Клуб был большой. Кроме руководителя Ивана Петровича в клубе состояло около пятидесяти участников от шестнадцати до двадцати пяти лет. Я был один из самых старших. В основном народ приходил в клуб потусить, поболтать и просто провести время. Кое-кто активно принимал участие в делах клуба, но таких было мало. Так как он был городской, от федерации туризма и спонсоров у него не было, все держалось на энтузиазме Ивана Петровича и его организационном таланте. Ивану Петровичу на тот момент было уже около семидесяти лет, но он при этом был еще крепкий мужик — продолжал ходить в горные и зимние походы, ездить с клубом на соревнования и заниматься работой в самом клубе.

Я сразу втянулся — ходил на все тренировки, помогал по клубным делам, ездил на соревнования. Тренировался я усердно, мне больше всего нравилась стенка — теперь у моих тренировок появилась цель. От силы рук, спины, пальцев, пресса зависит то, сколько я могу провисеть на стенке, как быстро смогу забраться наверх и пройти сложный маршрут. Турник и до этого был моим любимым тренажером, теперь же я тренировал на нём кисти рук, предплечья в статичном положении. Это научило меня по-другому чувствовать свое тело и управлять им.

Не скажу, что я добился каких-то результатов, и позже, когда я сам стал участвовать в соревнованиях, они всегда были средние, но стабильные. Ребята, которые занимались давно и которые были моложе меня, конечно, всегда выигрывали на скорость и ловкость. Мне не хватало расслабления — на дистанции я всегда перенапрягался, и у меня забивались мышцы, и расслабляться я научился не скоро.

Это была целая жизнь, которая все больше и больше втягивала меня в себя. Тренировки на стенке по скалолазанию, теоретические занятия по снаряжению, страховке, оказанию первой помощи и прочего. Кроме этого, занятия на улице по организации переправы на бревне и навесной переправы, подъем в связке и траверс, которые мы отрабатывали на заледенелых оврагах. Организация бивака в походных условиях, мини-походы на лыжах, соревнования по подъему с помощью кошек и ледорубов. И конечно, во всем этом еще туристическая романтика — песни под гитару у костра, рассказы бывалых альпинистов и туристов, запах подгоревшей тушёнки и аромат горячего чая в металлической походной кружке.

Я ходил по туристическим магазинам и присматривал себе снаряжение. По возможности покупал себе всё, что нужно для походов: рюкзак, пенку, спальный мешок, систему, карабины. Брал у Ивана Петровича книги про альпинистов и зачитывался ими. Приносил домой из клуба веревку и учился вязать узлы. Мне нравилась командная работа во время сборов и соревнований. Я легко находил себе роль и не старался вырваться в лидеры, доверяя это более опытным и бывалым. Но я держался одиночкой — после тренировок прощался и уходил домой.

В конце концов из всего большого клуба сложился костяк тех, кто регулярно ездил на сборы и участвовал во всех соревнованиях. Их было от силы пятнадцать человек вместе со мной, и все они были моложе меня. В туризм, скалолазание и альпинизм приходят еще учась в школе, и к двадцати пяти годам, как было теперь мне, уже сходили в походы, получили разряды и категории. И конечно, уже все обзавелись семьями и в жизни клуба участвовали все реже и реже. В основном ходили два-три раза в год в горные походы или восхождения, и то в составе своих, таких же бывалых. Поэтому ровесников среди нашего актива у меня не было. И мне было неинтересно и скучно тусить с молодежью, хотя я не дичился общения, и мне со всеми было легко.

Но была еще одна причина, по которой я избегал людей. Я полюбил одиночество, и мне нужно было остаться одному. Так я все больше варился в своих собственных мыслях, наблюдал за природой, гуляя или на пробежке, и рассуждал о жизни. Я очень полюбил живую природу и постепенно налаживал с ней контакт. Находясь в лесу, на берегу водохранилища или в поле, мне казалось, что живая природа понимает меня и отвечает мне. Нет, она не говорит со мной, а лишь утешает, поддерживает, сглаживает острые углы границ, которые я начал выстраивать у себя в голове. Природа своей непредсказуемостью показывала мне, что ей нет никакого дела до тех сверхзадач и тех целей, что я себе придумал. Она в своем естестве всегда будет невинна и чиста передо мной. Бесхитростная, но чуткая к любым вторжениям извне, она не отказывается от жизни, от размножения, от радости. И птицы будут петь, травы будут тянуться к солнцу, ветви деревьев будут наполнятся почками, почки начнут распускаться, появятся листочки, цветы, прилетят пчелы, и начнётся танец любви, полный доверия жизни.

Я купил по объявлению в газете лыжи и стал уходить в лес на целый день. Иногда я просто тренировался — пробегал за день километров 20—30 на лыжах и без сил возвращался домой. А иногда просто мог бесцельно ходить целый день по лесу. Я ложился в снег, прислонялся к дереву, наблюдал за птицами и задавал один и тот же вопрос: «Кто я и что мне делать?» Я ждал откровений, молился и плакал. Но никто не отвечал мне. Мне казалось, что природа смеется надо мной и говорит мне: «Будь проще — следуй своему естеству, и всё будет хорошо». Я ждал знака.

Рассуждая о значении женщин в моей жизни и в попытках понять себя, я пришёл к выводу, что я неудержимо завишу от них. И чем больше я старался ввести в свою жизнь элемент самодисциплины и целибата, тем сильнее мне хотелось, чтобы в моей жизни появилась женщина. Те разрушительные отношения, которые у меня были до этого, говорили мне, что я сам ставил себя в такое положение, при котором я действовал нелогично и деструктивно. Каждый раз во всех моих действиях было два противоположных явления — с одной стороны, я хотел целиком и полностью раствориться в человеке, а с другой стороны, я бежал со всех ног в противоположную сторону. Мне хотелось сблизиться с женщиной, чтобы быть частью её, думать, как она, чувствовать, как она, но с другой стороны, я лишался свободы сам и переставал быть собой. И это меня пугало.

И я вновь и вновь спрашивал себя — готов ли я всю жизнь прожить одиночкой, без любви, без глубоких чувств и привязанности — и понимал, что не готов. И в своих мечтах я всё-таки надеялся встретить её — женщину своей мечты, ту, которая будет любить меня, и я буду любить её. Она поможет мне стать лучше, будет моей второй половиной, будет вдохновлять меня и станет моей музой.

Но тут же я начинал думать о том, что это будет идти вразрез с тем путем, который я выбрал — путем совершенствования, поиска истины, поиска Бога и ответов на все вопросы. С ней я забуду всё это. Как мой отец. Я стал видеть, как сильно я стал повторять своего отца. Он всегда был романтиком. Любил женщин, и бегал за ними, и они бегали за ним. Он был веселым рассказчиком, в компании всегда был в центре внимания, обладал харизмой и располагал к себе людей. Ему нравился такой образ жизни — знакомства, свидания. Он любил модно одеваться, ездил в санатории и дома отдыха, катался на теплоходах, где и заводил знакомства. Но ему была чужда семья. Даже когда он наконец женился в очередной раз и остепенился, он нашёл себе такую работу, чтобы не быть дома — ездил в командировки на месяц и более.

Из короткого периода жизни вместе с ним я понял, что он всё время искал большую любовь и занимался спортом, чтобы нравиться женщинам. Он даже занимался карате и заработал зелёный пояс. Это был период, когда он жил один и, помимо охоты за женщинами, увлекался восточными единоборствами. У него была огромная библиотека книг по ушу, цигун, йоге, тхэквондо, карате и прочего, которые он, когда в очередной раз женился, сложил в большой чемодан и заявил, что будет этим всем заниматься, когда выйдет на пенсию. Но кажется, он его так никогда и не открыл.

И, как мне казалось тогда, вся эта любовь к романтике передалась мне от отца. Оставаясь изо дня в день в полном одиночестве, я видел в себе, с одной стороны, желание иметь рядом с собой женщину, а с другой стороны, желание самосовершенствоваться, изменяться, становиться лучше, работать над физическим телом, тренировать его. Но если мой отец это делал, чтобы нравиться противоположному полу, то я это делал для того, чтобы выработать в себе волю и характер.

В начале зимы я познакомился с Ириной. Я стоял в очереди за получением паспорта в переполненном коридоре учреждения и в этот момент размышлял о пути вместе с женщиной и без неё. Мне казалось, что я могу её встретить совершенно случайно, и это станет знаковым событием в моей жизни, которое перевернёт её. Я очень сильно верил в знаки и старался читать их во всём вокруг.

И вот я стою в очереди уже не первый час и смотрю в эту толпу безликих для меня людей и говорю себе: «Если сейчас здесь появится девушка, которая мне понравится, я подойду и познакомлюсь с ней».

И вдруг буквально через минуту, как я об этом подумал, по коридору, пробираясь через толпу, прошла она — высокая, стройная, черные волосы и серьезное, но очень красивое, с правильными чертами лицо. Я наблюдал за ней в толпе — как она заняла очередь и в какой кабинет вошла. Потом, когда я сделал свои дела, я подождал её возле входа. Она вышла покурить. У неё было такое серьезное выражение лица, что мне было боязливо подходить к ней, я стеснялся, и мне было откровенно страшно. Но решение было принято, поэтому я, преодолев страх, подошел:

— Привет, можно с тобой познакомиться, — сказал я серьезно и без тени улыбки. Она посмотрела на меня, как на придурка, прищурив глаза, и переспросила:

— Что? У неё был голос с небольшой хрипотцой. Я совсем растерялся.

— Я хотел просто с тобой познакомиться, — сказал я, при этом думая, как бы мне теперь поскорее сбежать.

— Это зачем это? — спросила она, затягиваясь сигаретой и глядя на меня все с тем же прищуром. Кажется, она сама была очень удивлена моему неумелому подкату. Я понял, что меня отшивают, но решил всё-таки использовать шанс до конца. Я вытащил визитку, которые мне нужны были по работе, и протянул ей.

— Я просто хотел с тобой познакомиться, — повторил я и добавил, — ты мне понравилась. Если вдруг захочешь пообщаться, позвони.

Она взяла у меня из рук визитку, а я развернулся, чтобы уйти. Но, сделав пару шагов, я услышал её голос:

— Не поняла, что ты хотел-то? Я остановился, развернулся и посмотрел на неё. Её лицо расслабилось и было уже не такое серьезное. Казалось, её удивило то, что незнакомый человек вдруг взял и подошел к ней посреди улицы и предложил познакомиться.

Я улыбнулся и сделал шаг к ней, глядя в её красивые, но очень грустные глаза. И вот мы стоим и смотрим друг на друга, стоя в маленьком сквере возле административного здания. Я чрезмерно серьёзен, а она, повернув голову набок, смотрит на меня из-под ресниц и с легкой иронией во взгляде. С этого мгновения как будто произошёл лишь короткий миг, вспышка света в ночном небе падающей звезды, и вот мы уже на моём матрасе на полу в комнате с приглушенным светом. Её горячее тело, учащенное дыхание, её стоны, её закрытые глаза… Её открытые глаза, глядящие на меня в немом вопросе, её лицо — как будто застывшая фигура манекена, и в этом холодном лице — замерзшая душа на дне колодца, где еще теплится жизнь, бьется, трепещется, как маленький мотылёк, и хочет вырваться наружу. Но вокруг холодные стены, замерзшее стекло, прутья решетки, покрытые инеем, а за ними жизнь. Жизнь полная любви: волны высоко поднимаются в разбеге и бьются о берег, птица филин падает с неба в снег и вырывает из-под него жизнь — маленькую мышь, страшный треск дерева, ломающегося от порыва ураганного ветра, волны трав, в которых играет ветер, плавящиеся от жаркого солнца капли смолы на стволе сосны… Она хотела любви, которую обещала ей жизнь, но бесстыже обманула её.

Она была замужем, и у неё были дети, но что-то расстроилось в их семейной идиллии, и она часто пила. Я видел её трезвой всего один раз, когда мы познакомились. После этого она звонила мне и приходила и всегда была пьяна. Муж, как я понял, часто бил её за то, что она пила, хотя, может, она пила из-за того, что он её бил. Ирина не жаловалась на мужа и не жаловалась на жизнь — она уже привыкла. С её внешностью она легко могла бы работать моделью, но почему-то вместо этого рано вышла замуж и родила детей, и жизнь быстро превратилась в рутину, в которой её красота никому не была нужна. Ведь для роли жены, матери, домохозяйки это не требуется. Но дело не только в красоте — душе хотелось любви, страсти, высоких чувств, а вокруг бытовуха, бедность, запреты. Это было время, когда для женщин еще не придумали тренинги, фитнес-клубы и йога-центры, где они могли «реализовать» себя, поэтому Ирина реализовывала себя через пьянство, которое быстро и неизбежно уничтожало её красоту.

Она была грубовата, материлась и хамила, когда сильно напивалась, и я почти сразу понял, что наши отношения ненадолго. Хотя и она это понимала, но приходила ко мне не только затем, чтобы заниматься сексом, но и с какой-то надеждой почувствовать себя желанной, любимой, нежной и хрупкой женщиной. Сколько я ни уговаривал её встретиться со мной не под градусом, она не могла. Женщина-алкоголик в трезвом виде может быть полной противоположностью себя пьяной. Трезвая она будет серьезной, даже чересчур, высокомерной и грубоватой, а вот пьяной становится сразу мягкой, слабой, как будто долго натянутую струну наконец ослабили, и она повисла в полном бессилии. Пьяная женщина абсолютно безвольная, не контролирующая себя, в ней исчезает стержень, пропадает черта, за которую она может тебя не пустить, если ты не достоин. У пьяной женщины практически любой может пройти за эту черту, и она сама не знает, кто это будет — она не управляет этим, делая своё тело доступным.

Но мы встречались довольно долго — несколько месяцев. Последний раз она пришла ко мне в ту ночь, когда все отмечали Новый год. Я ждал её пораньше, но понимал, что чтобы ей вырваться, нужно сделать определенные усилия. Она пришла уже далеко за полночь и была пьяна вдрызг. Я к этому времени уже научился не обращать на это внимания — она хотя бы вела себя прилично и не устраивала пьяных истерик. К этому моменту мне, по сути, нужно было от неё только одно. И её тело давало мне это с излишками — её гладкая кожа, полные большие груди, тонкая талия и стройные гладкие ноги, длинная шея и красивое лицо — такую женщину можно было любить всю жизнь. Но такая красота требует многого. Она потребует от тебя больше, чем ты можешь ей дать.

— Что ты ругаешься? — сказала она, когда я встретил её на улице. Я на самом деле молчал — так она оправдывалась за своё опоздание. Я взял её за руку и повёл к себе домой.

Она привыкла к грубому отношению, но я всегда вёл себя спокойно. Я уже с прошлой жизни привык к таким женщинам, но так как я изменился — не курил, пил мало, то смотрел на всё это равнодушно. Я привёл её домой и занялся сексом с её телом — она была не против. Она смотрела на всё это из глубины своего я, со дна колодца, и её глаза молча говорили мне: «делай что хочешь».

Я думал тогда, глядя на то, как она спит, уже под утро, что совсем недавно я бы, может быть, еще поборолся за тебя, но сейчас у меня другие планы. Я чувствовал, как между ей и мной пролегла пропасть, и я уже не участник этого театра страстей. Я как минимум зритель, но я один в зале — все остальные на сцене. Они страдают, молятся, влюбляются, ненавидят, от чего-то бегут и чего-то добиваются. А я как будто решил отказаться от борьбы и выбрал другой путь. Какой? Я пока сам не знал, но чувствовал, что стою на пороге чего-то большого.

И сейчас, сидя в кресле и глядя на обнаженное тело спящей Ирины, я чувствовал, как у меня внутри что-то происходит. Как будто сущность моя начинает съеживаться, сворачиваться внутрь и обрастать панцирем и колючками. Вдруг между миром людей и мной возникла тонкая трещина, которая начинает увеличиваться, и появляется зазор, и вот он все больше и больше, и нас уже разделяет дистанция, и кажется, я еще могу перепрыгнуть туда, но я не хочу. Потому что потом я всю жизнь буду жалеть, что не остался на этой стороне. Стороне, на которой нет ничего, что можно было назвать человеческим.

Когда она ушла, я взял лыжи и пошёл в лес. И глядя на покрытые инеем стволы деревьев, шапки снега, блестящую на солнце корку льда и слушая ветер в ветвях деревьев, я вдруг осознал своё одиночество. Это состояние, в котором нет дружеской руки, тепла любимого тела. В нём, возможно, никогда не будет нежности, взаимности, уважения. Я один посреди бесконечного хаоса зимы, снега, льда, мороза, но что-то заставляет меня выбрать именно этот путь, где впереди только бесконечный белый простор неба и земли, а оборачиваясь назад, я вижу только свои следы, которые уже заметает вьюга.

Чёрный берег

Я принял решение еще осенью бегать каждое утро к водохранилищу и там купаться, закаляя таким образом свое тело. Пробежка от дома до водохранилища и обратно равнялась дистанции в пять километров. Иногда я еще бегал вдоль берега по песчаному пляжу. Когда наступили первые холода, я разбивал лёд и продолжал купаться. Когда выпал снег, я раздевался и обтирался снегом.

Дома я продолжал регулярно заниматься на турнике, который повесил прямо в комнате, так же я повесил грушу, сделал скамью и даже купил старую разборную штангу по объявлению в газете. Тренировка физического тела для меня по-прежнему была в приоритете, и моя комната стала походить на тренажерный зал.

На книжной барахолке я покупал книги по единоборствам и про восточную культуру. Стал читать книги по психологии. Записывал свои сны и пытался разобраться в них. Начал менять режим питания и всё больше отказываться от мучного и сладкого.

С наступлением весны, как только растаял снег и открылась река, я стал купаться в прохладной воде, а потом и плавать. Каждое утро у меня происходил такой мощный взрыв энергии, что этого заряда хватало на целый день. Я практически не знал усталости. По вечерам, три раза в неделю, я ходил на тренировки в клуб, а с наступлением теплых дней по выходным мы ездили на соревнования, тренировки на скалах или в пещеры. Или тренировались на башне.

Это была старая кирпичная водонапорная башня, на которой сделали стенку для скалолазания, и так как рядом еще были заброшенные здания и всё это находилось в лесу, это было идеальное место для тренировок, соревнований и просто для туристических тусовок. Но я по-прежнему ездил только на тренировки и соревнования и, когда меня звали отдохнуть, вежливо отказывался. Этим самым я, хоть и не специально, создал вокруг себя атмосферу загадочности.

Иногда я делал забеги на целый день и пробегал за день по двадцать — тридцать километров, после которых я поначалу долго отходил, но позже и они стали для меня нормой. Я далеко заплывал и плавал по часу в открытой воде. Мне очень хотелось добраться как-нибудь до острова, который находился в четырех километрах от берега. И чем больше я думал об этом, тем сильнее эта мысль захватывала меня и становилась наваждением. Как-то мой напарник по работе Борис сказал мне, что он со своим другом плавали на остров. Это стало для меня еще большим стимулом к этому шагу, и я мысленно начал готовится. Я чувствовал, что это будет для меня неким рубежом, после которого я смогу добиться всего, что захочу. Хотя я так и не знал, что я на самом деле хочу от жизни.

Я выбрал день потеплее и отправился на пляж. Я сидел и смотрел на воду и далёкий остров. Я представил, что сейчас зайду в воду и просто начну плыть и плыть, пока не окажусь там. Я долго сидел и думал об этом — сомневался, успокаивал себя, говорил сам с собой: «зачем тебе это нужно»? Но стоял на рубеже между сомнением и принятием решения. Я мог сказать себе: «встань, сними одежду, зайди в воду и начни плыть». Но я не делал этого. Одновременно с этим в голове были другие мысли — рациональные: «А как потом возвращаться? Будет ли там кто-то на лодке, чтобы добраться обратно?» Но я вдруг осознал, что я на самом деле уже принял решение. И сейчас, по сути, я только откладываю момент, когда я должен привести его в действие. Я не мог понять своего состояния возбуждения. Как будто адреналин при чувстве опасности попал мне в кровь, и она забурлила. «Нет», — подумал я, — «это всё ерунда какая-то. Надо выбросить эту мысль». Но она как навязчивая идея не давала мне сидеть на месте. Я встал и начал прохаживаться вдоль берега. Потом остановился и посмотрел на далёкий кусок земли. Надо идти домой. И в этот момент я сделал обратное. — Пошло нахрен всё, — со злостью сказал я вслух и начал снимать с себя одежду. Раздевшись до плавок, я закопал вещи в песок. Запомнил место возле огромной коряги и начал входить в воду. Вода была теплой, с зелёной тиной возле берега, но чем дальше я входил, тем вода становилась чище. И когда я зашел по грудь — я поплыл. Я выбрал самый спокойный темп. Мне казалось, что я плыву на месте, но оборачиваясь, я видел, как удаляется берег.

Да, я думал о том, что могу утонуть, но не боялся этой мысли. Я просто подумал: «да, значит, я утону». Но я буду плыть на этот гребанный остров. «Я, или утону, или доплыву до него нахрен». Злость толкала меня плыть дальше. Вода была спокойная, но не полный штиль — я чувствовал, как меня поднимает и опускает волна. Меня пугала только глубина подо мной — бездна, которая находится у меня под ногами.

Вдруг я почувствовал, как что-то начинает спускать с меня плавки. Я удивился больше, чем испугался. Оказалось, что это рыболовецкая сеть, натянутая вдоль берега. Метров через пятьдесят снова новая сеть. Потом еще одна — я подумал о том, что хорошо бы иметь с собой нож. Если вдруг запутаешься в сети — это конец. Я продолжал плыть, но остров так и не приближался ко мне. Обернулся посмотреть, сколько я проплыл, и только сейчас понял насколько много. Немного задержался на месте — у меня мелькнула мысль о том, чтобы вернуться, но я отбросил её и поплыл дальше. В конце концов руки у меня всё-таки забились, и я перешёл с кроля на брасс. Остановившись, я посмотрел назад и понял, что проплыл примерно половину, потому что деревья на берегу и острове были одного размера.

Два километра в обе стороны на открытой воде — один посреди стихии. Во всем этом, помимо ощущения одиночества, присутствовала какая-то дикость всей этой ситуации. Я подумал: «Что я делаю здесь? Это место не для людей».

Усталость давала о себе знать. Начал капать небольшой дождь. «Вперед, — подумал я, — теперь только вперед». Иногда выскакивала другая мысль: «Дурак, что ты делаешь?» Но я отбрасывал её, так как понимал, что это начало паники.

Но я плыл всё медленнее, потому что устал. Я вглядывался в берег острова и хотел притянуть его глазами. Может, я стою на месте?

Вдруг вдалеке, в воде, что-то показалось. Это было бревно. Старый серый топляк. «О Господи! — я пришел в восторг. — Спасибо, Бог, если ты есть, за то, что послал мне это бревно». Я радостно подплыл к нему и ухватился за него. Несколько минут, закрыв глаза, я просто отдыхал. Мне хотелось уснуть прямо на бревне. Наконец очнувшись, я погреб ногами к острову.

Сейчас я плыл намного медленнее, но я бы ни за что не отпустил бы это бревно. Берег острова становился ближе. Я уже видел, что остров не такой уж маленький, как мне казалось. Подплывая к самому берегу, я уже не чувствовал ничего — только смертельную усталость. Когда осталось метров пятьдесят, я отпустил бревно, сказал ему спасибо и из последних сил рванул к берегу. Я плыл, пока не стал руками задевать его. Встав на четвереньки, я прошел последние метры на карачках и просто лёг на песок.

От усталости мне хотелось плакать. Мне казалось, что прошло не несколько часов, а целая жизнь, где я был совершенно один.

Я услышал звук моторной лодки и поднял голову. Метрах в ста от меня к берегу подплывала лодка. Я встал и пошел к ней. Мужик в лодке изумленно смотрел на меня. Это был рыбак, который приплыл проверить сети. Он стоял в лодке и что-то перекладывал.

— Здравствуйте! Вы скоро обратно поедете?

Он остановился и внимательно посмотрел на меня, прищурив глаза.

— Здорова! А ты как здесь оказался?

— Приплыл.

— Как? На чём? — мужик продолжил заниматься своим делом.

— Вплавь, — ответил я.

— Что? Как? — переспросил он.

— Плавание — спорт такой, слышали? — еще раз сказал я.

— Спортсмен, что ль? — спросил он с ехидной усмешкой.

— Да, спортсмен, — ответил я спокойно.

— Ну и плыви обратно, — сказал он, явно чтобы подразнить меня.

— Устал что-то я, — сказал я спокойно, сел на песок и стал смотреть вдаль, обхватив колени руками.

Мужик больше ничего не сказал и продолжил заниматься своими делами.

Минут через десять он начал заталкивать лодку в воду.

— Ну ты плывешь? — крикнул он мне, когда лодка была уже в воде. Я вскочил и побежал к нему. Помог столкнуть лодку в воду и потом запрыгнул вместе с ним и сел на носу. Мужик завел мотор, вырулил в сторону берега, посмотрел на меня, покачал головой и отвернулся. Я тоже не смотрел на него, слушая громкий рокот мотора. Становилось темно и небо заволокло тучами, я замерз и дрожал — моё тело покрылось мурашками.

Минут через десять мы были на берегу. Я выскочил из лодки, сказал: «Спасибо» и пошёл искать свои вещи. Когда я рассказал Борису, что плавал на остров, он удивился и позже признался мне, что они не плавали на остров — он обманул меня, просто чтобы похвастаться.

Лето было жарким. Если я не работал, то проводил время на пляже. Это был прекрасный режим: я вставал рано и бежал на пляж, в то место, где было мало людей. Там я загорал и купался почти до обеда. Потом бегом возвращался домой, завтракал и ложился спать. Через пару часов опять просыпался и весь день читал, готовил еду, вечером тренировался дома или шёл в туристический клуб.

Я занимался ремонтами квартир. У меня было несколько знакомых, которые брали меня с собой в бригаду или просто давали мне объекты. Поначалу я ничего не умел, но потом быстро начал учиться и даже сам давал в газете объявления. При таком способе заработка я не должен был ни перед кем отчитываться, ходить на работу без опозданий и прочее. Я был сам по себе, и это мне нравилось. Когда была работа, я радовался, что будут деньги, когда работы не было, я тоже был доволен — тогда мог посвятить себя тренировкам. Мой необычный образ жизни, конечно, смущал заказчиков и людей, с которыми я работал. И я в конце концов стал придумывать легенду. Одним я говорил, что женат, другим говорил, что в разводе и у меня двое детей, третьим я говорил, что женат в третий раз и так далее. Оказалось, что сочинять намного проще, чем пытаться что-то объяснить. Намного проще люди воспринимали легенду, в которой я развелся с женой и живу один, а дети остались у неё, чем говорить, что никогда не был женат и пока не собираюсь. Такая правда вызывала в людях сильный дискомфорт и отрицание. Попробуй тогда я сказать им, что я не пью и не курю, занимаюсь спортом и живу один, и они покрутят пальцем у виска и подумают, что я либо больной, либо дебил. А если я скажу, что от меня жена ушла, потому что я пил, они скажут с сочувствием: «Ну, ничего, всё наладится», и успокоятся.

Было одно место на берегу водохранилища, которое странным образом манило меня к себе. Оно находилось на другом берегу, и когда я любовался закатом, то мне всегда представлялся далёкий берег каким-то загадочным, где, как мне казалось, есть что-то необъяснимое, странное, но вместе с тем притягательное. Неожиданно мне пришла мысль, что я должен отправиться туда и переночевать там. Я отбрасывал эту мысль как мог, но, как и в случае с островом, она преследовала меня и стала навязчивой. Мне казалось, что там, на другом берегу, я получу некий ответ на свой немой вопрос.

Прошло несколько дней, я был занят работой и даже забыл про берег, пока мне однажды не приснился сон. Я находился на черном берегу. Серое свинцовое небо со стремительно бегущими черными облаками. Высокие волны разбиваются о черный берег, пена бурлит в черных камнях, и в обе стороны тянутся до горизонта черные кручи берега, и нет ни единого дерева, ни одной травинки — только черные камни.

Тогда я проснулся и подумал, что это место у меня во сне выглядело недружелюбно, я бы даже сказал, пугающе. Но почему-то именно это заставило меня принять решение.

Я взял с собой небольшой рюкзак, в который положил бутылку с водой, спальный мешок и коврик. Было уже ближе к вечеру, когда я вышел из рейсового автобуса и отправился пешком в сторону берега. Я прошёл бетонную дамбу, потом длинный ряд ржавых гаражей, затем заброшенные сады. Небольшие домики, заборы давно съехали вниз с обрыва, и в наступающих вечерних сумерках вся эта картина выглядела уныло. Мне хотелось скорее пройти это место, но оно растянулось на несколько километров. После этого каменистый берег вдруг начал заканчиваться, и вместо него берег стал заполняться черной землей. И её вдруг стало очень много — она заменила собой камни, и обрыв наверху плавно переходил в отлогий берег, полностью состоящий из черной земли в трещинах. Я старался побыстрее пройти этот участок, но он не хотел заканчиваться.

Вдобавок ко всему поднялся ветер, небо еще больше затянулось тяжелыми черными тучами и начал накрапывать дождь.

Когда я остановился, поняв, что идти дальше не имеет смысла, и оглянулся вокруг, я вдруг увидел ту самую картину из сна, только вместо черных камней — черная высохшая земля, изрытая трещинами. Ветер гнал тёмные низкие тучи и рвал их в клочья, волны с шумом обрушивались на берег, и вода, смешавшись с землей, образовывала грязную пену. Продолжал накрапывать дождь. Насколько видел глаз, был только этот мертвый берег.

Я снял рюкзак и бросил его на землю. Не было никакого смысла идти дальше. Через полчаса станет совсем темно, а я выдохся и устал. Я сел на землю и смотрел на тёмную воду, на волны и слушал шум прибоя. Это точно был не тот прекрасный берег, который я представлял себе. Но он очень был похож на берег из моего сна. Я был в ловушке — уйти отсюда я уже не мог, да и не хотел. Я решил, что останусь здесь и переночую, несмотря на то, что мне было отвратительно находиться здесь.

Очень быстро вслед за сумерками наступила ночь и стало совсем темно, только вдали уголок неба еще освещался каким-то тусклым нереальным светом. Было каким-то безумием находиться здесь, но у меня не было выбора. Я хотел спать — расстелил коврик и залез в спальник. Я понимал, что если начнется дождь, то я промокну насквозь, но я думал о том, что я и так в незавидном положении среди этого преддверия ада, и поэтому дождь меня не сильно расстроит. Я закутался в спальный мешок и закрыл глаза, прислушиваясь к шуму прибоя.

Вдруг я подумал о том, что я хотел быть один, и вот я оказался там, где по определению не может быть людей — край света, без малейшего намёка на жизнь. «И что ты теперь будешь здесь делать? Ты получил, что хотел, и что дальше?» Это были вопросы без ответа. Еще один способ самобичевания. Я подумал лишь о том, что таким образом я закаляю характер и готовлюсь к встрече с безличным, страшным и огромным.

Я задавал себе вопрос, а готов ли я? И понимал, что нет — не готов. Я так привязан к мелочам, к комфорту, к вкусной еде, к лени и сну, к необходимости тешить и радовать себя бессмысленными развлечениями. Так думал я, постепенно проваливаясь в сон под шум волн. Но то, что ждало меня впереди, не спрашивало и вошло в мою жизнь так стремительно, неотвратимо, разрушительно, что я никогда бы не был готов к этому.

Мало того, если бы я знал, что меня ждёт, то я бы никогда, ни при каких условиях, не под какими предлогами не согласился пойти этим путём. Это было нечто, поколебавшее во мне не только основы, на которых воспитывался я с детства: любовь, дружба, благородство, честь, долг, гордость и прочее, но и показавшее мне, что этих основ не существует в принципе там, где жизнь — это всего лишь ветер, треплющий колючий куст.

Бесконечная чёрная земля, покрытая трещинами, похожая на берег, где я нахожусь. Я иду и слышу шум волн. Насколько видит взор, кругом бесконечное пространство чёрной земли. Слева она покато уходит вниз, а справа медленно поднимается вверх на возвышенность. Низкое тёмное небо свинцового цвета и бледновато-рыжий горизонт. Я останавливаюсь и оборачиваюсь по сторонам, но во все стороны я вижу только этот мрачный пейзаж. Я решаю подняться на возвышенность, чтобы осмотреться, и поворачиваю вправо вверх. Но, поднявшись, я обнаруживаю всё ту же чёрную до горизонта землю и бледную полосу на границе неба и земли. Я сажусь на землю и кладу рядом ладонь — земля твёрдая, и глубокие трещины отделяют куски засохшей земли, как пазлы.

Вдруг, в том месте, где лежала моя ладонь, из трещины выползла маленькая ящерица пепельно-чёрного цвета. Она забралась на мой палец и замерла. Затем забралась на руку и вновь остановилась. Я боялся пошевелиться, чтобы не вспугнуть её, потому что это была единственная жизнь здесь, в этой мёртвой пустыне. Вдруг она сбежала с моей руки и нырнула обратно в трещину. Я бросился за ней и попытался оторвать кусок засохшей земли, но она не поддавалась. Я посмотрел на свои руки — они были в чёрной пыли. Я лёг на землю и попытался заглянуть в трещину, но там ничего не было видно.

— Ящерка, ну где же ты, — прошептал я. Но ответа не последовало.

Вдруг я понял, что всё ещё продолжаю слышать шум волн — это было странно, так как вокруг была лишь чёрная пустыня. Я подумал о том, что мои органы восприятия разделились, и одна часть меня там, на берегу реки, а другая часть здесь. Я стал прислушиваться к звукам волн, надеясь, что они перенесут меня обратно на берег, но вместо этого стало происходить нечто ещё более странное.

Вдруг чёрная трещина, в которой скрылась ящерица, и шум волн непонятным образом синхронизировались, и с каждым новым шуршащим звуком набегающей волны чернота становилась более густой, концентрированной, и я как будто вливался в неё. С каждой новой волной всё вокруг исчезало, и я переместился в некое пространство — но как я вошёл сюда, я не помнил. Обернувшись, я увидел яркое пятно света, бывшее входом в пещеру, но почувствовал, что мне нужно было направиться вглубь. Почему так, я не знал, но именно туда «тянул» меня шум волн.

Это был зал с огромным сводом из какого-то тёмного бурого камня. Стоя в самом центре зала, я смог разглядеть, что в дальнем углу правее и вниз уходит тоннель. Я почувствовал, что мне туда, и, ещё раз обернувшись и посмотрев на вход, я подумал, что я только что был там и помнил, что за ним, но почему-то сейчас абсолютно не помню ничего. Но вдруг мне и это стало неинтересно — я направлялся к тёмному проходу вниз. Я шёл так, как будто был пойман на удочку страха, и чем сильнее становился мой страх с каждым шагом, тем сильнее я чувствовал отсутствие какой-либо воли, которая могла бы дать мне силы повернуть назад. В конце концов страх стал настолько сильным, что мне казалось, что я сейчас умру — ужас настолько наполнил всё, что секунду назад было мной, и он буквально уничтожал меня как личность.

Дальше я оказался внутри, и первое время видел только чёрное пространство перед собой и вокруг себя, в котором мелькали, толпились, крутились и сталкивались между собой белые тени. Я не мог по-другому их описать — они выглядели как обрывки белых тряпок или газет, но я назвал их про себя белыми тенями. Страх, как ни странно, исчез, и я бы даже не смог его описать, ведь в этом пространстве как будто и не было никаких чувств вообще, и то, что мне казалось минуту назад страхом, ужасом, оказалось чем-то другим, неким свойством этого мира. Оно было как воздух, и я понимал, что с помощью его я мог думать, перемещаться в пространстве и даже жить здесь.

Постепенно хаос теней немного успокоился и, как мне казалось, пришёл в порядок, но скорее всего, я сам начинал видеть по-другому, хотя опять же видеть не так, как я привык к этому определению. Тени вдруг оформились, уплотнились и стали походить на неких существ, похожих на тихоходок, увеличенных под микроскопом. Они беспорядочно двигались и сталкивались между собой, как будто какие-то невидимые волны гоняли их в толще воды. Я сам, как будто подталкиваемый невидимым течением, двигался то вперёд, то вверх или вниз. И мне нравилось это состояние — будто я был медузой и меня швыряло в разные стороны подводное течение и сталкивало с другими медузами.

Существа не были агрессивными — я чувствовал их разумность, хотя не мог понять ни цели, ни смысла их существования. И я начинал видеть, вернее чувствовать, что пространство не абсолютно чёрное, а кое-где проникает свет, и даже можно разглядеть подсвеченные изнутри стены объёмной пещеры, уходящей рукавами в разные стороны — влево, вправо, вверх и вниз, и я могу плыть в любую сторону.

Я плавал в пространстве и сталкивался с существами, пока в какой-то момент не понял, что я тоже являюсь этим существом. Моё тело было похоже на большой вытянутый клубень картофеля светло-серого цвета со складками и торчащими снизу конечностями, похожими на свиные копыта. Других конечностей не было, но они и не были нужны — казалось, что мне очень комфортно находиться в этой форме жизни. В теле было очень удобно. И ведь по сути больше ничего делать не надо было — просто плавать по бесконечным рукавам, сталкиваясь с другими такими же, как и я, существами.

Наконец, мне это надоело и стало скучно. Я попробовал как-то направить своё движение, и, как ни странно, мне это удалось — я стал плыть туда, куда сам себя направлял, приводя своё тучное тело в движение неким чувством. Наконец и это мне надоело, и я не знал, что мне делать, и просто произнес про себя: «Что дальше?» И в этот момент меня как будто подхватило невидимой волной, стремительно куда-то понесло, и со всего размаху бросило, и я ударился о что-то мягкое, похожее на мягкие маты, и одновременно с этим внутри себя я услышал: «Ты дома». И вдруг я осознал, что я действительно дома, вернее там, где я всегда был, пока не оказался, по неведомой причине, выброшен в мир, где я стал человеком и вынужден бесконечно страдать, вспоминать и терзаться вопросом: «Кто я такой?». Это осознание потрясло меня настолько, что моментально в моей душе всё переполошилось, поднялось, воспрянуло, забилось… и вот я открываю глаза и смотрю на пламенеющий вдали восход на другом берегу тёмной реки. Волны обрушиваются на берег и размазывают землю, превращая всё это месиво в грязную пену. По серому небу стремительно несутся тёмные облака, шумят волны, и ветер сушит слёзы на моём лице — я смотрю на далёкий горизонт, который предвещает восход и наступление ещё одного дня в этом дрожащем преддверии ада.

Фракталы

Произошедшее еще долго не могло уложиться в моём сознании, но я как-то разом заскучал, мне стало грустно, и в бесконечной тоске потянулись мои дни. Я вдруг впервые понял, что жизнь уже не будет прежней. Не то чтобы в ней появился какой-то смысл — просто исчезли все прежние смыслы. Произошедшее во сне было так реально, несмотря на полный абсурд, и в то же время так пугающе, что мне казалось, я начал терять веру в основы.

Каждую ночь, ложась спать, я закрывал глаза и видел перед собой пещеру, бесконечные тоннели и существ, похожих на клубни. Мне был странен и непонятен тот факт, что мне было комфортно находиться в таком чужеродном теле. Но при этом еще долго оставалось устойчивое ощущение того, что та форма жизни ближе к идеалу, чем моё человеческое тело.

Еще одним следствием этого события было то, что я чувствовал себя полностью обесточенным. Придя домой, я поел и проспал почти сутки. Но после этого ещё долго не мог прийти в себя. Мой высокий физический тонус куда-то испарился, и я все время чувствовал слабость во всём теле, и мне хотелось спать. Я засыпал моментально в любое время дня и не видел снов. Я мог сидеть за чтением книги и уже через несколько прочитанных абзацев ощущал, как мои глаза слипаются, и я проваливаюсь в сон. Я спал в автобусе, когда ехал на работу и с работы, мне было тяжело поднимать себя утром на пробежку, и часто, возвращаясь с пробежки, я обессиленный заваливался снова спать, даже не приняв душа и не позавтракав.

Кроме этого, ощущался какой-то эмоциональный провал, вакуум, как после долгого принятия наркотиков. Я не чувствовал сильных эмоций, не мог радоваться или злиться, не испытывал восторга от пробежек по утрам, и куда-то делось обычное для меня яростное стремление поскорее взяться за работу. Мне казалось, что я совсем перестал что-то чувствовать, как бездушная кукла.

Со временем всё вернулось — и физический тонус, и эмоции. Но осталась какая-то холодность внутри, безразличие ко всему и к себе самому. Ощущение нереальности долго держалось во мне и сказалось на моих привычках и укладе жизни. Я перестал вести дневники своих снов, мне теперь это казалось какой-то глупостью и бесполезной деятельностью.

Каждый раз, засыпая, я хотел вернуться в тот мир, но одновременно с этим сильный страх во мне говорил — нет. Тот же самый страх не пускал меня вернуться на тот берег. Мне казалось, что этот берег — врата в ад, и если я один раз выбрался оттуда живым, то второго такого раза уже не будет. Но тем не менее, внутри меня сохранялось и росло устойчивое убеждение, что что-то огромное висит надо мной и неизбежно меня поглотит, хочу я этого или нет.

Тем не менее, клубная туристическая жизнь продолжалась своим чередом. Клуб готовился к самому главному событию года — горному походу на Алтай. Я к этому времени купил все необходимое снаряжение и одежду и ждал с нетерпением дня отправления. Мне казалось, что в горах я найду ответы на свои вопросы, и они откроют мне путь, который я искал. Тем более Алтай, как некое духовное место, был особенно притягателен для меня. Я еще никогда не видел гор и даже не знал, к чему готовиться.

Поход был спортивный, мы должны были пройти около 150 километров за пятнадцать дней, отмечаясь на перевалах и делая восхождения. В нашей группе, включая руководителя Ивана Петровича и меня, было десять человек. Из них две девушки из нашего клуба, и по пути к нам должны были присоединиться еще два участника из другого города.