Оглавление

Предисловие автора

Эту книгу я писал в тишине. Не той, в которой живут герои, а той, которую мы сами себе выбираем, когда хотим услышать себя.

В ней нет морали. Нет ответов.

Но есть вопрос: что ты выберешь, когда удобство станет важнее свободы? Когда чип в голове назовут «заботой»? Когда твой голос растворится в миллиарде других?

Мои герои выбрали тишину. И голоса тех, кто не сдался.

А как бы поступили вы на их месте?

Игорь Сивер — создаю иные миры

связывая прошлое и настоящее

с взглядом устремлённым в будущее

Пролог

Фрагменты файлов записи

[ШИПЕНИЕ. ТРЕСК. ЗАПИСЬ]

— Друзья! Добровольный чип — не контроль. Это забота.

Аплодисменты. Люди встают. Женщина в первом ряду плачет.

[СМЕНА КАДРА. ПЛЁНКА ДРУГАЯ]

Роддом. Лампы гудят.

— ТУЖЬСЯ!

Визг. Тишина.

— Нормальный. Чип завтра поставим.

[СМЕНА КАДРА]

Кабинет. Сканер пищит.

— Пусто. ДНК нет. Как будто его не существует.

— Он есть. Вон, орёт же.

[СМЕНА КАДРА]

Комната с мягкими стенами. Женщина с ребёнком.

— Отдай ребёнка.

Она молчит. Ребёнок открывает глаза.

Лампы взрываются. Тьма.

[СМЕНА КАДРА]

Грузовой отсек. Тряска. Ребёнок пристёгнут к креслу. Рядом контейнеры: «БИОМАССА. БРАК».

Пилот заклеивает свой чип скотчем.

— Живой? Довезу.

Ребёнок открывает глаза. Лампочки мигают. Одна. Вторая. Третья.

Взрыв. Жар. Тьма.

[СМЕНА КАДРА]

Ночь. Воронка. Дым. В центре — ребёнок.

По краю спускается женщина. В руке фонарик. На плечах — старая фуфайка.

Она подходит. Протягивает руку.

Ребёнок открывает глаза.

— Ма… ма.

[ТИШИНА]

Глава 1: Голоса

Она проснулась от того, что в голове кто-то плакал.

Негромко, будто издалека. Женщина. Всхлипывала и повторяла одно и то же: «яблоки… в саду пахло яблоками…»

Мария открыла глаза. Потолок серый, в трещинах. В углу расплывалось мокрое пятно — вчера протекло откуда-то сверху. Пятно было похоже на карту.

Она села. Хрустнула шеей. Чип в затылке отозвался короткой болью — будто укусила блоха.

— Заткнись, — сказала она в пустоту.

Голос всхлипнул в последний раз и затих. Надолго ли — хрен его знает.

В комнате пахло сыростью и старой тканью. Четыре шага в длину, три в ширину. Койка, тумбочка, лампа, икона. На стене — фотография. Мать и отец, молодые, обнялись и смеются.

Мария посмотрела на них, потом перевела взгляд на рясу, висевшую на гвозде. Ряса старая, штопаная, прожжённая в нескольких местах. Но чистая. За грязь в храме урезают кредиты.

Она натянула рясу через голову, сунула ноги в кирзачи, подошла к осколку зеркала.

Лицо серое, под глазами мешки, волосы торчат. Двадцать три года, а выглядит на все сорок.

— Красавица, — сказала она отражению.

Отражение промолчало.

Коридор встретил запахом хлорки.

Мария прошла мимо главного зала — оттуда доносилось пение. Прихожане уже собрались, человек двадцать. Все молодые, до сорока, в чистой одежде. Сидели на скамьях, смотрели на пустой алтарь. Над ними, под куполом, парили голограммы ангелов. Огромные, белые, с экранами вместо лиц. На экранах улыбки — тёплые, добрые, такие, что хочется верить.

Один парень обернулся, поймал взгляд Марии. Хотел что-то сказать, но она уже нырнула в служебную дверь.

Дальше начиналось другое.

Запах стал резче. Лампы горели ярко, без души. Конвейер тянулся через весь зал, уходя в печи. Сейчас пустой.

Мария подошла к своему месту. Стол из нержавейки, инструменты в лотке, ведро с водой, тряпки. Натянула перчатки. Резина скрипнула по коже.

Первый труп приехал через десять минут.

Женщина. Молодая, лет тридцать. Лицо спокойное, глаза закрыты. Умерла от отравления — таких сейчас много.

Мария взяла тряпку, намочила в ведре. Вода тёплая, мутная.

— Давай, — сказала она тихо. — Помою.

Женщина молчала.

Мария замерла.

Мать ушла сама.

Тогда, семнадцать лет назад. Лежала, кашляла кровью, таяла на глазах. А потом встала, оделась, подошла, поцеловала в лоб и сказала: «Я ухожу к Творцам».

Марии было десять. Она стояла у ворот храма три часа. Ждала. Потом вернулась в пустую комнату.

Мария моргнула, отгоняя воспоминание. Выдохнула.

— Бывает, — сказала женщине. — Жизнь — говно.

Домыла, одела, нажала кнопку. Конвейер поехал дальше.

После обеда она вышла во двор покурить.

Курить грех. В храме нельзя. Но плевать.

Мария достала мятую папиросу, чиркнула спичкой о стену. Спичка сломалась. Вторая зажглась.

Небо было серое, как всегда. Смог висел над городом плотным одеялом. Где-то там, за смогом, дроны вели свою бесконечную вахту.

Справа, за забором, копошились бомжи — рылись в мусорных баках. Все молодые, лет по двадцать пять. Но уже сломанные, без чипов. Система не забирала их — они были браком.

Мария смотрела на них и вспоминала.

Два года назад. Подворотня. Старик с лицом как высохшая корка. Таких не бывает — все вокруг молодые, до сорока пяти. А этому было лет шестьдесят, может, больше.

Он посмотрел на неё и сказал: «У тебя чип сломан. Ты слышишь их, да?…Ты это, приходи в тишину, там такие же как и ты — сломанные»

Она тогда послала его. Как всех. Защита. Но одно его слово не давало покоя.

— Тишина — повторила она вслух.

Дым от папиросы смешался с туманом.

Где-то далеко завыла сирена. Дрон заметил нарушителя.

Мария докурила, затоптала бычок, пошла обратно.

Вечером, когда смена кончилась, она вернулась в каморку.

Койка, тумбочка, лампа, иконка с треугольником в виде буквы «А» внутри лицо «создателя». Мария посмотрела на пожелтевшее фото с отцом и матерью. Потом легла на койку. Закрыла глаза.

Голоса вернулись.

…яблоки… в саду пахло яблоками…

…не уходи, дочка… я сейчас вернусь…

…трубы, темнота… почему я всё ещё здесь?..

И среди них — новый, тихий:

…там тихо… там нет голосов… там можно жить…

Мария открыла глаза.

— Тишина, — прошептала она. — Северная свалка. Старый коллектор.

Она не знала, пойдёт ли туда когда-нибудь.

Но слово застряло крепко.

За окном темнело.

Где-то в небе зажглась звезда. Или огни шаттла. С такого расстояния не разобрать.

Мария смотрела в потолок и слушала голоса.

А они слушали её.

Глава 2: Падение

Она проснулась от гула.

Не от звука — от вибрации. Что-то прошло сквозь стены, сквозь бетон, сквозь кости.

Мария села. Сердце долбило в рёбра. Чип стрельнул болью — раз, второй.

— Да твою ж…

Гул стих. Осталась тишина. Ватная, как после взрыва.

За окном было светло.

Она подошла к окну.

Небо горело.

Полоса оранжевого, жёлтого, белого — от горизонта до горизонта. Искры сыпались вниз, гасли, не долетев.

— Ни хера себе…

Потом грохнуло.

Звук пришёл с опозданием. Стены дрогнули. Икона упала с тумбочки.

Там, за старой стеной, за пустырём — там что-то горело. Дым поднимался к небу, подсвеченный снизу.

Мария смотрела и не могла отвести взгляд.

В голове крутилось только одно: «Что это?»

Голоса молчали. Впервые.

Она отлепилась от окна, натянула рясу, сунула ноги в ботинки. Ключ — в карман. Фонарик — туда же.

Выскользнула в коридор.

Пусто. Лампы гудят ровно. Никто не вышел, не окликнул.

Она побежала.

Пустырь встретил холодом и запахом гари.

Мария бежала не разбирая дороги — через ямы, через мусор, через ржавые конструкции. Фонарик прыгал в руке, выхватывая из темноты куски бетона, битое стекло, чью-то старую обувь.

Дым становился гуще.

Она перелезла через стену — старую, осыпающуюся. Дальше был только пустырь.

Воронка открылась внезапно. Земля просто провалилась метрах в ста от неё.

Мария остановилась на краю.

В центре, на груде искореженного металла, лежал ребёнок.

Маленький. Голый. Не шевелился.

Она сползла вниз по осыпающемуся краю. Жар обжёг лицо. Закашлялась, прикрыла рот рукавом.

Подошла ближе.

Он лежал на спине, раскинув руки. Глаза закрыты. Худой, тощий, рёбра торчат. Лет пять, не больше.

Мария присела рядом.

— Эй, — сказала она тихо. — Ты живой?

Он не ответил.

Она протянула руку —

и в этот момент он открыл глаза.

Свет.

Они светились. Белым, ярким, как у лампы.

Мария отдёрнула руку.

Он смотрел на неё.

Секунда. Две. Три.

Потом приподнялся на локтях. Посмотрел на свои руки. На небо. Снова на неё.

Шевельнул губами. Слово давалось тяжело, будто он учился говорить заново.

— Ма… ма.

У Марии внутри что-то оборвалось.

— Я тебе не мама, — сказала она. Голос сел. — Ты… ты откуда?

Он молчал. Смотрел.

Свет в глазах пульсировал в ритме сердца.

— Ладно, — сказала Мария. — Вставай. Надо валить.

Она протянула руку.

Он взял. Пальцы холодные, но живые.

Она подняла его на руки. Лёгкий, как пустой контейнер.

— Тяжёлый, — сказала она для порядка. — Пошли.

Он обхватил её шею тонкими руками и прижался лицом к плечу. Дрожал.

Сзади догорал корабль.

Мария полезла вверх по склону.

В голове было пусто. Впервые за семь лет.

Призраки молчали.

Она несла его через пустырь, и он не шевелился. Только прижимался сильнее.

Когда перелезала через стену, он открыл глаза. Посмотрел на неё. И снова закрыл.

В служебный вход проскользнула как тень. Коридор пуст. Лампы гудят вполнакала.

Дошла до своей двери. Ключ вставила с третьего раза.

Захлопнула дверь, прижалась к ней спиной.

Потом опустила ребёнка на койку.

Он открыл глаза. Свет погас — теперь это были просто глаза, серые, усталые.

— Сиди здесь, — сказала Мария. — Тихо. Я сейчас.

Он кивнул.

Она вышла в коридор, прикрыла дверь. Прислонилась к стене.

Сердце колотилось.

— Твою мать, — прошептала она.

И выдохнула.

Глава 3: Утро в храме

Она проснулась от того, что в комнате кто-то дышал.

Не громко, не страшно — просто ровное, спокойное дыхание там, где его не должно быть.

Мария открыла глаза и секунду смотрела в потолок, вспоминая.

Потом повернула голову.

Он сидел на полу, в углу, поджав под себя ноги, и смотрел на неё. Тот самый мальчик. Не сон. Не глюк.

— Твою мать, — выдохнула Мария. — Ты ещё здесь.

Он молчал. Смотрел.

Она села, потёрла лицо ладонями. Голова гудела после бессонной ночи, но чип молчал. Совсем. Впервые за семь лет в голове была тишина.

— Замёрз? — спросила она.

Он не ответил. Но она заметила, как он мелко дрожит. Ночью в каморке было холодно, а на нём — ничего.

— Блин…

Она полезла в ящик.

Там, на самом дне, под старыми тряпками, лежала отцовская фуфайка. Серая, драная, в нескольких местах прожжённая. Мария хранила её просто так — на память.

Протянула ему.

— На, замотайся. Холодно.

Он взял фуфайку, повертел в руках, будто видел одежду впервые. Потом натянул через голову. Фуфайка была огромная — рукава болтались, подол волочился по полу. Он утонул в ней, как в мешке.

— Ничего, — сказала Мария. — Ходи пока так.

Он кивнул. Запахнулся плотнее, перестал дрожать.

— Есть хочешь?

— Не знаю.

— Что значит «не знаю»?

Он пожал плечами. Движение вышло неуклюжим, будто он только учился управлять телом.

— Ладно, — Мария вздохнула. — Сиди здесь. Я схожу за баландой. Дверь запру. Никому не открывай. Если кто-то придёт — молчи и не высовывайся. Понял?

Он кивнул.

— Повтори.

— Не высовываться. Молчать.

— Умный, — буркнула Мария. — Сиди.

Она вышла, заперла дверь.

В столовой было людно.

Очередь за баландой вилась длинная, человек двадцать. Люди стояли хмурые, злые, переругивались из-за места. Кто-то толкнул Марию локтем — она толкнула в ответ, не глядя.

— Слышала? — зашептала стоящая рядом баба. — Ночью звезда падала. Говорят, знамение.

— Знамение, — усмехнулась Мария. — Творцы, небось, какашкой кинулись.

Баба перекрестилась и отодвинулась подальше.

Мария взяла две порции. Лишняя миска привлекла пару взглядов, но никто не спросил. Здесь не принято лезть в чужие дела.

Она вернулась в каморку, заперлась.

Мальчик сидел там же, в углу, закутанный в фуфайку. Не шевелился. Только глаза блестели в полумраке.

— Живой? — спросила Мария.

Он кивнул.

— Ешь давай.

Она поставила перед ним миску. Он посмотрел на серую массу, потом на неё.

— Это еда?

— Ага. Баланда. Синтез. Гадость редкая, но жрать можно.

Он взял ложку. Попробовал. Поморщился.

— Гадость.

— Я же сказала.

Он ел. Медленно, но жадно.

Мария сидела напротив, смотрела.

— Слушай, — сказала она. — Мне тебя как-то называть надо. А то всё «эй» да «ты».

Он поднял глаза.

— Симеон, — сказала Мария. — Нормальное имя. Сойдёт?

Он подумал. Потом кивнул.

— Си-ме-он, — повторил, пробуя на вкус.

— Ага. Запоминай.

Он доел баланду, вытер губы рукавом. Фуфайка всё так же болталась на нём, но Марии показалось… или рукав чуть-чуть не так висит?

Она пригляделась.

Нет. Показалось.

— Сиди здесь, — сказала она. — Я на работу. Вернусь вечером.

Он кивнул.

Она вышла, заперла дверь. Прислонилась к стене.

В голове было пусто. Призраки молчали. Впервые за семь лет.

— Твою мать, — прошептала она. — Во что я ввязалась?

Весь день она работала как автомат.

Тела, вода, мыло, балахон, кнопка. Тела, вода, мыло, балахон, кнопка. Глаза смотрели, руки делали, а мысли крутились вокруг одного: он там, в каморке. Сидит в отцовской фуфайке и ждёт.

В обед она не пошла в столовую. Спряталась в подсобке, закурила прямо в помещении — плевать на датчики.

— Ты чего тут прячешься? — заглянула Зина.

— Голова болит.

— А, — Зина понимающе кивнула. — У меня тоже бывает. От этой работы… — она понизила голос: — Ты слышала? Говорят, инквизиторы сегодня приедут. Весь храм обыщут.

Мария замерла.

— Зачем?

— А хрен его знает. Говорят, что-то ищут. Или кого-то.

Зина пожала плечами и ушла.

Мария докурила, раздавила окурок о подошву. Сердце колотилось где-то в горле.

Инквизиторы.

Она знала, кто это. Высокие, в чёрных рясах, с экранами вместо лиц. Они приходили, когда нужно было «очистить» кого-то от скверны.

Если они придут сегодня…

Мария выдохнула. Работать. Надо работать. Чтобы не привлекать внимания.

Вечером она вернулась в каморку.

Отперла дверь, вошла.

Мальчик сидел под койкой, закутанный в фуфайку. Миска пустая — вылизана дочиста.

— Вылезай.

Он вылез. Фуфайка на нём болталась так же, как утром. Может, чуть меньше?

Нет, показалось.

— Есть хочешь?

— Хочу.

Голос звучал чище. Меньше хрипоты.

Мария смотрела на него и не могла понять. Что-то было не так.

— Симеон, — сказала она. — С тобой всё нормально?

Он посмотрел на неё. Спокойно. Взросло.

— Нормально.

И улыбнулся. Впервые.

У Марии внутри что-то дрогнуло.

— Ладно, — сказала она. — Сейчас принесу баланду. Сиди.

Она вышла, заперла дверь. Прислонилась к стене.

В голове было пусто. Но сердце колотилось.

— Он растёт, — прошептала она. — Или мне кажется?

Она не знала.

Но знала одно: инквизиторы уже близко.

Глава 4: Инквизиторы

Утро началось с тишины.

Не той, к которой Мария привыкла за последние дни, — а липкой, тягучей, какой-то неправильной.

Она вышла в коридор. Заперла дверь. Симеон остался внутри — сидел под койкой, закутанный в фуфайку, и смотрел в стену.

В столовой было пусто. Обычно в это время уже толпился народ. Сегодня — никого.

Мария взяла баланду, села за дальний стол. Ела одна, прислушиваясь.

Тишина.

Потом с той стороны, где главный вход, донеслись шаги.

Мерные. Тяжёлые.

Она замерла с ложкой у рта.

Они вошли в столовую.

Трое.

Высокие. Худые. В чёрных рясах, которые ниспадали ровно, без единой складки.

Лиц нет. Вместо них — экраны. Матовые, с едва заметным свечением. На экранах — улыбки. Ровные, белые зубы, глаза с лучиками морщин. Добрые глаза.

Кибер-инквизиторы.

Мария смотрела в свою тарелку. Жевала. Медленно. Спокойно. Не дёргаться.

Они прошли через зал, не глядя по сторонам. Экраны с добрыми лицами смотрели прямо перед собой. Шаги — чёткие, мерные.

Остановились у двери в служебные помещения.

Один из них повернул голову.

Экран с улыбкой посмотрел прямо на Марию.

— Доброе утро, — сказал он. Голос синтезированный, приятный, как у ведущего детских передач.

Мария кивнула. Не вставая.

— Вы работаете здесь?

— Работаю.

— Сколько?

— Семь лет.

— Хорошая работа. Благочестивая.

Она промолчала.

Улыбка на экране стала шире.

— Вы не видели сегодня утром чего-нибудь необычного? Чужих? Посторонних? Детей, например?

Мария дожевала. Проглотила.

— Детей? — переспросила она. — В храме? Тут только те, кто на Жатву готовится. А те взрослые уже.

— Да, — кивнул инквизитор. — Конечно. Спасибо.

Он отвернулся.

Они вышли.

Мария сидела, не шевелясь.

Ложка в руке дрожала.

Она не пошла в каморку сразу. Слишком рискованно. Вдруг следят?

Пошла в мойку. Надела перчатки. Встала у стола.

Тела привезли через полчаса. Первый, второй, третий. Она мыла, одевала, нажимала кнопку. Руки делали своё дело, а мысли были там — в каморке, где под койкой сидит мальчик в отцовской фуфайке.

В обед заставила себя пойти в столовую. Съела баланду. Посидела с пустой миской, глядя в стену.

Потом вернулась в мойку. Снова тела, вода, мыло, кнопка.

Когда смена кончилась, вышла во двор, закурила.

Руки тряслись.

Докурила, затоптала бычок. Пошла к каморке.

Коридор пуст. Лампы гудят.

Она достала ключ. Отперла дверь.

Симеон сидел под койкой. Увидел её — не шелохнулся. Только смотрел.

— Ушли, — сказала Мария. — Пока.

Он кивнул.

Она села на койку. Посмотрела на него. Фуфайка болталась на нём так же, как утром. Может, чуть иначе?

Нет, показалось.

— Симеон, — сказала она. — Долго мы тут не просидим. Они будут искать. Они не отстанут.

Он смотрел на неё. Молча.

— Надо уходить. Куда-то, где нас не найдут.

— Куда? — спросил он.

Голос звучал ровно. Почти взросло.

Мария вспомнила.

Тот старик. В подворотне. Два года назад.

«Если надоест слушать их одних — приходи. Спросишь Тишину. В старом коллекторе у северной свалки».

— Есть одно место, — сказала она. — Под землёй. Там живут такие, как мы. С чипами сломанными.

— Такие, как ты?

— Такие, как я. — Она помолчала. — Если они нас примут.

Он кивнул.

— Пойдёшь со мной?

Он встал. Подошёл. Протянул руку и коснулся её лица.

Холодные пальцы — по щеке, по скуле, по губам. Легко, будто проверял, настоящая ли она.

— Мария, — сказал он. — Идти.

У неё внутри что-то дрогнуло.

— Ладно, — сказала она. — Завтра ночью.

Она легла на койку. Он лёг рядом, свернулся калачиком под фуфайкой.

Чип молчал. Призраки молчали.

Только сердце колотилось — громко, как отбойный молоток.