глупо сожалеть о том, чего не случилось. Аристотель в категоричной форме заявляет: предающийся подобным рассуждениям «мыслит, как растение».
4 Ұнайды
Один из роковых законов человеческой жизни гласит, что ничто в ней не достигает своей цели. Всё остается неполным и незаконченным — люди, вещи, слава, судьба и жизнь
3 Ұнайды
В отличие от утопии, — и тут есть здравый смысл: всегда полезно задуматься над устройством городов или гражданским образованием, но столь же глупо сожалеть о том, чего не случилось. Аристотель в категоричной форме заявляет: предающийся подобным рассуждениям «мыслит, как растение».
1 Ұнайды
Можно называть его по-разному, я назову — ухронист: тот, кому не надобны ни время, ни работа, кто желает, чтобы всё было возможно и ничто не сбывалось, тот, кто говорит «нет», и в этом его величие.
тоска юной матери, куда более жгучая и глубинная — тоска, заполняющая нас с утратой любимых, — именно она в этом повествовании вызывает чудо, буквально иллюстрируя убеждение Оскара Уайльда в том, что «раскаяться в содеянном — значит изменить прошлое» («De Profundis». Эта идея присутствует и в христианском таинстве исповеди).
оску угрюмую, монотонную, пережевывающую одну бесплодную мысль. «Не существует никакого чувственного или патического [1] опыта, — говорит Владимир Янкелевич, — чтобы пережить непоправимое, о нем невозможно рассуждать» («Необратимое и ностальгия»). Любой дискурс о непоправимом сведется к тавтологии: что сделано, то сделано; тогда этого можно было и не делать, но теперь что было — то было; нельзя одновременно сделать что-то и не сделать. И так до бесконечности, без просвета и малейшей надежды хотя бы на красивые стихи. Потому что (тот же Янкелевич) «если чувство необратимого, по существу, непередаваемо, то чувство непоправимого безнадежно невыразимо».
Именно такой персонаж, наверное, возникает в воображении завсегдатаев библиотек, если им доведется взять в руки изувеченный томик с отсутствующими страницами, а то и целыми главами: тихий, неприметный маньяк — из тех, кто просит прощения, когда ему наступают на ногу, — он заказывает все книги, угрожающие его шаткому психическому равновесию, и, убедившись, что за ним никто не приглядывает, достает из широкого плаща канцелярскую линейку, чтобы аккуратно, комар носу не подточит, вырвать спорные фрагменты. По книжным лавкам он пытается собрать все доступные экземпляры книг со следами приговоренной им истории: каждый сожженный или подчищенный том, каждый уничтоженный (раз уж на то пошло) историк — это шаг к восстановлению «правильного» прошлого.
шанс, что мы живем в базовой реальности, один на миллиарды. Боюсь, тут он прав. Ухрония и ее двоюродная сестрица дистопия набирают вес как инструменты познания, причем не собственных воображаемых царств, а той самой реальности. Они подводят нас к тому, что всё может произойти, больше того, всё и так происходит — одновременно, в каждый миг, бесконечно, — а значит, мы существуем сразу везде и нигде.
Вот так. Если коротко — именно это я и хотел сказать. Что, пожалуй, стоило бы оставить ухронию, параллельные вселенные с неотвязно преследующим их сожалением и отважиться на путешествие в реальный мир. Это трудно, но я бы попробовал
А еще — романы, проживая в них судьбы более счастливые или трагические, всё равно, главное — свободные от неуловимой тяжести реального.
- Басты
- ⭐️Эссе
- Эммануэль Каррер
- Ухрония
- 📖Дәйексөздер