Им лет по двенадцать-тринадцать было; у одной были веснушки, а у другой — грудь. Ну такая, знаете, грудь — первая. Не в смысле размера, а просто первая. Ну это когда еще даже хозяйка груди не знает, что у нее грудь есть. Это как с белыми грибами: когда все говорят, что они уже «пошли», но их еще никто не видел. Вот такая грудь.
подсунул, чтобы она образовывалась. Хотя чего там читать, этот том с названием «Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?», он же всего из трех букв состоит. И точки. Но это он на русском из трех букв и точки состоит, а на иврите вообще из двух. И точки. На русском это «Нет.», а на иврите — «». Но царь Соломон — он какую-то особую мудрость в этом «нет» нахо
выпить отказалась. Боялась, что царь Соломон запах учует. Придет проверить, как продвигается у нее чтение четырнадцатого тома Боконона, поцелует за прилежание, ну или там за то, что у нее глаза прекрасные и вообще она очень даже ничего, и запах спиртного учует. Поцелуи — их же римские патриции так и изобрели. Римские патриции таким образом проверяли, не пили ли жены римских патрициев вино, пока сами римские патриции дома отсутствовали. По каким-то там важным делам римских патрициев. Например, вино пить. С другими римскими патрициями. В общем, римские патриции целовали своих жен, хотя тогда еще слова «целовали» не было, чтобы определить, не пили ли их жены вина во время их отсутствия. Ну а потом какой-то римский патриций увлекся проверянием, не пила ли его жена вина во время его отсутствия, ну вот так поцелуи и появились. Жаль, конечно, что имен
читала четырнадцатый том собрания сочинений Боконона. Тот, который называется «Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?».
есть. На тумбочки. Для резолюций ООН, осуждающих Израиль.
В Кнессете специальная тумбочка есть, туда складывают все резолюции, осуждающие Израиль. А когда тумбочка полностью забивается этими резолюциями, тумбочку выкидывают. Вместе с резолюциями. И новую тумбочку покупают. В бюджете Израиля даже специальная графа расходов
евреям внутрь Куббат ас-Сахра нельзя. И из-за этого «нельзя» уже сколько лет арабы евреев убивают. Ну а евреи — арабов. В ответ. Потому что евреи не согласны с этим «нельзя». Ну а арабы не согласны с тем, что евреи не согласны. И это уже пару веков длится. И еще будет длиться. Ну потому что и евреи, и арабы не согласны.
тринадцать лет. Женщина. Женщина, раздетая до музыки. Женщина, одетая только в саксофон. Лица не было — но кому нужно лицо в тринадцать лет; все тайны и изгибы женщины скрывал саксофон — но кому это мешало в тринадцать лет. В общем, я ее хотел. С тринадцати до четырнадцати лет.
Я помню, у меня лет в тринадцать была пластинка Фаусто Папетти. Ну как у меня — у папы. Про музыку ничего не могу толком сказать — я ее и не слушал практически, эту пластинку. Я на нее смотрел. На обложку. Примерно с тринадцати до четырнадцати. Ну когда один дома был. На обложке был секс. Ну как-то так я его представлял в сво
Боб Дилан передал мне бутылку, огляделся и сказал: «Ад — нормальное место. Тут тоже люди живут». И пальцем ткнул в какого-то мужика. Этот мужик в аду хуем груши околачивал. И еще там табличка была: «Груши хуем не околачивать». Эта табличка прямо на дереве была, на котором груши висели. Наверняка именно поэтому мужик и околачивал хуем дерево, на котором висели и груши, и эта табличка. Мы еще порассуждали все вместе — и я, и Боб Дилан, и Майк, и лабрадор с кактусом, — почему люди, и те, у кого есть хуй, и те, у кого нет, всегда делают то, что им запрещают делать, а еще почему они околачивают хуем именно груши, а не яблоки, сливы или там абрикосы.