Оглавление

Дом

Вечереет… Июльский обжигающий зной уступил место долгожданной прохладе. Пожилой мужчина, одетый в выгоревшую футболку и давно не видавшие стирки штаны, присел отдохнуть в тени старого, огромного дуба, одиноко стоящего около заросшего камышом пруда. Прикрыл глаза…

Откуда ты тут взялся? — как с живым, заговорил он с деревом, — кто тебя посадил? Вон какой вымахал! Помнишь меня?

Дуб в ответ лишь ласково пошевелил листвой.

Мысли старика возвратили его в детство. В те года, когда и дуб этот был зеленее, и пруд, который подпитывался родниками ещё не пересох, и в нём купались дети со всего поселка… А вон там, прямо посреди дороги, стоял забытый со времён войны, ржавый немецкий танк, вросший половиной своего мощного корпуса в русскую землю. Маленький Ванюшка, частенько пробегая мимо в местный магазин, за хлебушком, всегда чувствовал какой-то особенный, необъяснимый трепет и даже страх. Теперь танка нет… В девяностые годы, ушлые дельцы догадались поднять его из земли. Распилили и сдали в металлолом… Теперь здесь аккуратная асфальтированная дорога.

А вот тут, прямо напротив танка, жила одинокая, немощная старушка — баба Оля. Ванюшка всегда останавливался у её калитки и кричал: «Баб Оля, я за хлебом, тебе брать?». Она выходила на крылечко и протягивала мальчишке мелочь: «Возьми, Ванюша, саечку беленького». Теперь здесь пустырь. Даже забора не осталось…

Иван поднялся с земли, пошел дальше по знакомой улице. На перекрёстке зашумел густой листвой старый клён, будто узнал его. Когда-то Ванька, играл здесь с пацанами… Залез на самую макушку, не удержался и полетел вниз. Мужчина потрогал старый шрам… Двинулся дальше… Высокий железный забор. Дом обит сайдингом. Красота… Раньше дом был простой, деревянный, с выкрашенным крылечком и зелёными ставнями на вымытых оконцах… Здесь жила тетя Нина. Муж её пил много. Допился до инсульта. Из ума выжил, а она с дочками за ним ходили потом, нянчились, как с маленьким, пока не помер… Старик вздохнул…

Вниз по проулку стоит современный коттедж с мансардой. Только узенькие проёмы окон говорят о том, что здесь, в глубине, за шикарным фасадом, под новой одежкой скрывается старенький домишко тети Клавы… Перед глазами появилось доброе, испещренное морщинами лицо старушки. Мамка, частенько оставляла Ванюшку у неё на догляд. Какая вкусная была малина у бабы Клавы… И яблоки… Белый налив… Нет уже той яблоньки… И не вернуть ничего…

На глазах выступили слёзы… Сжалось сердце… Забилось чаще… Дальше, за поворотом его родной дом… Подошел ближе. Аж задохнулся от неожиданности… Дома не было… Так хотелось увидеть его… Просто увидеть… Постоять рядом… Вспомнить…

Здесь вовсю шла стройка. По двору сновали рабочие, весело переговариваясь. Подошел поближе… Ничего… Всё снесено. Подошел парень.

— Тебе чего, дед?

— Ничего…

— Плохо? Воды дать? — Не надо… Мой это дом… Понимаешь?

— В смысле твой?

— Родина моя… Родился я здесь… Вырос…

— Ааа… Понятно… А Сергей тебе кто? Сын?

— Нет у меня детей… Никого у меня нет… Я по молодости много глупостей натворил. Да чего там… Дурак был, в общем… Не.. Поначалу то, всё как у людей… Уехал в Москву. Работал на заводе. Женился. Дочка родилась… Потом мамка померла. В доме, — он махнул головой в сторону стройки, — сеструха жить осталась…

Парень озадаченно смотрел на старика. Неудобно было прерывать его рассказ… А тот продолжал: «А когда Олюшке пять исполнилось, погибли они, жена моя и дочка»…

— А чего случилось то?

— В аварию попали… Из гостей ехали… Я за рулём был… Понимаешь… Я — ни царапины, а они обе…

— Сочувствую, дед…

— Даа… Пить я тогда начал… Крепко… Пил и пил. Квартиру подмахнул ушлым молодцам, по пьянке… Так-то… Вот с тех пор и бомжую… Как-то сплю в ночлежке, и снится мне мамка… Едь, говорит, сына домой. Заждались мы тебя… Долго деньги собирал. Пить бросил… Решил вот на родину вернуться. А тут…

— Так может это родня твоя строится?

— Не знаю…

«Санек, хорош филонить!», — окрикнули Иванова собеседника.

— Ладно, дед, мне работать пора… Ты не уходи. Хозяин скоро приехать должен, узнаешь может чего…

Тот кивнул в ответ.

— Поброжу здесь.

Взгляд старика упал на одинокую грушу, стоящую в глубине двора. Единственное доказательство того, что здесь когда-то был его дом…

Он подошёл к ней. Обнял шершавый ствол так, будто это был кто-то из его прошлого, сестра или мамка, и зарыдал в голос…

Рабочие смотрели на старика, как на сумасшедшего, не понимая. Только Санек тяжело вздохнул.

— Не трогайте его… Пусть…

Иван опустился прямо на землю. Воспоминания нахлынули на него с новой силой. Он прикрыл глаза… Вот мама смеётся и вытирает его чумазое лицо полотенцем… Танюшка кричит, зовёт: «Ванька, айда на пруд, купаться»… Вот он уходит из родного дома навсегда. Мама и сестрёнка провожают его… Мама крестит его, благословляя в путь, а он смеётся и машет им рукой…

Сердце сжалось. Резкая боль пронзила грудь, не давая дышать… Дед крепко зажмурился. Потом всё внезапно прошло. Он открыл глаза. Вокруг все прежнее. На заднем дворе кудахчут куры, в саду на ветках покачиваются спелые, сочные вишни, груша приветливо покачивает листвой, а на крылечке их старого дома стоит мама, улыбается.

— Ванюша! Сынок! Вернулся!

— Вернулся, мамка, вернулся!

— Санёк, чет там твой новый знакомый долго сидит.

Парень подошёл к старику. Тот уже не дышал…

Утоли моя печали

Семилетняя Маруся положила на стул истёртый, доставшийся ей от двоюродного брата, коричневый портфель. Сбросила курточку и крепко прижалась своим тощим тельцем к остывающей печке. Холодно… Дома никого нет. Так тихо, что слышно, как тикают старые часы на выбеленной стене просторного бабушкиного дома, где она теперь живёт. В этом стылом, равнодушном доме…

Она прошла в небольшую спаленку. Быстро переоделась в домашнее. Вдруг, взгляд её упал на старинную иконку Пресвятой Богородицы, висевшую в самом углу и украшенную выцветшими бумажными цветами. Девочка залюбовалась немного грустной, прекрасной женщиной, которая держала на руках нежного, пухленького младенца. Её глаза были очень похожи на мамины… Маруся вспомнила их последнее, прощальное свидание в больнице…

Вдруг, неожиданно для самой себя, она бросилась на колени, умоляюще сложила свои ладошки с тоненькими, почти прозрачными пальчиками и заговорила…

— Царица Небесная, обращаюсь к тебе я, Маруся, — она вспомнила, как молилась её покойная бабуля, широко перекрестилась и стукнулась лбом о пол, а потом продолжила, — плохо мне тута… И к мамке охота… Баба Клава говорит, что я большая уже и должна понимать, что мамка не оживёт и теперь она где-то там, на небе…

С тихим скрипом открылась входная дверь и в комнату вошел отец. Он, как обычно, был випимши. Быстро сбросив кожух и валенки, чуть пошатываясь, прошел в комнату и вдруг замер, услышав, что его маленькая Маруська с кем-то разговаривает. Прислушался…

— А я к маамкее хочууу… Дорогой Боженька, — она воззрилась на Младенца, ты же, говорят всё можешь, ну забери ты меня к ней, а.

Отец попятился и потихоньку уселся на табурет, вытянув шею в сторону спаленки. А та, тем временем продолжала: «Знаешь, когда она живая была, она мне и пирожков и блинков испечёт и конфеток купит, а теперь»…

Голос её сначала звучал тихонько, почти шепотом, а потом, уже не замечая ничего вокруг, она стала говорить всё громче и громче, так хотелось быть услышанной…

— Я вчера бабане говорю, как конфеточку охота съесть, а она рассмеялась только, иди, мол морковку погрызи, она полезней… И вообще, я домой хочу. Там и в мороз тепло было, а здесь холодно. Никому я тут не нужнааа, — она смахнула со щек набегающие слезинки и продолжила тяжело, с подвыванием, — и Ваську, кота моего мне с собоой, сюда взять не разрешиилии. И подруужку мою, Леночку, я уже полгода не видаала… –девочка тяжело вздохнула и ненадолго замолкла, переводя дух, и продолжила — а баба Клава меня совсем не любит. Знаешь, Боженька, к ней соседка, тётя Поля приходила. Спрашивает: «Как вы тута теперя справляетеся, с пополнением таким?». А баб Клава ей: «А ты чё думаешь, привёз вот нахлебницу и корми, стирай за ней… На старости лет покою нету»…

— А я всё слышу… Обидно… И обзывается ещё… И школа мне эта не нравится, — Маруся всхлипнула, — учительница вредная, ругается, что я домашку неправильно делаю, и мне двойки учительница ставиит… А я и не знаю как их делать. А баба Клава, говорит, сама делай, не помогает мне, и говорит ещё, что глупая ты… Я, то есть… А папка меня совсем не замечает… Совсем… Как мамка помёрла, он будто неживой стал. Как вовсе чужой, а не мой папка… Придёт пьяный… Тоже… Ругается только…

Истосковавшаяся по сочувствию и ласке детская душа, переполненная горем, вдруг вся сжалась в комочек, как маленький испуганный котёнок, заныла и вылила наружу горькое озерцо солоноватых на вкус слёз… Девочка зарыдала и почти закричала в голос.

— Никто меня не люююбииит… Царица небесная, — просила она с жалобным привыванием, будто старушка, — прошу тебя, помоги ты мне, а? Сделай так, чтоб папка мой стал как раньше, добрый. И чтоб не пил… И чтоб меня хоть пожалел что ли… И баба пусть приласкает хоть когда меня… А то Светку и Павлушку тёть Танину вон как обнимает, как в гости придут, а меняяя нееет…

А то и раз не нужна я им, забери ты меня к мамке… Не хочу я тута…

Её монолог прервала открывшаяся дверь.

— А на улице вьюжить, метёть. И морозно как… Аж щёки кусаить… Хуух, — сморщенная старушка, укутанная в тёплый пуховый платок с «начёсом» и тёплый тулуп вошла в горницу, неся с собой облако холодного воздуха, в тепле мгновенно превратившегося в пар, — гляди-кось чё делается…

Баба Нюра повернулась к сидящему за столом сыну и осеклась. Сын, как-то не по-мужски скривившись, вытирал мокрое от слёз лицо…

Маруська вскочила с колен, но выходить из комнаты не спешила, села на узкую железную кровать, вытирая ладошками мокрые щёки.

Отец бросился к дочурке, упал на перед ней колени. Глаза их встретились.

— Ты это… Прости меня, доченька. Веду себя, как сволочь последняя, прости. Теперь всё по-другому будет. Вот увидишь! Я тебе слово даю. Ни капли больше не выпью! А на выходные в город съездим, Васька нашего у тёть Вали заберём и к подружке забежим, поздороваешься. И конфет купим… Обязательно! Веришь?

— Синие, как хмурое осеннее небо глазищи Маруси расширились, просияли, и даже стали немного светлее.

— Верю, папка…

— Ну… Вот…

Баба Клава стояла в проёме, вытирая кончиком белого ситцевого платка слезинки.

— Хух… Чё делается… Ну… И мине тада проститя, если чё не так исделала…

— Ты, мам это… Поласковей что-ли… Плохо ей без мамки…

— А я чё… Ды мине её жальчей усех, сынок…

Когда они вышли, Маруська повернулась к иконке, на которой было написано «Утоли моя печали» и тихо сказала: « Спасибо тебе!»…

С тех пор, в этом доме стало намного теплее, даже в самую холодную стужу…

Бессовестные

Баба Шура поставила колченогий табурет под старую яблоньку, в тенёчек. Присела отдохнуть. Начало мая, а печёт, будто разгар лета. Старушка подняла глаза к небу. Над её головой, покрытой в выцветший ситцевый платок, источая лёгкий приятный аромат, покачиваются под ласковым дуновением весеннего ветерка ветки, щедро обсыпанные белыми, чуть розоватыми цветками. Старушка погладила толстый шершавый ствол дерева. Прикрыла глаза и заговорила вслух: «А помнишь, как Васяткя на саму́ю твою макушку забралси, а как слезать и ну давай орать. Выхожу с хаты, а он — маамкяаа, сними меня отседова»… Шура горько усмехнулась…

— Сколькя лет уж прошло… Теперь вот одни мы с тобой век доживаям…

С соседского участка раздались голоса, детский весёлый визг.

— Усё… Проснулися, огольцы…

Через пару минут к заборчику подошла Танюшка.

— Баб Шур, привет!

— Здравствуй, дочка!

— Как здоровьице.

— Ковыряюся потихонечкю. Вона, помидорки пару десятков ткнула, огурчики посеяла. Старость не радость… А ноне чуть покопаисси и усё, нету силёнок то… Трава ещё энта прёть дуром. Глазами ба все исделала, а нагнуся, голова как поведёть и усё, наработалась бабка… Ээхх…

— Я к тебе вечерком Саньку с Серёжкой пришлю, помогут, подёргают травку то. И тебе хорощо и нам польза, кроликам покидают.

— Спасибо, Танюша, пусть приходють…