А я в Алмате родился, вырос и умру здесь, — сказал Степаныч. — Ну-ка, помоги мне сесть поудобней… Да, вот так, хорошо. Видишь вон то дерево? Да, вот это, с верхушкой сломанной. Это яблоня. У нас во дворе она последняя. А раньше много их росло. Алмата — это ведь сад. Здесь и был сад. Ни домов, ни людей, только деревья. Яблоки были, цветы. А знаешь, как в саду пахнет? Нет, не яблоками, не цветами, нет… В саду пахнет землей. Только не песком и не пылью, а сочной, жирной землей. Жизнью пахнет. Потому что в земле этой ползут дождевые черви, деревья корнями переплетаются, трава к солнцу тянется, а по траве кузнечики скачут, эх-х-х… щас, да, и бабочки с цветка на цветок перелетают, понимаешь? То соловей на ветке поет, заливается, то скворец, а порой, глядишь, фазаны бегут под кустами. Не веришь? А я своими глазами все видел. И город наш в этом саду вырос, как яблоко, — чистый, солнечный, румяный. Весь город в ручьях, в арыках. Течет вода с гор — и леденющая! Руки кусает! А такая прозрачная, что пить можно. Только зубы ломит. Мы и пили с мальчишками. Эх, черт, болит все-таки… Да, и весь город такой был: дом, вокруг него яблони, шелковник, груши… а рядом всегда арык. Выходишь на улицу, яблоко с дерева сорвешь, воды из арыка зачерпнешь, и не надо больше тебе ничего. И самое главное, что люди это все чувствовали, понимаешь? Чувствовали этот свет города, его сияние. Не мог человек выйти на улицу и не улыбнуться. Ну как тут не улыбнуться, когда ручьи журчат, деревья цветут, солнце светит, а на горизонте синие-синие горы. А когда человек улыбается, ему хочется сделать что-то хорошее. То ли песню сочинить, то ли книгу написать, то ли фильм снять. И писали, снимали, сочиняли! Что говоришь?
Абаю казалось, что там сидит невидимый паук, сидит и жалит, и от этой точки в сторону ушей расползается яд. Медленно расползается. Позвонки трещат от напряжения. Яд проникает даже в самые узкие щели, взрывает на своем пути препятствия, роет внутри головы норы. Паук вцепился крепко, Абай чувствовал кожей, как тот шевелит жвалами, переступает от нетерпения и все глубже, глубже впивается. Абай пытался стряхнуть его, шлепал по шее, растирал затылок, массировал пальцами позвонки, но нащупать паука не мог, только иногда при нажатии на какую-то особо чувствительную точку его всего сотрясали конвульсии, и от этого почему-то становилось легче.
Совсем скоро город остался позади. Все вокруг было чистым, белым. Назар приоткрыл окно и с удивлением понял, что может, наконец, дышать. Город еще не до конца отпустил его, он словно цеплялся за Назара липкими, клейкими нитями. Но нити эти растягивались, становились все тоньше, лопались одна за другой, и чем меньше их становилось, тем шире открывались глаза Назара. Ему казалось, что он только проснулся, хотелось зевать во весь рот, потягиваться до хруста. Наконец, лопнула последняя нить, и Назар, будто почувствовав это, непроизвольно рассмеялся. И в тот же миг прямо впереди него между серых свинцовых туч проглянул первый голубой лоскут.
Эльза внимательно слушала Гену и время от времени тянулась к нему растопыренной лапой, пытаясь схватить за покачивающийся подол рубашки.
— Куда ж ты подевалась? — пробормотал Гена, оглядываясь, и тут же в его лодыжку вцепились зубы и когти. Растопырив лапы, Эльза набрасывалась на его пятку, прикусывала пальцы на ногах, а потом отскочила в сторону и метнулась под кровать, но через мгновенье уже высунула оттуда розовый нос, с любопытством наблюдая за реакцией Гены.
Гена присел перед Эльзой на корточки. Она мяукнула и грациозно вышла из-под кровати, потягиваясь, играя хвостом. Прошлась пару раз, а потом опрокинулась на спину и вытянула вперед все свои лапы, ожидая, что Гена начнет с ней играть. Но Гена не был настроен на игру.
А потом все заново. Это я понимаю. Он ей жизнь портит, она ему. Все по-честному. А у нас? Я, к примеру, свою Алию… Она, знаешь, у меня какая? Одна на весь мир. Я ведь в ней души не чаю! Все для нее делаю, а она… Эх-х. Да какая разница. Все равно уже.
Между проезжей частью и тротуаром тянулся длинный черный от копоти сугроб.
Назар весь день все смотрел и смотрел за окно.
А Абай смотрел телевизор.
Кем я только не работал. И сторожем в банке, и барменом, и водителем автобуса, а сейчас до самого низа докатился — устроился в школу учителем. Биологию веду. Я ведь по образованию биолог.
Не понимаешь ты. Или я плохо объясняю. Я ж тоже не привык такие вещи объяснять. Я ведь не о материальном, а о… об образе, что ли. Вот должно же у человека быть какое-то соответствие того, что снаружи, тому, что внутри. Равновесие, да? Вот это и есть счастье, как мне кажется. Иначе какое счастье, если равновесия нет? А тут получается, что баланс нарушается. Образ на себя люди натягивают какой угодно, а что там внутри — хрен разберешь.