автордың кітабын онлайн тегін оқу Отдых на крапиве
Содержание
ПОЧЕМУ?
ВЕНГЕРСКИЙ ЯЗЫК
ЖЕНЩИНА И НЕГР
МОЙ ДЯДЯ
РАССКАЗЧИКИ
ТРИ СЛУЧАЯ
ВЫХОДЕЦ С ТОГО СВЕТА
ИСТОРИЯ ОДНОГО АКТЕРА
ОСВЕЖАЮЩИЙ ДУШУ РАЗГОВОР
БОКС В ТУРЦИИ И В ЕВРОПЕ
ФИЛАТЕЛИСТЫ
ЗИМНИЙ ВЕЧЕР В ДЕТСКОЙ
МОЙ ПЕРВЫЙ ДЕБЮТ
НАХОДЧИВОСТЬ НА СЦЕНЕ
ПОЧЕМУ?
Этот вопрос задал мне издатель, когда я вручил ему материал для настоящей книги.
- Что - "почему"?
- Почему книга так называется: "Отдых на крапиве"?
- Хорошее название, - одобрительно возразил я, ласково похлопав по папке с рукописями.
- Неплохое. Но что, собственно, оно обозначает?
- Неужели не догадываетесь? Так просто! Вы когда-нибудь пробовали отдыхать на крапиве?
- На крапиве? В детстве пробовал. Но, какой уж то был отдых - на крапиве! Одно жгучее беспокойство.
- Вот то-то и оно. Дело в том, что я немного зол на моих читателей. Всю свою и всю мою жизнь они считали меня предобродушным малым, и при личном со мной знакомстве пытались всегда отпустить сомнительного сорта комплимент: "Ах, знаете, я люблю вас читать! На ваших книгах - прямо-таки отдыхаешь!" Я всегда был против того, чтобы мои книги низводились до степени мягкой перины - это ужасно обидно! Литература должна звать куда-то, будить, тревожить, вызывать разные вопросы и запросы. Вот как я смотрю на литературу! А мои читатели?.. Им, извольте ли видеть, удобно отдыхать на моих книгах! Возмущенный этим, я и решил в настоящем случае подсунуть им такую книгу, на которой не очень-то отдохнешь! Она почти вся - едкая, колючая - ну точь-в-точь будто вы легли в крапиву, опираясь об нее голой рукой, щекой и шеей...
Издатель внимательно выслушал меня и потом сказал:
- А вдруг читатель и не почувствует даже, что у него под рукой жгучая крапива?!
- Тогда он не читатель. Крокодиловую или носорожью кожу - я предпочитаю на разных изящных изделиях, но не на читательском теле. Эта моя книга для людей тонкокожих...
Издатель ухмыльнулся и хлопнул рукой по книге:
- Значит - "Отдых"?
- "Отдых"! - хлопнул и я рукой по тому же месту.
- "На крапиве"? - поглаживая книгу, будто это была только что купленная лошадь, спросил издатель.
- "На крапиве", - подтвердил я, ласково пощекотав книгу под корешком.
В этой несложной процедуре и заключался акт крещения новорожденного, который скоро-скоро выплывет на бурный водоворот жизни - под ясным звучным названием:
- "Отдых на крапиве"...
Автор
ВЕНГЕРСКИЙ ЯЗЫК
Для разговора Сукачев выбрал самое неудобное место: нас толкали, нам наступали на ноги, потому что встретились мы с Сукачевым на скрещении двух главных улиц... Все-таки Сукачев ухитрился рассказать свою историю до конца.
Я, впрочем, того мнения, что наша встреча именно на улице - к лучшему: будь это в закрытом помещении - Сукачев плакал бы, как ребенок.
Сукачев уцепился за пуговицу моего пиджака, как тонущий матрос за обломок реи, и начал рассказывать так:
* * *
Видите ли, я имею некоторые дела с Будапештом и рано или поздно собирался даже туда съездить. Но мне страшно мешало незнание ихнего венгерского языка.
И пришла мне однажды в голову благая мысль, чтоб ее черт побрал, эту мысль: пошел я в контору газеты и сдал такое объявление: "Ищу преподавателя венгерского языка. Гонораром не стесняюсь".
На другой день ко мне явился крайне благообразный скромного вида молодой человек и сказал:
- Я могу выучить вас венгерскому языку.
- А вы что же сами... венгерец?
- Нет, но мой дед долго жил в Венгрии. Потом, в 1848 году, бежал от преследований Хорти.
- Что вы такое говорите?! Да ведь Хорти в 1848 году и на свете не было.
- Допустим, но что же из этого следует? Если у меня был дедушка, почему же у Хорти не могло быть дедушки?! Один дедушка бежал от другого дедушки - вот и все! Так хотите учиться венгерскому языку?
- Очень. А сколько вы возьмете за полный курс?
- Это будет зависеть от вас, я могу получить за весь язык сдельно, могу получить за ежедневный кусочек языка - поденно.
- А какая разница?
- Сдельно - в два раза скорей выучитесь.
- Тогда, конечно, сдельно. Сколько хотите?
- Две тысячи крон. Только я должен поселиться у вас и не разлучаться с вами - тогда будет толк. Через месяц вы будете говорить по-венгерски, как Бетховен!
- Виноват, Бетховен никогда не говорил по-венгерски!
- Ему же хуже. Встреться он со мной в свое время - он объяснялся бы, как Данте Алигьери!
- Данте был итальянец.
- Это безразлично. Я и по-итальянски говорю, как бог. Могу я завтра к вам переехать?
- Хоть сегодня.
* * *
Первый наш урок произвел на меня самое выгодное впечатление...
- Вероятно, мы начнем с грамматики? - осведомился я.
- Вы будете сейчас приятно удивлены, - усмехнулся мой юный преподаватель. - Дело в том, что венгерский язык не имеет никакой грамматики!
- Вы меня поражаете!
- О, это удивительный язык! Там все слова не склоняются и не спрягаются. Например, по-русски вы скажете: "Я видел его идущим по улице"... А по-венгерски это звучит так: "Я видеть он идти улица".
- Оказывается, значит, что это очень легкий язык!
- Не скажите. Слова очень трудные. Но за месяц я вас выучу.
Я знал единственное венгерское слово и поэтому решил щегольнуть им перед своим преподавателем.
- Киссенем, - расшаркался я. Он удивился:
- Что-о?
- Я говорю: "киссенем" - по-венгерски - спасибо. Неужели вы не знаете такого простого слова?!
- Ах, да! Но вы неправильно произнесли это слово - потому я и не понял. Не "киссенем", а "куссенем"!
- Вот оно что! То-то я там над первым "и" видел две черточки.
- Верно. Благодаря этим черточкам "и" всегда переходить в "о".
- Вы раньше сказали в - "у".
- Ну, да - это среднее между "о" и "у". Однако не будем отвлекаться. Для первого раза запишите и выучите самые распространенные фразы: "Здравствуйте - авала-киташвара", "как поживаете? - газогенератор", "до свиданья - дизель-мотор".
Я аккуратно записал эти слова в тетрадку. Так как венгерские женщины мне давно нравились, то во мне вдруг властно заговорил мужчина:
- Скажите, а как по-венгерски сказать женщине: "Я вас люблю".
Он застенчиво усмехнулся и после некоторого колебания ответил:
- Ду бист эйзель!
- Благодарю вас. Запишем.
Работа у нас кипела вовсю. Я с каждым днем расширял свои познания в венгерском языке, хотя меня огорчало то, что мой преподаватель строго-настрого запретил мне разговаривать с посторонними по-венгерски:
- Вы этим только испортите произношение.
А произношение у меня было действительно неплохое! Каждое утро, после пробуждения, мы обменивались несколькими фразами по-венгерски, и я подавал реплики самым шикарным образом.
- Авалокиташвара, - приветствовал меня учитель.
- Ишиас, - отвечал я. (Учитель утверждал, что "ишиас", это - "Мое почтение".)
- Флегмона печени? - спрашивал он. (Как спали?)
- Хирагра! (прекрасно!) - быстро отвечал я.
- Фистула фурункул? - осведомлялся учитель. (Будем пить чай или кофе?)
- Диабет! (коньяк) - радостно кричал я.
Вообще венгерский язык очень забавлял меня. Например, однажды я спросил преподавателя:
- Как по-венгерски "дерево"?
- Там, - сказал он, не задумываясь.
- А два дерева?
- Там-там.
- А три?
- Там-там-там.
- Удивительный язык! А если целый лес?
- Это уже поется на мотив марша: "Трам-да-там-там, тра-там-там"...
- Замечательно! Вот уж этого я никогда не забуду.
- О, конечно. Всю жизнь будете помнить.
* * *
И вот в один прекрасный день преподавание было закончено... Учитель мой уложил чемоданчик, пожал мне руку и сказал:
- Ду бист гроссе эйзель! (я вас очень полюбил).
- Пинакотека! - с чувством признался я (и вы мне очень симпатичны).
- Дизель-мотор симменс-шукерта! (будьте счастливы!)
- Куссенем.
И он ушел, получив свои две тысячи прекрасных чешских крон. Навсегда ушел!
* * *
Окончив свой рассказ, Сукачев печально повесил голову и смолк.
- Чем же дело кончилось? - спросил я. Он дико завопил:
- Чем?! Я осел! Поехал я в Будапешт, переехал границу - вот, думаю, где наговорюсь на своем новеньком, только что отлакированном языке, выглянул в окно - вдали виднеется лес. Я и обратился к соседу по купе на певучем венгерском наречии:
- Хороший лес! (Бум, трам-та-та-там!) Он дико глянул на меня и отодвинулся.
- Газогенератор? - спросил я.
Он взял свой чемоданчик и, молча, перешел в другое купе.
Язык мой все-таки чесался: я вышел в коридор, подошел к одиноко глядевшей в окно барышне и осведомился: скоро ли ближайшая станция... Она подняла крик, и кто-то с перепугу остановил тормозом поезд. Привезли меня... Сняли... повезли куда-то...
Как я им ни объяснял на своем венгерском языке происшедшее - продержали меня полтора месяца в каком-то огромном очень неуютном помещении, где весь персонал был в белых халатах. И я был в халате. В сером. Не мерзавец ли мой венгерский преподаватель, а?
Я засмеялся:
- Ну, мне пора домой. Вперед будете умнее. Дизель-мотор!
- Что-о!
- Вы же сами говорите, что по-венгерски это - до свиданья.
- Пойдите к черту.
И побрел по улице одиноко этот удивительный человек, знавший по-венгерски только одно слово "киссенем", да и это слово испортивший за две тысячи чешских крон.
ЖЕНЩИНА И НЕГР
Мне рассказывали историю об одном африканском дикаре, попавшем раз в жизни в игорный дом.
Этот негр был - прекрасное чернокожее дитя природы, без всякого налета культуры и цивилизации - совершенно голый морально, как он был гол физически у себя на плоском побережье Бенгуалы, залитом лучами раскаленного солнца, под корявыми лапистыми пальмами, среди доверчивых добрых обезьян.
Попав в игорный дом, этот простодушный чернокожий впервые увидел карточную игру.
- Что это они делают? - спросил он своего спутника.
- Играют в карты.
- Для чего?
- Чтобы выиграть.
- Все выигрывают?
- Некоторые. А некоторые проигрывают.
- А что же они выигрывают?
- А вон, видишь, эти бумажки, что лежат около некоторых.
- Странно, - задумчиво заметил негр. - Они так волнуются, будто эти бумажки можно есть, и они вкусные.
- Их не едят, но на них можно купить и еды, и кумача, и бус, и целый ящик рому!
Спутник негра, насколько мог, вдолбил в курчавую голову собеседника принцип монетного обращения. Чернокожий чрезвычайно заинтересовался.
- Значит, если вот этот красный человек выдернет из пачки один раскрашенный квадратик, - он получает кучу этих бумажек, на которые можно купить рому?!
- Гм... Да! Приблизительно.
- А тот, худой, должен отдать ему ни за что ни про что пачку денег, на которые можно купить рому?
- Ну, конечно.
- Да ведь жалко. Я бы на месте худого не отдал.
- Нельзя. Так надо.
- Почему? - завопил негр. - Я еще понимаю, если бы красный угрожал худому ножом или повалил бы на землю и отнял деньги, а то что же выходит?.. За один вынутый квадратик отдавай добровольно и ром, и еду, и кумач!
- Это игра! Пойми ты это.
- А я бы не отдал. Гм! За какой-то квадратик. Я бы лучше сам вцепился красному в воротник и отнял деньги.
- А если бы он оказался сильнее?
- Ну, он бы у меня отнял. Ничего не поделаешь. Так и не удалось втолковать негру принципов благородной карточной игры.
Из-за того, что ты выдернул не тот кусочек раскрашенного картона, а другой, - ты должен без боя отдать ром, бусы и красное одеяло?! Вот дураки-то! По-моему, проще отнять без этих кусочков картона!
Я теперь все время думаю об этом негре и отчасти восхищаюсь им.
Игроки меня не поймут, а умные люди, может быть, поймут.
* * *
Сегодня я только что засел за работу, как ко мне пришел один из моих приятелей.
Я сразу увидел, что он хочет попросить у меня денег взаймы, и даже отчасти обрадовался этому: возьмет деньги и уйдет, не мешая моей работе.
Но это оказался светский воспитанный человек - не какой-нибудь хам, не понимающий приличий.
Он опустился в кресло, отер пот с лица и сказал:
- Ну, что у вас новенького?
- Ничего, - торопливо ответил я.
- Пяткина давно видели?
- Не видел Пяткина.
- А-а. А Семен Николаич к вам захаживает?
- Нет!
- Так, так. Тру-ру-ру-ру... Солнце жарит, как безумное, а все-таки знаю: будет дождь. Вы как думаете?
- Что?
- Будет дождь?
- А черт его знает.
В голове же у меня все время долбил клювом какой-то внутренний дятел: "Да проси же скорее денег, каналья, проси! Проси! Что тянешь? Возьми и уходи. Все равно ведь дам, и ты сам знаешь, что дам!"
- Что это с Лазуткиным делается?
- С ке-ем?
- С нашим знакомым Лазуткиным?
- А что?
- Да совсем закружил Лазуткин. Сегодня его с одной дамой видишь, завтра с другой.
- К черту Лазуткина, - сухо промолвил я. ("Да проси же, анафемский палач, проси скорее!")
- Почему к "черту"?
- Не интересуюсь Лазуткиным.
- Вы сегодня какой-то странный, - обиделся он.
- Были на премьере "Колесо жизни"?
Я вскочил с места.
- Сколько?
- Что "сколько"? - вспыхнул он.
- Сколько вам надо?
- Чего?
- Денег, за которыми вы пришли.
Он встал с кресла, красный, негодующий.
- Кто вам дал право так со мной разговаривать?!..
- Значит, вы не за деньгами пришли?
- Положим, я действительно пришел просить ссудить меня некоторой суммой, но после такого обращения...
- Голубчик, не сердитесь. Но зачем мне все эти Лазуткины, Семены Николаичи, "Колеса жизни"? Скажем, пришли вы: "Здравствуйте". - "Здравствуйте". - "Дайте денег". - "Нате". - "До свиданья". И больше ничего! Ведь я же видел, что и Лазуткин, и "Колесо жизни" вам, как и мне, совершенно неинтересны! К чему это?
- Простите, но я прекрасно понимаю, что такое долг вежливости и приличия, - угрюмо пробормотал он. - И по вашему способу денег никогда не попрошу! Я никогда не был хамом. И вообще после всего этого нам говорить не о чем! Прощайте. Навсегда.
Вот таким-то образом между тремя и половиной четвертого пополудни я потерял приятеля.
Вечером пошел к женщине, которая мне очень нравилась и которой, вероятно, я нравился. ("Приходите почаще. С вами так хорошо".)
Мы сидели с ней на диване друг около друга.
Я, не отрываясь, глядел на ее белую шею, упругие плечи, на красные, как вишни, губы, и она тоже глядела на мои широкие плечи и на мои губы, и мне страх как хотелось поцеловать ее, а она (я уверен) тоже стремилась спрятать свою голову на моей груди и прижаться губами к моему лицу.
В это же время она говорила:
- Собиралась я на "Колесо жизни", да не попала. Хорошая пьеса?
- Хорошая, - со вздохом отвечал я. - А я не видел. Лазуткин видел. Кстати, вы знаете, Лазуткин совсем закрутился.
Она с трудом отвела глаза от моего лица и, проведя по лбу рукой, сказала:
- Да... Лазуткин... "Колесо жизни"... а этого... Пяткина встречаете?
- Три раза и еще два. А Лазуткин все с дамами. Хочу вас поцеловать в губы.
- Что-о?
- Это Лазуткин своим дамам так говорит...
- А-а...
Она промолчала, но, мне кажется, я угадал ее мысль: "Что мне Лазуткин с его дамами. Лучше бы ты поцеловал, сокровище мое!"
- Хорошо, - согласился я.
- Что хорошо?
- Поцелую вас.
Я схватил ее и сжал в крепких и теплых объятиях.
Она забилась, как воробей в кулаке, вырвалась и, красная, со сверкающими, точно алмазы, глазами, сказала прерывающимся от негодования голосом:
- Этакая пошлость! Вы забылись. Подите вон.
- Господи! - растерялся я. - Да ведь весь мир целуется друг с другом. Почему бы и нам не поцеловаться? Ведь мы же нравимся друг другу.
- На все должен быть переход и должно быть место. И вообще, мы знакомы с вами только полтора месяца! Я не привыкла, чтобы ко мне вдруг, ни с того ни с чего, лезли с объятиями. Уходите!
Вот таким-то образом между девятью и половиной десятого вечера я потерял любимую женщину.
С горя пошел в какое-то варьете с десятком кафешантанных номеров.
Все было уныло, глупо и безграмотно; визгливо пели, разухабисто танцевали, вскидывая ноги до самого носа.
Но вот - восьмым номером - вышла красивая полногрудая женщина с белыми гибкими обнаженными руками и большим декольте. Что-то в ее веселом лице и смеющихся глазах было такое, что я пригляделся к ней пристальнее.
Аборигены бешено зааплодировали: видно, это была местная любимица.
Оркестр заиграл ритурнель какой-то шансонетки; певица открыла рот и издала десяток невероятно фальшивых звуков:
- Мне мама скрипку подарила... И умолкла.
Улыбнулась и попросила:
- Дайте еще ритурнель. Оркестр "дал".
Она замолкла, чарующе улыбнулась и, махнув беззаботно рукой, приблизилась к самой рампе.
Подмигнула публике и начала с самым беззаботным видом:
- Позвольте мне, господа, быть с вами совершенно откровенной, хотя в шантане это и не принято... Ну, какая я певица? Голос, как у драной кошки. И никакую мне мама скрипку не дарила, да тут и не скрипка подразумевается, а просто пошлость. Неужели вы думаете, я поверю, что вам нужно мое пение, и слова этой песенки хоть на минуту заинтересуют вас. Неужели вы из-за этого пришли? Конечно, не из-за этого! Зачем же я буду вас мучить: голос фальшивый, мотив жалкий, примитивный, вроде "Чижика", а слова глупые. Почему же мы, все шансонетные певицы, это делаем? Зачем фальшиво поем и неуклюже танцуем? Да просто это предлог, чтобы показаться вам, чтобы вы могли рассмотреть - какое у нас лицо, тело, как мы сложены Так вот, и нечего мне с вами притворяться. Ни "альбома", ни "скрипки" мама мне не дарила, - слышите вы? Просто я хорошенькая женщина, ничего не умеющая делать, бездарная-пребез-дарная!.. Зачем же я здесь стою на сцене перед вами? Очень просто: вот мои руки - смотрите на них без мамы и без скрипки. Правда, красивые? Ничего себе, а? И ямочки на локте есть. А грудь? Хорошая грудь, нечего греха таить. Танцевать я тоже не умею, поэтому покажу вам ногу так, без танцев. Вот. Красивые ножки; высокий подъем; ажурный чулок довольно мило их обтягивает. Вот это левая, это правая - не сбейтесь. Ну, довольны? Вот затылок и спина. Я ее немножко больше декольтировала, чтобы возместить то, что я не пою о маминой скрипке. Ну, нагляделись? Простая и обыкновенная женщина без голоса, таланта, но и без предрассудков. Видите, как со мной легко? И я с вами поговорила по душам, родненькие мои, да и оркестр отдохнул. А теперь пойду переодеваться: наверное, кто-нибудь меня сейчас ужинать пригласит!
Я вскочил с места и вне себя от восторга закричал:
- Я приглашу!
Она добродушно засмеялась.
- Ну, вот видите. Какой шумный успех! Сейчас приду. И то уж, заболталась я тут с вами. До свиданья, родненькие, до завтра!
Этой ночью я нашел то, что растерял днем и вечером: женщину и друга...
И когда мы весело ужинали вдвоем, запивая котлеты бокалами холодного вина и объясняясь друг другу во взаимной симпатии, мне почудилось, что с нами сидел третий. Он был такой же веселый, как и мы, белые зубы его радостно сверкали на черном лице, серые ладони рук одобрительно аплодировали нам, а из толстых красных губ вылетали добродушные слова:
- Халло! Вот это по-настоящему! А то - вытянет из пачки кусочек раскрашенного картона - давай ему и ром, и бусы, и одеяло. Зачем так запутано? Раз что нравится и можешь взять - бери так! Не можешь - уйди сразу! А то играет другой человек целый год, играет - и на бутылку рома не выиграет!
- Верно! - посмеивался я. - К черту Лазуткина!
МОЙ ДЯДЯ
Сегодня годовщина смерти моего дяди...
Надеюсь, читатели так хорошо относятся ко мне, что вместе со мной разделят скорбь по этой безвременной утрате, тем более что дядя мой был замечательный человек: жил он хорошо, и кончина его была не менее блестящая...
Как говорится в Евангелии, "смерть его была мирная, безболезненная и непостыдная" (батька Махно осенью прошлого года повесил его на железнодорожной водокачке за то, что у дяди были золотые очки и крахмальный воротничок...).
Склонив благоговейно голову, хочу вспомнить хоть что-нибудь из жизни этого замечательного человека, начавшего карьеру за кассовым окошечком в казначействе и окончившего ее железным крюком на водокачке.
* * *
Будучи пылким юношей, пришел я однажды к дяде и говорю ему:
- Дядя, вы мошенник!
Он вскинул очки на лоб и рассудительно возразил:
- Я бы мог сейчас отдубасить тебя казначейской книгой "ресконтро". Но лучше я выслушаю целиком твои обвинения, а потом уже начну колотить. Может быть, тогда я буду трудолюбивее.
- Дядя! Вчера вы купили дом за 25 тысяч!!
- Купил. Может быть, я раньше должен был получить твою санкцию на это?..
- Дело не в санкции. Вы сами рассказывали мне, что десять лет тому назад, когда вы поступили на кассирскую службу, у вас не было ни гроша в кармане...
- Что же из этого?
- Получаете вы в год 1500 рублей... За десять лет это составит пятнадцать тысяч. Прожили вы за эти десять лет тысяч восемь. Остается семь тысяч. Откуда же еще 18 тысяч для нового домика?!
В глазах дяди забегали веселые искорки. Он хлопнул меня поощрительно конторскими счетами по спине так, что костяшки щелкнули, и сказал:
- Щенок! Твоя математика - дура. Вот тебе пример: возьми или укради на базаре фунт свиного сала...
- Я лучше куплю.
- Покупай. Ты всегда был расточительным юношей. Возьми предположительно сто человек и поставь их шеренгой...
- Поставил.
- Дай первому подержать в руках этот фунт сала, чтобы он потом передал его второму, тот, подержав, - третьему, и так далее - до последнего...
- Ну-с?
- Что у последнего будет в руках?!
- Конечно, фунт сала. Вскочил дядя и заревел, как тигр:
- Болван! "Конечно, фунт сала"!! А в чем будут вымазаны руки у предыдущих, которые держали сало в руках?
- В... сале.
- Так вот тебе, откуда у меня домик!! Я человек честный, но деньги - то же сало...
* * *
Ну, разве не умный мой дядя?.. Еще до "теории Эйнштейна" он опрокинул всю математику вверх ногами.
Мир праху его на железном крючке...
РАССКАЗЧИКИ
В купе вагона народу набилось очень много. Было это купе на четыре человека, а втиснулось в него одиннадцать.
Большая часть пассажиров разговаривала, но все о скучном: о каком-то ужиленном у кого-то подряде, о дороговизне дров, о помещике Иване Никанорыче, об огурцах.
Толстый рыжий господин с багровым лицом и выпученными глазами, попав в одну из пауз, шумно с хрипом вздохнул и предложил неожиданно:
- Ехать нам еще долго, а спать все равно неудобно... Давайте рассказывать какие-нибудь удивительные случаи, которые произошли с каждым. Это бывает интересно.
Все покосились на него пугливо и недоверчиво.
- Какие там еще истории, - скептически сказал отец дьякон, занявший лучшее место - у окна.
Поразил всех мужичонка, стоявший с узелком у притолоки и досель одинаково жарко и сочувственно принимавший все разговоры: и об огурцах, и об Иване Никанорыче, и о дровах...
- Ах, да и истории же бывают, братцы, - вдруг оживился он. - То есть такие, такие, что ну-ну... На ночь оно глядя и рассказывать будто страшно. Все бывает; но знаете, что произошло с кузнецом нашим Колесниченко? Кузнец он был, и такой хороший кузнец, что прямо и непонятно, - чего это он так?
- А что? - благожелательно спросил господин с рачьими глазами.
- Нечистое дело вышло, от черного. Постукивал себе он, постукивал в своей кузнице, и подковывал, и сверливал, и шипу тебе, и то и се, не без того, что по праздникам выпивал, - да вдруг с такой спокойной благородной жизни - пришел в избу - вдов он был - пришел, любезные вы мои, взял да и повесился. И гвоздь-то был евонной работы - вот оно какие дела!
- Ну чего уж тут такого, - покривился скептически дьякон. - Мало ли какого народу вешается - всего не перескажешь.
- Нешто я об этом! - всплеснул руками мужичонка и провел ладонью по бороде и усам.
Рыжеватые, выцветшие - они, от частого проведения ладонью слева направо, повинуясь мановению руки хозяина, - тоже раз навсегда приняли направление слева направо, так что получилась полная асимметрия растительности. - Рази я об этом? - повторил асимметричный мужичонка. - Действительно, мало ли нашего брата в петлю лезет? Виси себе на здоровье, коли так надо. Ему с горы видней. А только вышло с кузнецом в ту же ночь дело темное, нехорошее дело. Как, значит, он повесился днем, а мне в сумерки поехать занадобилось в Кузмичево, - в двух верстах от нас. За дугой к куму. Кум у меня там. Григорьем их звать. Ей-Бо-право! Поехал я себе и поехал. Только вертаюсь, а как кузнец на краю села, то глядь, а в евонной избе огонек мигает. Так сердце у меня и закатилось: надысь сам его с десятскими в волостную избу оттартал, а тут огонек, гляди-кось, мигает.
- Мигает? - переспросил рачий господин.
- Мигает! Кабы он еще там, в избе-то лежал, ну иное дело: а может, дьячок по нем читает - почем я знаю? Но раз его в волостное препроводили...
- Мигает? - качнул сочувственно головой рачий господин.
- Мигает. Так вот тебе как есть мигает. Я еду на чалой, а оно из окошечка тово...
- Мигает?
- Во-во. Прямо видно все совершенно беспрекословно.
- Мигает?
- Ай, и мигает же, - до чего мигает - прямо уму непостижимо, - воодушевился мужичонка чрезвычайно.
- Ведь это како дело, а? Мигает.
- Да может, то какой-нибудь знакомый его зашел за делом и огонек зажег? Аль бо вор?
- Может - и так, - вяло согласился вдруг погасший мужичонка.
Все неловко помолчали.
- Так мигает? - спросил снова добрый рачий господин - больше для мужичонкова одобрения.
- Мигает, - бестемпераментно пробормотал мужичонка, свеся голову.
Против дьякона сидела полная недурная собой дама с растрепанными белокурыми волосами, выбивавшимися из-под красной повязки, - какие любят себе делать во время путешествий все кокетливые дамы.
- Ну знаете, уважаемый крестьянин, - сказала она.
- Ваш рассказ оказался не на высоте. Ну что это: какие-то кузнецы, мигает.
- Мигает, - как эхо прошелестел "уважаемый крестьянин".
- Я не в восторге, - критически отметила дама.
- Из такого рассказа даже мой муж рассказа не сделает.
- А кто ваш муж? - спросил рачий господин, очевидно прочно принявший на себя обязанности добровольного конферансье.
- Мой муж? - Аркадий Аверченко.
Это было так неожиданно, что я только качнулся, будто меня сзади толкнули коленкой, но не нашелся что сказать.
- Неужели ваш муж - Аркадий Аверченко? - спросил оживившийся дьякон. - Ну как он, вообще?
- Ничего, спасибо.
- Все пишет?
- Пишет.
- Так-таки все пишет и пишет?
- Пишет.
- Мигает, - сказал задремавший было мужичонка.
- А какой он собой, этот Аверченко? - спросил я.
- Да такой, знаете... Среднего роста. И бородка Луи-Филипп.
- А как же я видел его фотографию без бороды, - удивился рачий конферансье.
- Да это у него бывает. Иногда сбреет, иногда отпустит. Вообще, со странностями.
- И пишет, говорите?
- То есть, знаете, сладу с ним нет. Как письменный стол увидит - затрясется весь... Он, впрочем, больше по ночам. Гора бумаги перед ним, слева бутылка коньяку, справа - рому. И как начнет писать - только держись. Слуги кругом мечутся, а он знай покрикивает:
"Перо свежее. Рому подлей. Чернил подлей". Верите ли, иногда в ночь до пяти раз доливали.
- Рому?
- Какое рому, - чернил. А допишет - сейчас же ко мне в спальню с пером в руке бежит: "Нинка, - кричит, - давай новую тему. Эту уже написал".
- Разве вы ему темы даете?
- Конечно, я. А кто ж?
- Однако приятно быть женой такого человека? - еще больше выпучив глаза, спросил конферансье.
- Ну знаете, не особенно. Врагу не пожелаю. В глубине души я обиделся, но промолчал. Господин с рачьими глазами давно уже чувствовал ревность к успеху, который имела "жена Аверченко". По его лицу было видно, что и он не прочь рассказать что-либо не менее удивительное. Для разгона еще раз спросил кроткого мужичка:
- Так мигает, говоришь?
- Ай, и мигает же...
- Глупости все это. Вот Париж такой город, что там не замигает. Да... Был со мной в Париже случай, что и до сих пор не могу опомниться. То есть свидетелем я был. Эйфелеву башню знаете?
Оказалось, знают все. Даже мужичонка видел на картине у сельского лавочника.
- Должно, высоченная гадина!
- Еще бы. По последним исследованиям до шестисот метров насчитывается. Иду это я однжды по уличке, вот как раз сбоку Эйфелевой башни. Вдруг гляжу - на третьем пролете человек стоит... а это саженей семь - десять. Посмотрел вниз, перекрестился - да как сиганет вниз.
Дьякон уже схватился за голову и застонал, раскачиваясь.
- В лепешку?
- Вот тут-то и самое главное, - восторженно вскричал пучеглазый господин. - Не в лепешку, о. дьякон. Отнюдь не в лепешку. А летит это он, достигает благополучно земли, становится на ноги, отряхается и идет как ни в чем не бывало.
- Мигает, - захохотал мужичонка.
- Одначе... Одначе... - растерялся дьякон. - Эт-то что ж такое? Как же это можно? С этакой высоты? Да это невозможно.
- Говорю ж вам, сам видел, - с достоинством сказал пучеглазый.
Наступила минута неловкого молчания.
Сухой господин с желтым монгольским лицом и редкими волосиками на усах, не произнесший доселе ни слова и стоявший около мужичка (только им обоим и не было места), - вдруг шагнул к пучеглазому, протянул ему руку и пожал, крепко, благодарно потрясая ее...
- В чем дело? - растерялся пучеглазый.
- За что это вы?
- Ах, я вам так благодарен, - серьезно заговорил желтый господин. - Видите ли, дело в том, что я и есть тот самый господин, который спрыгнул тогда с Эйфелевой башни. Но только мне никто никогда не верил, что было так удачно: "врете", говорят. Вы первый человек, который подтвердили.
Все застыли, ошеломленные; но я не такой человек, чтобы остаться в тени в то время, когда мой ближний так удачно выдвинулся.
Я встал, нагнулся к белокурой даме в красной повязке, схватил и даму, и повязку в объятья и стал осыпать поцелуями, приговаривая:
- Родная моя! Голубушка! Какая приятная встреча!.. Если бы десять человек спрыгнули с десяти Эйфелевых башен, это не вызвало бы такого шума и скандала, как то, что я сделал...
Дама вырывалась из моих цепких объятий, крича о защите, о. дьякон и рачий господин схватили меня за руки - превеселая была суматоха.
- Он сумасшедший, - кричал дьякон. - Это вы его Эйфелем своим с ума свели.
- Как он осмелился? Как? - визжала дама.
Я выпустил ее из объятий и сложил руки на груди, приняв осанку, полную спокойного достоинства:
- Скажите, господа, - спросил я. - Имеет право муж целовать свою жену?
- Оно-то имеет, конечно, - сердито сказал о. дьякон.
- Так то ж муж, а вы так, пришей кобыле хвост...
- Нет-с, не хвост. При вас ведь эта дама говорила, что она жена писателя Аркадия Аверченко?
- При нас! Слышали-с.
- Ну, а я и есть писатель Аркадий Аверченко. Так и в паспорте написано. Полюбуйтесь.
Никто ничего не понял, кроме человека, спрыгнувшего с Эйфелевой башни.
Тот пожал мне руку и шепнул одобрительно:
- Я высоко прыгнул, а вы еще выше. Ей-Богу, тут весело.
Дама, все еще дрожа от испуга и чего-то другого, что мелькало в ее растерянном взгляде, поправила прическу, растрепавшуюся от моих поцелуев, и сказала пучеглазому, которого считала, очевидно, товарищем по несчастью:
- Колонель, проводите меня в коридор. Тут душно. Они вышли. Мужичонка и прыгун заняли их места и облегченно вздохнули.
- Ажио ноги заныли, стоямши, ажио дергает их.
- Мигает? - засмеялся я.
- Во-во. А что, господин, серьезно свою бабу здеся встретили?
- Ты ж видел, как она обрадовалась. Я встал и вышел в коридор размяться. Голос дамы журчал:
- Нигде нет такой жары, как в Ташкенте. У меня была нитка фамильного жемчуга, чтоб не соврать, - с орех величиной. И представьте, от жары жемчужины полопались.
- Бывает. У моего знакомого был аналогичный случай: сынишка играючись нитку бус по одной проглотил. Смотрят, отяжелел мальчишка. Понесли к доктору, а он гремит внутри, как погремушка, - одно безобразие...
ТРИ СЛУЧАЯ
I
Тот самый ветер, который сейчас выл и бесновался за окном, - этот самый суровый ветер и согнал сюда, в угол большой теплой комнаты, компанию из трех человек.
Это были: гость Тарантасов, хозяйка усадьбы, заброшенной в снегах, Мария Дмитриевна, и ее муж - Вонзаев.
Праздничные дни тянулись в мирной усадьбе очень медленно и располагали всех к наливке, орехам и медленным, тягучим разговорам...
Ветер за двойными рамами окон выл таинственно, так зловеще, что всем хотелось прижаться друг к другу и так, чувствуя себя в безопасности, послушать что-нибудь холодящее душу и вызывающее мурашки по всему телу.
- Странные случаи бывают в жизни, - поощрительно заметил приезжий помещик Тарантасов.
- Такие случаи бывают, что с ума сойти можно, - подтвердил хозяин Вонзаев.
Мария Дмитриевна опасливо взглянула в неосвещенный угол, и мелкая дрожь пробежала по ее телу.
- Когда я была молода, со мной случился факт, о котором я и теперь не могу вспомнить без ужаса. Дело было в Москве...
Все придвинулись друг к другу.
- ...В Москве. Мы жили в одном из тех многочисленных переулков, в которых всякий не знакомый с Москвой ногу сломит. И вот стала я замечать, что на углу нашего переулка стоит старик нищий с одной ногой. Другой ноги у него не было, а была только одна. Левая, что ли... Или правая... Стоит этот нищий себе и стоит. Чего стоит, почему стоит - неизвестно. Стоит он день, два дня, три - прямо я даже удивлялась.
- Да чего ж он стоял? - спросил муж.
- Как чего? Просил милостыню.
- Ну, в этом ничего страшного нет.
- Особенного, конечно, в этом ничего не было, а только я все время замечаю: стоит он на углу и милостыню просит. Стоит и просит.
- Что ж ему. с голоду умирать, что ли? - резонно возразил муж.
- Я об этом и не говорю. Только вдруг, однажды, - можете себе представить, - этот нищий исчез! День его нет, два дня нет, три... Мне сначала это показалось удивительным, а потом я постепенно забыла.
- Чем же все это кончилось? - нетерпеливо спросил гость.
- Чем? А вот чем: ровно через десять дней от тети получилась телеграмма: "Дядя Терентий волей Божией тихо скончался".
- Гм!.. так это что ж, - значит, этот одноногий старик и был ваш дядя Терентий?
- Ничего подобного! Это был просто неизвестный старик.
- Так что же вы находите в этом случае удивительного!
- Как что?! Стоял, стоял старик - вдруг исчез. И что же - через десять дней умирает дядя.
- И вы не знаете, куда делся этот старик?
- Совершенно не знаю.
- Может быть, он просто заболел или переменил стоянку.
- Тогда зачем было умирать дяде?
- Предположите, что он умер сам по себе.
- Тогда почему и куда исчез старик? Нет, тут, как ни верти, есть какая-то неразрешимая странная загадка.
II
- Ну, со мной была история пострашнее, - сказал гость Тарантасов.
- Ой, не надо! - капризно протянула хозяйка, подбирая ноги. - Или нет, расскажите! Я вас очень прошу!
- Как вам известно, господа, я всегда живу в своем имении "Пятереньки". Живу я там безвыездно и только изредка наезжаю в уездный город Чмыхов, вам известный.
Но однажды мне пришлось по делу о вводе меня во владение наследством, оставленным моим дядюшкой Ильей Никитичем, поехать в Петербург.
Город громадный, улиц целая гибель, и дома все если не шести-, то семиэтажные.
Как-то вечером зашел я к приятелю, что проживал в шестиэтажной махине на Гороховой улице.
Говорили о том о сем, а главное, о разной чертовщине.
- Вот, - говорит мой приятель, - ты живешь в деревне, бок о бок со всякой нечистью, с домовыми, а у нас, в городе, совершенно другая жизнь. Всю поэзию нечистой силы съели трамвай да электрическое освещение.
А другой - паренек такой белесый, с косматым цветком в сюртуке - говорит:
- Нет, знаете, в городе есть своя особая городская мистика, есть своя загадочная сущность, и я, - говорит,
- утверждаю, что в городе та же нечистая сила осталась в полном объеме, только под влиянием культуры изменила она свои нравы и обычаи и надела другую личину.
- Так вы думаете, - спрашиваю я, - что и у вас тут, в этих домах, домовые водятся?
- А то как же?! Только, - говорит, - они потеряли свою дикость, некультурность - надели другие личины.
- Я, - говорит, - уверен, что у них это дело поставлено на широкую городскую ногу.
- Это как же? - спрашиваю я.
- Да вот так: у вас, вон, небось, все занятие домовых сводится к тому, что лошадям хвосты заплетать да по ночам спящую публику душить; а у нас, в городе, это посложнее... Лошади не везде есть - их автомобили заменили. А автомобилю хвоста не заплетешь! Разве что из жестянок бензин можно высосать. Да и две-три сотни жильцов по ночам душить - не очень-то с ними кустарным способом справишься,
- для этого нужно целую хорошо организованную контору иметь.
Ничего себе парнишка рассуждал. Очень здраво.
Когда я собирался уходить от приятеля, было уже 12 часов ночи. Вышел он меня провожать на площадку лестницы, посветил лампой да еще и посмеялся: смотри, дескать, на домового не наткнись.
Жутковато мне стало, однако собрался я с духом - спускаюсь с лестницы.
И вдруг на одной из полуосвещенных слабой керосиновой лампочкой площадок я увидел...
Вы, вероятно, господа, думаете - увидел домового? Косматую фигуру с красными глазами, кривыми серыми руками и старческой морщинистой безволосой головой?
Нет, господа! Я увидел нечто худшее. На площадке в углу виднелась небольшая дверь, а на ней сверху я увидел ужасную, холодящую кровь надпись: "Домовая контора"!
Итак, юнец с лохматым белым цветком в петлице не врал: я воочию видел перед собой это ужасное логовище проклятой Богом нечисти.
Я простоял так много секунд, прижавшись к противоположному углу... Наконец мне пришло в голову: "Не галлюцинирую ли я? Не схожу ли я с ума?"
Как сумасшедший, сорвался я со своего места и ринулся вниз с диким криком:
- Дворник! Дворник!
Молодой парень в ситцевой рубахе выскочил откуда-то снизу и, закрывая глаза щитком от света, спросил:
- Чего надо-ть?
- Дворник! Кто... у вас... живет на третьей площадке? С замирающим сердцем ждал я ответа.
- Там? Да там никто не живет. Там домовая контора.
Он это сказал так же просто, как другой сказал бы:
"Там квартира чиновника Иванова"!
Я схватился за голову и выбежал на двор. Голова моя горела... Какая-то фигура в шубе попалась мне навстречу.
- Послушайте, - сказал я, останавливая его. - Послушайте... Правда ли, что здесь вот, на третьей площадке, домовая контора?
- Ну, да! Чего ж вы так удивляетесь? Вам, может быть, нужен кто-нибудь из домовой администрации?
- Домо...вой... адми...нистрации?! У них есть даже администрация?! О, город! Будь ты проклят!
Не помню, как я очутился дома и как провел ночь... А на другой день утром я уже мчался в поезде в свои милые "Пятереньки".
III
- Ну, - сказал хозяин после долгого молчания. - Вы еще счастливо отделались, потому что не столкнулись ни с кем лицом к лицу. А вот, как вам нравится случай со мной? Я путешествовал целую ночь наедине с сумасшедшим.
- Какой ужас! - вскричала жена. - У меня сейчас мороз по коже пробежал. Расскажи!
- Дело было так: ехал я по делам в Харьков. Вечером в мое купе, в котором я был один, вошел неизвестный господин. Он был закутан в башлык и в руках держал желтый чемодан...
Тон у него был вежливый.
- Я вам не помешаю?
- Нет, пожалуйста.
- Вы тоже до Харькова?
- Да, до Харькова. Разговорились.
Он предложил закусить, вынул из чемодана ветчину, хлеб, вино и сыр и стал все это резать большим острым ножом, который был у него в чемодане.
Когда мы закусили, он спрятал нож обратно, вынул револьвер да и спрашивает:
- Вы не боитесь, что к нам кто-нибудь заберется?
- Нет, не боюсь.
- А я боюсь. Положу револьвер под подушку на всякий случай.
Улеглись мы, погасили свет. Поезд идет, погромыхивая на скреплениях рельсов. Не помню уж как - только задремал я, а потом и заснул.
Только просыпаюсь от какого-то шума.
- Что такое?
Двери хлопают, носильщики по вагонам бегают, - оказывается, в Харьков уже приехали.
Мой спутник собрал вещи, пожал мне на прощанье руку и тоже ушел. Еле успел я одеться. Чуть было меня вместе с вагоном на запасной путь не отправили.
- Позвольте, - возразил гость Тарантасов. - Из всего этого я не вижу, что ваш спутник был сумасшедший... С чего вы это взяли?
- А как же не сумасшедший! Конечно, сумасшедший. Вы знаете, зачем он ехал в Харьков? Отыскивать сбежавшую с инженером-технологом жену!
- Бывает! - неопределенно вздохнул Тарантасов. Вид у него был неудовлетворенный.
- А я думала, он будет в тебя стрелять...
- Это еще с какой радости?! Я у него жену увозил, что ли?
Все повернули головы и посмотрели лениво в окно, за которым прыгала серая метель.
И было уже не страшно, не жутко, а скучно. Леденящий душу ужас таял...
ВЫХОДЕЦ С ТОГО СВЕТА
В этот прекрасный сочельник не так много и выпили: на троих - Подходцева, Клинкова и меня - пришлось восемь бутылок бордо, конечно, не считая коньяка, потому что зачем же его считать?
Мы только немного больше, чем нужно, раскраснелись и совсем капельку расшумелись: Подходцев напялил на голову пуншевую миску и потребовал, чтобы мы воздали ему королевские почести.
Что будешь делать - воздали.
Дом, в котором нас терпели, был большой, старый, заброшенный... Кривая старуха, которая однажды легкомысленно предоставила нам верхний этаж, на весь недолгий остаток своей жизни сохранила на исковерканном временем лице выражение тупой паники и ужаса.
Потанцевали, попели. Потом притихли. Подходцев сел на ковер около дивана, на котором разбросался пухлый Клинков, положил кудрявую голову на клинковский живот и, полузакрыв глаза, только сказал:
- Сейчас полночь сочельника. По статутам в это времячко появляются в подобных домах привидения. Где они, спрашивается?
И капризно докончил:
- Хочу привидений! Человек, полпорции привидения недожаренного, с кровью!
- Прикажете притушить свет? - с притворной угодливостью спросил я, продолжая воздавать этому наглому человечишке королевские почести.
- Да, притуши, братец. Нельзя, чтобы горело четное число свечей. Вдруг мы да напьемся, да у нас будет двоиться в глазах - как мы это узнаем? А при нечетном числе, когда покажется четное, - значит, мы хватили лишнее. Так и будем знать.
Ах, и голова же был этот Подходцев! С такой головой можно дослужиться или до министерского портфеля, или до каторжной тачки.
Немного выпили.
- Хочу привидения! - прозвенел повелительный голос Подходцева.
И он мелодично запел:
- Умру, похоронят, как не жил на свете!..
Мы - я и Клинков - призадумались. Взгрустнулось. Вспомнился отчий дом, приветливые лица семьи, вспомнилось, как нас с Клинковым свирепо драли, когда мы, выкрасив кота чернилами, выпустили это маркое чудовище на изящных гостей гостеприимной семьи моих родителей.
В самом дальнем заброшенном углу нашей огромной комнаты, где кривая старуха свалила всю ненужную рухлядь - китайские ширмы, поломанные стулья и плетеные ветхие корзины с разным дрязгом, - в этом темном углу послышался шелест. Огромные ширмы с полуоторванным панно заколебались, съехали концом на корзину, - и бледное мертвое существо, на котором пыльная хламида болталась, как на вешалке, - тихо выплыло перед нами.
Мы отвели глаза от этого странного призрака и косо поглядели друг на друга. В двух парах глаз я прочел то же, что и они в моих глазах: мы все трое видели одно и то же.
- Серенькое, - задумчиво сказал Подходцев, разглядывая призрак.
- Ничего особенного, - добавил Клинков, всегда игравший при Подходцеве вторую скрипку.
Моя деликатная, гостеприимная натура возмутилась.
- Ослы вы полосатые! Никогда вы ни от чего не приходите в восторг и ко всему относитесь с критикой! Какого вам рожна еще нужно?! Привидение как привидение! Вы на них не обращайте внимания (примирительно отнесся я к призраку). Это такие лошади, которых свет не производил. Присядьте, пожалуйста. Чайку можно? Или пуншику?
- Ничего не надо, - выдохнуло из себя привидение легкий свист. - Я так посижу да и уйду.
Оно опустилось на дальний колченогий стул, даже не качнувшийся от этого прикосновения, - и снова выдохнуло из себя сырой затхлый воздух.
- Очень заняты? - с участием спросил Клинков.
- Занят, - согласилось привидение после некоторого раздумья. - Вы Минкина знаете?
- Минкина? Как же! Позвольте, это какого Минкина? Нет, не знаем.
- Оно - сволочь, - грозно сказало привидение, поведя тусклыми глазами куда-то налево.
- Кто оно?
- Привидение Минкина. Его уже два раза исключали из сословия за то, что он - хам.
- Да что вы говорите? Экая каналья, - искренно возмутился Подходцев. - А что же он делает?
- Подлости он делает. У нас установлена очередь для появления перед людьми, а эта свинья Минкин вечно вылезает без очереди, и уж он такие кренделя выкидывает, что прямо противно. Был уж небось?
- Кто, Минкин? Нет, не заходил.
- Минкин не ходит, он, как жаба, на брюхе ползет. У него розовые глаза.
- Гм! По-моему, это довольно декоративно. Может быть, чокнетесь с нами?
- Да уж не знаю, как и быть... Столько визитов, столько визитов. Разве что стаканчик. Только я пить не могу - я горяченьким паром подышу.
- Дышите, голубчик, - великодушно разрешил Подходцев. - Дышите, сколько влезет.
Дыша над стаканом с горячим пуншем, привидение ревниво заметило:
- Если Минкин придет, вы его не принимайте...
- Минкина-то? По шее мы ему дадим, этому Мин-кину.
- Хорошо бы, - вздохнул призрак, отставляя стакан. - Только у него шеи нет. Голова прямо из груди выходит.
- Что за наглая личность! - возмутился Подходцев.
- Еще стаканчик!..
- Да уж не знаю, как и быть... - призрак пожевал губами, будто не решался высказать мучившую его мысль. Потом спросил с натугой: - А скажите... этого... вы меня очень боитесь?
Мы переглянулись. В глазах мягкого Подходцева мелькнуло сострадание. Он подмигнул мне и сказал:
- Мы вас очень боимся. Прямо жуткое зрелище!
- Ей-Богу? - расцвел призрак. - А мне казалось, что вы как-то странно меня ветре...
- Ничего подобного! - вскричал я. - Прямо-таки мы чуть не перемерли от страху. Вы ужасны.
- Страшилище! - деликатно поддержал Клинков.
- У меня до сих пор сердце на куски разрывается от ужаса!..
И добавил с явной непоследовательностью:
- Хотите, выпьем на ты? Тесс! Кто это там скребется в дверь.
- Минкин! - с бешенством вскричал призрак, вскакивая. - Не пускайте его!
- Конечно, - согласился Подходцев. - Он всю компанию испортит. Ну его к черту! Давай лучше споем что-нибудь!
- Что-нибудь веселенькое, - согласился охмелевший призрак. "Похоронный марш", что ли? Или "Пляску мертвых" Сен-Санса?
- Ого! Какие ты, Володя, вещи знаешь, - удивился Клинков. - Слушай, а как у вас там насчет женского пола, э?
- Здоровая мысль! - хихикнул призрак, хлопнув мягким, пористым, как губка, кулаком по столу. - Хотите, я вас с одной покойницей познакомлю? Вот штучка-то!..
- К черту покойницу, - критически сказал женолюбивый Клинков. - Спой что-нибудь.
Призрак откашлялся и затянул затхлым, пискливым голосом:
Старенькие трупики
Новеньких чудней -
Всюду черви, струпики -
Никаких гвоздей!!!
И хор дружно подхватил припев:
И никаких,
И никаких,
И никаких гвоздей!!
Надышавшийся пунша призрак пытался и плясать, но слабые хрупкие ноги не выдержали: одна подломилась и крякнула, как сосновая щепка. Призрак поднял ее, повертел в руках и отбросил в угол:
- Который уже это раз, - сожалительно пробормотал он. - Ломучая дрянь.
Всем очень хотелось спать. Решили улечься на ковре вповалку, прикрывшись оторванной портьерой. Капризный Подходцев никак не хотел ложиться рядом с обессилевшим призраком.
- Пошел вон! - сказал он бесцеремонно. - От тебя землей пахнет.
- Вы тоже хороши, - бормотал призрак, кряхтя и умащиваясь поудобнее. - Напоили старичка, а теперь какую-то землю нашли. Эх, напугал бы я вас, да не хочется.
- Спи уж, - оборвал его Клинков. - Бубнит, бубнит, как шмель. По шеям надо таких пьяных старичков.
Эй ты, борода, разбуди к десяти. Мне еще с визитами надо...
Проснулись мы, Подходцев и я, в два часа дня на ковре, укрытые портьерой, с Клинковым под головами вместо подушки, со старыми газетами вместо простыни.
Мы оглянулись: нас было всего трое.
- А где же этот фрукт? - спросил я, оглядываясь.
- Какой?
- Да вот этот... земляной старичок, что про трупики пел.
Клинков поглядел на Подходцева. Потом тот и другой - на меня:
- Пойди умойся, - посоветовали оба.
* * *
Ах, как приятно окатить голову холодной водой на первый день Рождества Христова!
ИСТОРИЯ ОДНОГО АКТЕРА
Жил-был один актер. Всякий актер любит рекламу, но мой актер в этом отношении был прямо неистов. Как тигр любит пить теплую кровь из прокушенного горла своей жертвы, как пылкий влюбленный ищет губ любимой девушки, так он искал рекламу, так он любил рекламу!
Иногда вдруг ни с того ни с сего газеты сообщают:
"Кража бриллиантов у актера N на три миллиона".
Или:
"Актер N потерпел крушение экспресса. 145 убитых, 8 раненых, актер N спасся, вскочив вовремя в трубу паровоза".
Сначала публика ахала, восхищалась, удивлялась и ужасалась - потом привыкла: нервы огрубели.
Сообщают, например:
"Вчера жирафа, запряженная в коляску актера N, взбесилась и понесла. Актер N, не растерявшись, подпрыгнул, ухватился за телеграфную проволоку и, добравшись таким образом до телеграфного окошечка, дал в нашу газету депешу о случившемся".
Какой-нибудь легковерный чудак побежит к приятелю:
- Слышали? У актера N жирафа взбесилась. Пришлось ему бежать по телеграфной проволоке!
- Брехня, - скептически поморщится приятель. - У актера N не только жирафы, но и клячи водовозной нет. И не при его пузе по телеграфным проволокам скакать...
- Зачем же написано?
- Реклама.
- Что вы говорите! А вот недавно сообщали, что его поколотил какой-то ревнивый муж...
- Тоже реклама.
- Да какая ж тут реклама для человека, если его палкой по башке трахнули.
- Ну, уж там видней, что к чему. И ребенок его был недавно болен для рекламы, и жена у него сбежала для рекламы... Ничему не верю! Все реклама.
- Однако он, говорят, из очень почтенной семьи...
- И семью себе выбрал для рекламы, и сестра у него замуж за инженера вышла для его рекламы!..
Вдруг - появилась скромная газетная заметка: "Актер N опасно заболел".
- Ишь ты, шельма, - сказала, подмигивая, публика. - Какую себе рекламу закатил: болен я, говорит.
- Да, может, действительно болен?
- Он-то? Наверное, для бенефиса все. Я, чай, здоровехонек...
Новая заметка:
"Положение актера N признано безнадежным. Он при смерти".
- Ха-ха-ха! - закатывалась публика. - Ну и ловкач же. Куда метнул! Ведь даст же Бог. Я думаю после этакого дела огромный бенефисище зацепить.
И наконец, появилась газета с траурной каймой: "Актер N вчера, не приходя в себя, скончался"...
- Гениальный парнюга! - ревела восхищенная публика. - Лобастый черт! Эко придумал: "не приходя в сознание"... Надо будет на бенефис билетик спроворить. Без барышника не обойтись. Интересно, когда бенефис будет: до вскрытия или после?..
Потом были похороны: актер чинно и строго лежал в гробу с кротким, навсегда успокоившимся лицом, а сзади шла публика и грохотала:
- Ах, чтоб тебя разорвало! Ведь вот что придумал... Мозговитый...
- Однако, как хотите, реклама - рекламой, а по-моему, это - оскорбление религиозного чувства! Кощунство.
- Зато по-американски, хи-хи.
- Ребята, гляди, зарывается! Ей-Бо, живьем для рекламы в землю уходит. Как же ему там до бенефиса дышать, голубчику?!.. Чем?
- Дурень ты, не нашего Бога! Где ж ему дышать, ежели от него уже покойницкий дух.
- Эва! Нешто для рекламы не надушится?! И, расходясь, уславливались:
- Значит, до бенефиса. На бенефисе встретимся.
А в это время в гробовую щель бочком прополз земляной червяк и пытливо огляделся в темноте:
- А где тут которые актеры? Чичас жрать их будем.
ОСВЕЖАЮЩИЙ ДУШУ РАЗГОВОР
Он сидел на скамеечке под тенистым деревом, когда я проходил мимо него.
У него было задумчивое интеллигентное лицо, лицо много читавшего и думавшего славянина, - и это расположило меня к нему, более того, потянуло к нему.
Я присел на ту же скамейку и тут только разглядел, что ошибся, по крайней мере, в его национальности: он держал на коленях, задумчиво перелистывая, номер английского журнала "TheTatler".
- Ду ю спик инглиш, сэр? - спросил я, приподнимая шляпу.
Он удивленно покосился на меня.
- Чего?
- Простите, вы русский? А мне показалось - англичанин! Признаться, эта нация - моя слабость. Меня всегда удивляли люди, у которых довольно свободно уживаются воздушная мистика Россетти и тяжеловесная гениальность Уэллса. Не правда ли?
- Кто уживается? - переспросил господин.
- Уэллс уживается с воздушной мистикой Россетти.
- Министр?
- Кто? Россетти? Нет, художник. "Э-э, - подумал я. - Интеллигент-то вы интеллигент, а в английской живописи, видно, швах".
Впрочем, я и раньше замечал, что русский интеллигент, поражая вас своей огромной начитанностью и осведомленностью в одних вопросах, ввергает вас в ужас полным невежеством в других вопросах.
- Я могу видоизменить эту прелесть английского контраста, - с готовностью подхватил я. - Уайт-Чапель у них уживается с роскошным Пикадилли, мрачный Миддль-Таун - с Армией Спасения, Джером - с Джеком Лондоном.
- Знаю, - кивнул головой интеллигент. - Это город у них такой - Лондон?
- Нет, это писатель американский такой есть! Джек Лондон - неужели не знаете? Он еще рассказы о Клондайке писал!
- О чем?
- О Господи! О Клондайке, на Аляске.
- Это где же это будет?
- Аляска-то? Неужели вы не знаете географии приполярных стран?!
- Которых, которых?
- Господи! Возьмите вы атлас Ильина...
- Ну, где там. Теперь и к паршивенькому коленкору не приступись.
- Слушайте! Да вы форменный профан...
- Никак нет. Я Федор Николаич, Утюжков моя фамилия... Хе-хе... За другого приняли?
Я перестал стесняться. Я грубо спросил его:
- Вы знаете, что такое синтаксис? Что такое этимология?..
- Не приходилось. Все, знаете, нет времени. Я на службе больше. По счетной части.
- Почему же вы, черт возьми, читали "TheTatler"?!
- Который?
- Да вот этот, что держите в...
- Я читал? Господь с вами! Я по-французскому ни в зуб. Да и по-русскому больше, если крупная печать...
- Так чего же вы его перелистывали?!
- Вот это вот? А я прикидывал, хватит ли, если сундук внутри оклеить. А то там щели и сволочи прусаки...
* * *
Приятно иногда потолковать с русским интеллигентом о воздушной мистике Россетти, о забавных контрастах британской индивидуальности, об откровениях автора "Мартина Идена", о причудливой раздвоенности апологетов Берн-Джонса, восхищающихся в то же время и творцом "Борьбы миров"...
Отвел душеньку.
