Девочка, подумала Юлия, когда ты ещё била сверстников портфелем по голове, я уже знала эту хитрость. Говори с человеком, перескакивай с темы на тему, удерживай доброжелательный тон, избегай пауз — и кто угодно превратится в собеседника, мало-помалу сокращая расстояние.
Если она и плачет ночами, то старается, чтобы Марк не услышал, и вообще все это глупости. У беременных нервы — тряпочки. Дождь с утра, и глаза на мокром месте
— Я, — Марк набычился, словно намереваясь забодать Белого Страуса насмерть, — предпринял попытку взять Манойю в корсет. Попытка не удалась. В результате стресса я совершил покушение на господина Ван дер Меера. — В корсет? Похоже, ответ шокировал не только ларгитасцев, но и помпилианцев. — Координирующая сеть, — пояснила госпожа Зеро в ответ на недоуменный взгляд маркиза. — Армейская система координации подразделений. Ослабленный вариант клеймения: до десяти процентов максимум
— От чего ты устаешь больше всего? — спросил я однажды у Донни Фуцельбаума. — От человеческой злости, — ответил старый шпрехшталмейстер. — Не глобальной, вселенской по масштабам, а обыденной, бытовой, простецкой. Желание плюнуть ближнему в кастрюлю с супом. Хамство в общественном транспорте. Ненависть сидящих в очереди друг к другу. Склока соседей. Неумение улыбаться случайному прохожему: рот намертво, навсегда сросся в шрам. Это не злоба — это вирус, отрава. Она проникает во все поры, превращая симпатичных людей в чудовищ. Очень трудно дышать в такой атмосфере. — Поэтому ты стал цирковым? — Нет. Поэтому я провожу отпуск в одиночестве. — Чтобы отдохнуть от людей? — Чтобы побыть со своей собственной злостью один на один. И сказать ей, что она — дура
Дед говорил, что всадник, упавший с лошади, должен сразу вернуться в седло. Повторить трюк, принудить животное к подчинению. Иначе недотепа обречен. Всю жизнь он будет бояться. За шаг до трюка он упадет в своем воображении, а значит, умрет как наездник. Страх, говорил дед. Страх — гость, это нормально. Но страх — хозяин? В таком случае, парень, тебе не останется места в собственном доме
Родной матери Ван дер Вейден не признался бы, что в последние годы стал плохо понимать, кто он: солдафон, дипломат или хитровыгнутый монстр, сшитый из обоих уродов сразу