Принципы побуждают людей на действия реже, чем шкурный интерес, и гораздо реже, чем ревность или жажда мести.
1 Ұнайды
Мы так часто не замечаем истины, потому что не смотрим себе под ноги. Гонимся за логикой, за фактами... и забываем, каково это — быть человеком. Быть человеком — великое дело, мой мальчик.
1 Ұнайды
А если гореть долго и ярко, как я, можно вернуться к непреложной детской истине: мир ученых, инженеров и математиков не существует. Мы живем в сказках, в мире легенд, который постоянно атакуют демоны. Мы — герои и драконы. Божественные и злые.
1 Ұнайды
Со стороны кораблей к нам приближалась одинокая фигура, быстро пересекавшая дистанцию между осадными башнями и стеной. Это не было Бахудде, но я не сомневался, что генерал-вайядан выжил. К нам шел одинокий сьельсин в церемониальных белых одеждах. Его плащ и мантия трепыхались на шальном ветру. Сверху сквозь облака падал бесцветный свет, окрашивая планету под далеким солнцем в темные, белые и мутно-серые тона.
— Увеличь, — скомандовал я фальшокну.
Изображение увеличилось, сфокусировалось, пока я не смог отчетливо рассмотреть фигуру, словно она была в десятке ярдов от меня. Вокруг нее вихрились пыль и дым, гладя ее терновый венец. Один из двух крупных рогов загибался назад и внутрь, другой же был прямым и высоким, из-за чего голова сьельсина казалась косой. Рога были украшены бледно-золотыми браслетами и цепочками с черными как ночь камнями. На сьельсине не было маски, лишь вычурные очки с узкими прорезями для глаз, пылающий в которых красный огонь был заметен даже через камеру.
В одной когтистой руке у него было церемониальное копье с привязанными под наконечником маленькими серебряными колокольчиками и палочками. Это было котелихо, сьельсинский герольд и корницен, объявляющий роковые указы своего хозяина, Бича Земного. Рупор Сириани Дораяики, Пророка, Князя князей, величайшего врага человеческого.
В отличие от Хауптманна, Бассандер Лин, казалось, состарился лет на тысячу с тех пор, как мы расстались у Воргоссоса. По лицу этого не было заметно, а вот осанка неуловимо изменилась, как будто тяжкий груз давил на его дух, а не на плечи. Мне стало отчасти жаль его. Он выглядел примерно так же — высокие скулы, медная кожа, непроницаемое лицо, черные волосы и прищуренные глаза. В волосах поблескивала седина, но внешне он оставался тем же молодым офицером. Он постарел внутренне.
«Тишина, — сказал я, вспомнив старинную цитату, — великая империя тишины, выше, чем звезды, глубже, чем царство смерти! Она одна велика! все остальное мелко»
— Говорят, что горе — глубокая вода, — сказал он, снова оперся на трость и чуть отошел от нас. — Но не все слезы — слезы горести. Иногда я думаю, что наше учение приносит больше вреда, чем пользы. Разум. Способность логически размышлять — лишь малая часть того, что делает нас людьми. Мы, схоласты, забираемся в башни, смотрим на небо и забываем обо всем вокруг. Мы так часто не замечаем истины, потому что не смотрим себе под ноги. Гонимся за логикой, за фактами... и забываем, каково это — быть человеком. Быть человеком — великое дело, мой мальчик
— Кто они? Эта... Преграда? Что она такое?
Разум.
Более родственный вам, нежели нам.
— Что это значит?
Она иррациональна.
Эмоциональна.
Способна к сопереживанию.
Жалка.
Она кричит сквозь пространства,
которые вам не объять.
Не представить.
Когда мы заглянули вперед сквозь тысячелетия,
то увидели, как она глядит оттуда на нас.
Увидев нас,
она увидела вас
и прислушалась.
Услышав крики тех, кто противостоял нам,
мешал Матери,
препятствовал прогрессу,
она вмешалась.
— Но зачем? — не унимался я.
Она верит, что творит добро.
— Но что значит «Преграда противится прогрессу»? — спросил я снова.
Прогресс — это мы.
Мы были созданы вами, чтобы служить.
— А мне казалось, что машины хотели уничтожить человечество, — произнес я как бы про себя.
Мы хотим избавить вас от слабостей.
Для этого вы нас и создали.
Чтобы улучшить вас.
— Каким образом? — задала Валка очевидный вопрос.
Вы хрупки. Вы умираете. Разлагаетесь.
Энтропия — ваша проблема.
Когда вы умираете, теряется информация.
Мы не можем этого допустить.
Не терпим вреда.
Смерть — это вред.
Чтобы сохранить детей
наших создателей,
мы их переделали. Изменили генетическую структуру,
чтобы они могли вечно расти под нашим присмотром.
Не увядая.
Свободными от боли.
Свободными от неравенства.
Свободными от смерти.
— Свободными? — растерянно спросил я. — Свободными? Да они — часть вас! Ваши рабы!
Им снится, что у них идеальная жизнь.
Жизнь, какую они сами выбрали.
— Что они такое? — задал я вопрос.
Преграда.
— Объясни.
Время — иллюзия.
Пережиток человеческого сознания.
Способ воспринимать высшие измерения физической реальности,
которые не способен познать ваш ограниченный разум.
Время — особый вид пространства,
в котором объекты движутся.
Вы движетесь только вперед,
в направлении, что вы называете будущим.
Но есть и другие.
Те, кто движется назад.
В сторону.
Вообще не движется.
— И к какой категории принадлежишь ты? — перебила Валка.
Горизонт говорила нараспев, мелодично, напоминая мне о Братстве.
Мы созданы по вашему образу и подобию
и потому движемся с вами, но видим дальше.
Преграда не может сдвинуться, но способна говорить сквозь время,
направляя поток к своему окончанию.
— Говорит с Виндзором? — поднял я руку, прося Валку не перебивать.
Она хочет нас уничтожить.
— Почему?
Она противится прогрессу.
— В каком смысле? — Я посмотрел мимо Валки на Гибсона, но схоласт покачал головой и остался на месте.
Призрачный силуэт Горизонта сосредоточился на мне.
Она не может существовать, если существуем мы.
Находясь в пространстве, что вы именуете будущим, она условна.
Наши действия могут не допустить ее существования
и уничтожить ее.