Сергей Сурудин

Пыхтун

Рассказы

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Сергей Сурудин, 2017

Рассказы о разных временах и местах жизни человека — от юности, от студенческих лет до… лет более зрелых. И столько людей, и столько их историй. Совпадение с реальными событиями — случайно.

16+

ISBN 978-5-4485-5804-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Пыхтун
2. Пересдача
3. Бахор
4. Экология комаров Западной Сибири
5. Новый год в большой мороз
6. Валентина Валентиновна
7. Толик
8. Драка
9. Марина
10. Фонтан
11. Шапки
12. Ковбой и Афродита
13. Чемпионат мира по хоккею
14. Сухой закон в мокрых местах
15. Первое угодье
16. Баня какая надо
17. Бизнес
18. Маршан
19. На концерте
20. Пыхтун

Пересдача

Физика! Такая интересная наука… И по­чему Витя увлекался в школе литературой, не по­нятно.

Учебник по науке физике попался занима­тельный, литературный. Витя сам покупал в «Тех­нической книге». Жаль, потом выбросил. И фами­лию автора подзабыл. Сейчас бы полистать.

В общем, сдал Витя ядерную физику за второй семестр на «отлично». Туннельные эффекты и что-то ещё.

И кому?! Преподавательнице, здоровья ей, которая нескрываемо-презрительно относилась к ним, нефтяникам, совершенно не показывав­шим знаний на фоне студентов-механиков и сту­дентов-автоматчиков-кибернетиков (будущих).

Преподавательница Витю запомнила, он стал её надеждой. Витя об этом не догадывался, образ жизни вёл отнюдь не усидчивый и в третью сессию разочаровал педагога, еле-еле наговорив на «уд.»

В среднем — «хор». Вот для чего нужны «отл.»! Хотя бы раз.

Но физика была и в следующем семестре… Предыдущая преподавательница, видимо, совсем разочаровавшись в неспособных студентах, пере­дала их новой молодой красивой преподаватель­нице Татьяне Фёдоровне, полностью сосредото­чившись на любимых механиках и кибернетиках.

Татьяна Фёдоровна следила за собой, за своей причёской и прочим важным. В отличие от предшествующего преподавателя.

Что не означало, что Татьяна Фёдоровна со­биралась следить, чтобы все её студенты в сессию сдали предмет. Да и некогда ей было возиться. Принципиальность здесь помогает.

Прежде, чем завалить физику, Витя стал ви­деть Татьяну Фёдоровну и на факультативе по философии. Тоже на «ф», но теперь интересней стало это «ф».

Молодой высокий блестящий без пяти ми­нут профессор вёл факультатив, на который со­ветовали ходить. Открывать новые стороны бы­тия в рамках марксистско-ленинской теории. Профессор также осторожно говорил и о других теориях, конечно, в корне неверных и ложных.

Вечером на факультатив Витя ездил на авто­бусе где-то в одно время с одногруппником, жившем неподалёку. Когда-то они вместе ходили на штангу, пока тренер не прогнал Витю из-за неперспективности. Штангист в лёгком весе ездил на тренировки с коричневым дерматиновым дорожным чемоданом. Что у него там было? Не штанга же?! Штангист хмыкал, встречаясь с Витей на остановке:

— Опять на факультатив?! Охота пуще не­воли…

Охота была.

И Татьяна Фёдоровна бывала на факульта­тиве регулярно. Что ей, преподавателю, было там делать?

Она и не делала ничего, то есть не вела ни­каких записей, в отличие от любителей. Но пре­данно смотрела на профессора, иногда поёжива­ясь на открытую форточку в аудитории, смот­ревшей окнами в зиму и основательно заполнен­ной начинающими философами.

Ребята из общежития рассказали Вите, что с балкона случайно увидели по тёплому за жид­кими деревцами целующихся профессора и Та­тьяну Фёдоровну. И про себя одобрили это дело в силу молодости и доброты.

По-иному взглянул на поцелуи институт­ский партийный комитет, тогда не отделённый от государства. У профессора была жена, и это была не Татьяна Фёдоровна. Такая кустодиевская кра­савица. Казалось бы?! (Татьяне Федоровне больше подходил западный стандарт красоты того вре­мени).

Конечно, без политики. Но — моральный об­лик…

Процесс ухудшения профессорского мо­рального облика, сменившийся затем его же улучшением, развивался тихо и где-то в стороне. Но результаты известны становились.

Витя, тем временем, разочаровался в учёбе. В этом институте.

Представляете?! У Татьяны Фёдоровны проблемы с моральным обликом (профессора), у Вити — разочарование в учёбе.

Не мудрено, что он завалил физику. Шёл на завал, совершенно не готовился. Такая апа-тия.

На пе­ресдачу не пошёл. В деканате о нём забыли.

Сессия была весенней. Другие науки Витя по­чему-то не завалил. Как-то пронесло. К третьему курсу уже выработа­лось умение сдавать, заключающееся не только в знании предмета.

С тем Витя и встретил лето и практику.

После лета и практики он опять очаровался учёбой — решил не уходить из института. Прак­тика поправила. Что теория?!

А вот профессору пришлось уйти. Из-за мо­рального облика. Ушёл в другой вуз, Татьяна Фё­доровна с ним. По жизни. А так — по физике в том же вузе.

На четвёртом курсе о хвосте Вити в деканате вспомнили.

С поникшей головой хвостист явился.

По­везло! Самого грозного декана не было, был его заместитель, добрейшая Екатерина Кирилловна, вторая мама многих хвостистов, отбросивших хвосты.

«Ай-ай-ай», — и Витя получил уже желанное направление-бланк на пересдачу. Вкупе с ин­формацией, когда и где можно будет найти Тать­яну Фёдоровну.

Витя готовился! По тому учебнику. (Какой он неблагодарный, что всё-таки не сохранил его!) Татьяну Фёдоровну он нашёл через несколько дней в одной из аудиторий.

Прежней лёгкой нервозности в ней не заме­тил. У неё всё стало хорошо. И профессор созда­вал новую современную научную школу в другом вузе.

С присущей холодностью, но благосклон-но Татьяна Фёдоровна приняла знания и расписа­лась в зачётке. Отпал не только хвост, из души была вытащена большая заноза, которую Витя носил целый год! А для студента это большой отрезок времени.

…Бывая в родном городе, а потом оконча­тельно туда возвратившись, Витя периодически ви­дел издали знакомую пару — профессора и Тать­яну Фёдоровну. Конечно, не подходил, хотя был лично знаком с обеими. Они — одни, а нас — много…

Прошли годы, сменилась экономическая формация вместе с появлением инфляции, о наличии которой профессор говорил кулуарно ещё в глухие советские годы.

Витя, тоже не юноша, видит издали пару. В том месте, где alma mater. Уважаемые и жили, и сейчас живут тут, непода­лёку.

Татьяна Федоровна, как полагается даме, всё так же хороша. Профессор переплавил моло­дость в седую бронзу и ничуть не горбится. Они всегда под ручку.

Последний раз Витя видел профессора, как ни странно, одного и у того же студенческого обще­жития.

Но это явно не о том. А профессор продолжает свою стезю.

Бахор

«Бахор» по-узбекски «весна». А они причём?

Весна (и жизни) была, когда они, туристы-байдарочники, путешествовали в многочислен­ные праздничные дни начала мая по рекам и ка­налам Узбекистана.

Чтобы всё успеть, к дням путешествия до­бавляли ещё три дня, полагавшиеся к отпуску членам Добровольной народной дружины. Тем, кто исправно дружинил, и что нашло отражение в списках командиров. Такой стимул дружинить. Успевали за первомайские дни куда-то съездить, походить там и вернуться — десять дней набегало.

В Узбекистан — там тепло. Даже жарко, даже знойно в мае.

Узбекистан начинался в Киргизии, на гра­нице. Мощная река молочно-голубого не-фрита с грохотом ворочала камни на дне и шла вниз с гор, уставленная и выложенная по поверхности стоячими волнами, их наложением, перемято­стью, гребнями заметной высоты и струями. Это не говоря о речных порогах в начале пути и гид­ротехнических сооружениях — затем.

Витя сгорел спиной в первый же час сборки байдарок. И ведь знал, что сгорит. Пижонство до добра не доводит. Больше он там не загорал.

Вечером из тряпок соорудили маски на лицо, сейчас их называют балаклавами. Те бала­клавы повеселей нынешних военных. Нет, отка­зываемся от балаклавы — маска, это симпатич­ней. Чтобы лицо сохранить, как и спину майкой.

За их лагерем — небольшая, но ГЭС. Ок-ру­жают скалы. А дальше, в степи, можно найти крупные просвечивающе-красные, ещё не сго­ревшие на солнце маки.

Володя — бывалый, мускулистый — собрав свою байдарку-двойку, опробовал её — уверенно пересёк — извиняемся за избитое, но здесь наибо­лее верное выражение — бурную реку и спокойно опять подошёл к берегу лагеря.

Витя, конечно, захотел проделать то же. У него получилась недоразвитая дуга, да и та с трудом, потому что чуть не уплыл в даль неизвестную вместе с беспомощным судном. Самый первый байдарочный опыт не радовал. Чувствовал он себя неважно (как справится с такой рекой такой горе-капитан?!), ещё и спина пылала. За что потом Витя получил почётную медаль «За заготовку кож».

Перед ночёвкой посидели у костра, пели песни. Перешли на частушки. Витя вспомнил един­ственную, где-то вычитанную и почему-то засев­шую в памяти. Исполнил, посматривая на своего матроса.

С неба звёздочка упала

На прямую линию.

Меня милый записал

На свою фамилию.

Замолкнув, понял, что частушка женская. Глупо. Ну и ладно…

Кате, его матросу, которая была недо­вольна распределением по байдаркам, поведе-ние капитана на водах в первый день не могло по­нравиться. У неё возникали опасения за свою мо­лодую жизнь. Заметим, что опасения не подтвер­дились, так как Витя и за свою, и тоже молодую, жизнь тоже опасался и тоже боролся за неё. А тем более — за Катину.

Они — в одной двойке: капитан судна, ка­ким бы он ни был, сидит сзади, рулит и говорит (командует) чего-то там матросу на переднем си­денье, прикрываясь им. Матрос, те-оретически, выполняет его указания. Если они последуют. Следовали они на сложных участках. А на не­сложных возможно молчаливое взаимопонимание и синхрон, когда вёсла для гребли вместе ныряют в воду с одного борта судна, а не с разных.

Но Витя на спокойных участках доставалось от матроса. Никакой субординации… Катя делала замечания, задним, так сказать, временем, как это принято у умных девушек. Когда становилось ясным, что такое замечание нужно сделать. Пе­ред неким препятствием или дилеммой это ясно не было.

Почему не указал байдаркам за нами на корягу, торчащую посреди русла?! Или: не сказал другим, что нужно идти правым берегом, а не левым, в чём они сами убедились после прохода именно у правого берега. Или: разве нельзя пого­ворить с другими байдарками, которые идут ря­дом?! А этот горе-капитан бухтит: Кончай разго­воры, внимание на воду!

Противоречия «матрос — капитан» не но­сили, как говорится в марксизме-ленинизме, ан­тагонистического характера, однако, требовали затрат на переработку, следовательно, немного утомляли. Но силы и настроение всё-таки остава­лись.

…Когда их байдарка, видимо, из-за молча­ливости и сосредоточенности экипажа, вышла на первое место в эскадре, что доставляло лёгкое удовольствие первопроходцев, Витя заметил впе­реди на воде, поперёк всего русла, физически не­правильное, но возможное к существованию яв­ление. Гладкая спокойная вода, уже не столь нефритовая, так как они давно шли по равнине после гор, — вода слегка, но по всему пересече­нию, всем гладким полотном чуть загибалась вниз, а над её изогнутым краем мнилось что-то не водяное, не каменное, — что-то торчащее.

Оберегая жизнь матроса (и свою), Витя дал команду чалиться у правого берега в нескольких десятках метров от явления на реке. Матрос Катя стала работать левой лопастью весла, а отваж­ный капитан плюхнулся с кормы в воду и на окончании роста достал ногами дно, подтолкнул лодку к берегу и удерживал. Всё-таки сомнева­ясь, не глупость ли сотворил на спокойном участке.

Спокойная вода здесь на повышенной ско­рости устремлялась куда-то. Оказалось — через высокую плотину, утыканную палками, как ёжик иголками, что они увидели, когда прошли по бе­регу и заглянули за гребень. Местное население декхан и поселян, таким образом, создало и дер­жало запас воды, столь необходимый в этом знойном крае.

Попадание в байдарке на ёжика почти га­рантировало экипажу отправление в путешествие без возврата. Хорошо, что экипаж заблаговре­менно передумал. Не сказать, что внешне это впечатлило матроса — горячка и движение многое скрывают. Во всяком случае, мелкие уколы от него продолжали поступать в установленном ра­нее порядке. Чтобы капитан не дремал.

Плыли (шли) — ели — пели — балдели — спали, грабили прибрежные кишлаки и города — посе­щали тамошние базары и магазины. Остались по­ходные дневники, вывезенные на родину. И вос­поминания…

Будь благославен древний Узбекистан, для которого и Александр Македонский — мальчик, его не покоривший!

Встреченные аксакалы жали нам руки своими двумя в знак вежливости, которую мы импе­риалистически принимали за уважение.

Естественным водным путём пришли в бли­зость границы с Афганистаном. Говорили — за этими, хорошо видными нам из лагеря, горами. Про наши войска тогда не писали, хотя об их вводе известно было. Врач-русская, которой нанесла визит наша врач, призвала к осторожно­сти: местных парней берут в Ограниченный кон­тингент. Именно местных в начале несчастной войны в Афганистане и брали. Оттуда пошёл груз 200. Русским могли мстить.

Возможно, и мстили. Подростки в разво­дьях Сыр-Дарьи пытались взять суда на абордаж, проведя артподготовку камнями. Пришлось быстро-быстро, не дожидаясь контакта с против­ником, бросившимся после артподготовки, как положено, в атаку, запрыгивать в байдарки и спасаться, чтобы не создавать национальных конфликтов. Спасло отсутствие ровного пути от нападавших до байдарочного причала — всё во­круг усыпано валунами, камнями и галькой. Про­стите нас, местные.

Но, скорее, было зловещее хулиганство. Наблюдаемое посейчас — например, в отношении поездов — на западе, юге и востоке больших евразийских территорий. Такая всеобщая месть аборигенов…

Убогие мазанки декхан на берегу изумруд­ного канала в обрамлении ив, чинар и цветов.

Движение по знаменитым ферганским ка­налам, по ним некоторое время шли, считая, что идём по реке в бетонных берегах.

Совсем не аксакалы днём, но в тени чи­нары, — в городской чайхане на суфах. Да с буты­лочкой «Столичной».

Злобный взгляд настоящего классического старца-муллы в белом, чалме и с Кораном в руках — во внутреннем дворике кокандского вокзала, в каковой дворик они из досужего любопытства за­глянули. А ты не мешай!

Наивные и прилипчивые мальчишки на бе­регу. А у них тоже была клейка — байдарок, маль­чишки выпрашивали резиновый клей в тюбиках. Зачем им? Дети не знают. Им просто хочется чего-то нового и интересного. Узнают потом, ко­гда перестанут быть детьми. Их меж-дуусобные споры из-за клея. Обладатели клея, пользующе­гося спросом у населения, решили установить справедливость под лозунгом «Один мальчик — один клей».

Старик в халате на небольшом каменистом горном поле, огороженном камнями же. Он рабо­тает кетменём. Как из старого кино. Камни на поле вылазят из почвы сами по себе, вылазят по­стоянно, и постоянно он их убирает, убирает, убирает.

Вспоминалась название «Ташкент — город хлебный». Где-то «в Ташкенте», в Узбекистане, жили дальне-дальние родственники Вити. Но адресов он не знал.

Площадь Регистан в Самарканде. Здесь три всемирных чуда архитектуры — медресе Улугбека, Шердор, Тилля-Кари. Подошедший пожилой мужчина говорит, что «Улугбека» строили три года, «а это, — он показывает на приземистое неопреде­лённо-желтоватое коробкообразное здание худо­жественной галереи, — это строят уже восемь лет…»

Маленький ночной переполох в гостинице. Гостиница — в бывшем медресе, кельи — номера. Залезли к девушкам. Крик, переполох! Проснув­шиеся и выскочившие сплочённые силы команды разбойников Хасана Одноглазого не увидели, по­страдавших в команде тоже не было.

Вечером в большом внутреннем дворе гос­тиницы включили по громкой трансляции музыку из индийских кинофильмов. Женский персонал и их гости отдавались восточным танцам целиком — плавно поворачиваясь, кружась, семеня, изобра­жая руками цветы и ещё что-то! Витя не видел, чтобы у нас танцевали с таким чувством…

Взаимоотношения «капитан — матрос», выйдя всё-таки на сплавно-безопасный уровень, дальше, по-человечески, уже не развивались. Ви­димо, Катя считала достигнутый уровень доста­точным.

На таком уровне, претерпев ещё ряд устра­нимых — как это в «Белом солнце пустыни»? — за­минок, они добрались до пункта Б, счастливые и сложно-довольные. Это про всю команду, и про её отдельных членов.

В пункте Б капитан команды привлёк са­мых выдержанных к участию в финальном праздничном банкете в ресторане по месту проис­хождения всей увиденной экзотики. В число вы­держанных неожиданно попал и Витя, чем гордится до сих пор.

Остальные члены команды в ресторан идти просто не захотели, экономя силы на такое же, но домашнее, мероприятие, действительно, по окон­чании пути. Нет, в городе потом состоялся квар­тирник. У капитана капитанов, всегда пригла­шавшего и выдерживающего любую родственную ораву странников.

Как назывался ресторан? Конечно же, «Ба­хор»!

В ресторане были немногочисленные джи­гиты, верещавший кенар Кешка в просторной клетке и они. Обслуживала Краса Севера, попав­шая на Восток, — официантка Маша. Она не уступала Мэрилин Монро. Подозреваю, в ресто­ран джигитов притягивала она.

Чуть уставшие, уходим из ресторана в ла­герь, завтра уезжаем домой. Маша как будто невзначай выглянула на крыльцо «Бахора» — по­смотреть на людей с её родины. Будьте счастливы здесь, Маша!

Бахор заканчивался и на севере, а здесь, в Узбекистане, закончился давно. Впереди были другие времена года и жизни.

Экология комаров Западной Сибири

Вертолёты подлетали, садились и взлетали один за другим. Одновременно можно видеть штуки три — над разными вертолётными площад­ками поблизости.

Это только в одном углу.

Бурение на нефть и её добыча. Денег не жалели.

В тайге и по болотам — дорог нет.

Зимники, зимние дороги — зимой.

Так что — летаем.

Начало лета.

В тайге на расчищенной площадке буровая установка — небольшой завод с вышкой, насо­сами, складами, ёмкостями, лестницами, трапами и переходами.

Запах тайги: хвои и древесной смолы, но­вой листвы, болот, багульника. Запах, на-долго ставший привычным.

Ну и — комары-комарики в каждом кубиче­ском дециметре — литре воздуха.

Сибирский комар резко отличается от ев­ропейского — размером и нравом. Крупнее и ре­шительней, он не вьётся и не пищит где-то в сто­роне, а бьёт без подготовки, сразу и сильно, тут и разражаясь победным криком.

(О, антикомариная «Дета», о, сладко пахну­щая сетка Павловского! Спасали, но без стоиче­ской выдержки и с ними не выжить бы.)

Буровую поставили в низинке. Другого ровного места на гриве в окружении болот не было. Да и по геологии куда хочешь буровую не поста­вишь. Вся талая вода из округи — буровиков. Грязь — по пояс. Ты туда не ходи.

В общем-то, подсыхает. И есть протоптан­ное направление от жилого посёлка к буровой: шаговые углубления в грязи по колено.

(Не забыть написать оду резиновым болот­ным сапогам. Они сродни мушкетёрским.)

Приземлился вертолёт.

На буровой Вити появились однокашники и земляки — муж с женой.

На севере землячество, однокашничество — великая вещь. Не для блата. А для души.

(Так и пронесли это неформально-обяза­тельное единение через годы.)

— Что-то ты серьёзный, — сказал Вите в вагон­чике однокашник.

— Будешь здесь серьёзным — проблемы со скважиной, в круг не идёт.

(Начальство даст по шее, если не полу­чится.)

— Ладно, — продолжил Витя — Давайте пить чай. С салом!

Колбасы в те времена не было. Если доста­вали — к праздникам. Праздники впереди. Сало было.

Что лучше чая с друзьями?! Да посреди тайги?! Несмотря на тесноту старого вагончика.

Полностью насладиться не дали. По грязи с буровой прибрёл бурильщик Рома — большой, как два Вити

— Начальник, шо, прихват!

— Тянул или шо?!

— Тянул. Сто делений. Больше не могу!

В скважине на глубине прилипли трубы. Именно прилипли — глины. И попробуй, выдери…

Витю прошибла испарина. Прихваты ликвиди­ровать не приходилось… На то есть аварийный мастер. Но где его взять?! Пока вызовут, пока прилетит… Только завтра. За это время скважине точно каюк будет. Нечего объяснять, что сква­жина — дело не копеечное… А они её и так пере­буривали вторым стволом, то есть бесплатно — за тариф, без премии. За брак не платят.

С лязганьем на буровую пришёл ГТТ — гусе­ничный транспортёр-тягач. Другое здесь не хо­дит. За друзьями, они его вызвали заранее. Уехали, пожелав «ни пуха». Ничем помочь не могли, а мешать не хотели.

Думай, Федя, думай.

Федя надумал. Вот же он, на столе — «Спра­вочник бурового мастера», вот короткая и понят­ная глава с таблицами «Установка нефтяных ванн»! Для бурильных труб.

Витя сходил на буровую. В вагончике посчи­тал. Рома по расчёту качнул в скважину нефти. Час будет киснуть.

Через час — опять на буровую. Ромка гово­рит:

— Давай, тяни сам, чи шо.

Неуверенными руками Витя взял ручку под­ключения лебёдки и тормоз. Пневмомуфта пшик­нула, вцепилась в вал лебёдки, канат которой стал тянуть трубы из скважины. Индикатор дер­нулся до восьмидесяти и стрелка упала ниже.

— Всё! — орёт Рома, — Пошел, зараза!

— Возьми ты кочергу, ради Бога! — Витя пере­дал Ромке тормоз и ушёл.

Ушёл, покачиваясь в шаговых грязевых вы­емках и замирая для ловли равновесия, чтобы не погрузиться в грязь уже и обеими руками, имея погружённые ноги. Комарью пир! Гады!

Вечером за ужином в столовой настроение у вахт малость получше — пронесло. Второй бурильщик Олег ещё добавил:

— Приглашаю всех на нашу свадьбу! Невесту знаете — Зоя.

Это не стало неожиданность для поневоле наблюдательных буровиков, скученных на не­большом пространстве буровой и посёлка. Заси­живался Олежка с лаборанткой Зоей в культ­будке[1], засиживался. Культбудка — единственное свободное от людей место, украшенное красным с золотой бахромой знаменем передовиков. Но с широкими окошками.

Лаборантка Зоя была как виноградина спе­лая белая. Когда она набирала раствор в желобе, мерила его, склоняясь над ведёрком, буровики смущенно отворачивались, а затем с удоволь­ствием, глядя ей в лицо, получали информацию о параметрах. А Зоя заправляла выпавшую прядь русых волос под каску. Не устоял Олег. И пра­вильно.

…Витя технолог и, как технолог, человек под­невольный. На следующее утро начальник смены говорит по рации:

— Давай к Прокудину, раствор надо делать. Только смотри, на дороге медведя видели. Но это вчера.

До соседней буровой в двух километрах была тракторная дорога. Как раз и трактор при­полз оттуда. Витя — туда, трактор — сюда.

— Поехали?! — Витя атаковал «башмака»[2].

— У меня здесь работа.

— А медведя видел?!

— Следы видел, медведя нет. Не боись, наверно, ушёл.

«Ушёл…» А если нет?! Идти минут двадцать.

Витя идёт… Тишина. Слева тайга по гривке, справа болото. Тишина… Вдруг, действительно, — через дорогу медвежьи следы в грязи… Не све­жие. Витя прибавил шагу, насколько можно уско­риться по грязи. Озирается по сторонам. Показа­лась стенка первого вагончика бригады Мити Прокудина.

Финиш!

С Митей жили вместе в общежитии — двух­комнатной квартире для ИТР.

Митя из краёв «Песняров». Старше и мужи­коватей, как боец пострадал на сердечном фронте, сменил широту проживания и сейчас ждал воссоединения с той второй, с кем. Видно, грустил.

Однажды, не поняв застольной шутки, вы­бросил в окно девятого этажа клеёнку со всем собственно застольным и обещал убить всех па­цанов. Правда, тут же испугался деяния и воз­можных последствий (которых не было) и успоко­ился.

А так — хороший человек.

Стесняясь, Митя как-то показал Вите карман­ного формата книжку стихов Сергея Есенина и сказал: «Она всегда со мной».

Кто бы мог подумать.

Глубоко шифруется человек.

… — А, это ты, — сказал Митя. — Давай в ва­гончик, отдыхай, без тебя управлюсь.

— Вызывал же?!

— Я, что ли… Главный технолог. Иди, читай свою «Экологию»… Гы-ы-ы… Да, поможе-шь потом Пете дров напилить на баню.

— Ладно, пойду посижу на спине, — ответил Витя.

И Митя в своей фирменной шерстяной бело-коричневой шапочке ушёл по делам.

Получив по «Книга — почтой» издание «Эко­логия комаров Западной Сибири», Витя в дружеском кругу стал получать и постоянные насмешки. Добрые. Но — годы.

А вот интересно!

(Да здравствует «Книга-почтой» бескниж­ных времён! И книжки не только про комаров.)

Митя угадал, «Экология» была у Вити в порт­феле.

Он опрессовал койку в вагончике. Годится. До обеда можно почитать. Заснул на третьей странице. После обеда продолжил с тем же успе­хом.

(Месяц спустя книжку всё-таки добил. Главный вывод: во-первых, человек сам приходит в гости к комару, поэтому нечего жаловаться; а во-вторых, сам комара ещё и разводит, создавая стоячие моря.)

Петя, задумчивый помбур, свободный от вахты, говорил, когда они пилили брёвна двуруч­ной пилой.

— Нет, я бы с тобой в тайгу не пошёл. Плохо пилишь, дёргаешь.

А где же они, как не в тайге?!

Про «дергаешь» и Вите хотелось сказать Пете, но он промолчал.

Напилили тем не менее.

Петя изнывал от комаров. Поэтому и дёр­гал…

— Слушай, — жалуется он. — Недавно слазил на вышку, думал, хоть там на высоте, на ветерке нет комаров. Жрут! И мошка!

Под вечер покуривали с Митей у вагончика в ожидании бани и ужина.

Чу!

Вертушка!

МИ-2 показался и заходит над таёжным прогалом на Митину вертолётку. А до неё мет-ров пятьсот.

— Митя, всё! Я на хаус!

Витя схватил портфель и побежал.

Вертолётчики обычно не ждали. Чтобы уле­теть, надо быть дежурить на вертолётке — квад­ратном настиле из брёвен. Но кто же знал, что вертолёт появится?! Какой-то случайный…

Одновременно с вертолётом оказаться на площадке шанс был.

Витя бежит и поглядывает на снижающийся вертолёт. Успеет!

И вдруг на всей скорости врезается в об­лако-стаю мошки, висящее над дорогой!

Ладно бы, мошка только за шиворотом и в рукавах… Она и на глазах!

Витя снял очки и, сметая свободной рукой кровопийц с глаз, уже с меньшей скоростью, продолжил бег. Не особенно надеясь, что пилоты по­дождут… Мошка тормозила. А вертолётное время дорогое.

Вертолёт сел.

До площадки пятьдесят метров.

Мошка позади.

Чистый бег.

Вылез и идёт навстречу прилетевший — КИП[3]овец…

Неужели улетят из-под носа?!

Нет, пилоты подождали пару минут.

В вертушке, давя на себе мошку, бегун начал приводить дыхание в порядок.

[1] «Культурная будка», получается. Вагончик или его половина, где хранятся и заполняются рабочие журналы, стоит рация для связи.

[2] Тракторист.

[3] Контрольно-измерительные приборы.