Оглавление

Д. Андронов
ЁРЖИК
по следам цветочных воришек
Глава первая. Дом

Белело ли что-то за синей рекой?

Вставал ли за речкой лесок золотой?

Бежал ли по речке уставший баркас?

Нам, то неизвестно. То было до нас.

Петляли ли чайки над гладью речной?

Дрожала ль осока в тени голубой?

Про то неизвестно, но знаем прекрасно,

что в доме напротив огромной реки.

Нет! В доме огромном у тихой воды.

Нет, даже не так. Нам известно чудесней:

В том доме, где множество стен и окошек,

а в каждом окне занавески в горошек.

А если собрать весь в горошек в ладошки,

то можно наделать семь литров окрошки,

и ей накормить даже птичек и кошек.

Конечно же, если у кисок и пташек

появиться к ней интерес.

Так вот.

В этом доме, где дверцы скрипучи,

а ручки на дверках немножко колючи.

Да что там колючи! Кусачи и злючи.

А как же иначе им быть?

А если воришка захочет забраться?

Не каждый с воришкой попробует драться.

Ведь можно без носа при драке остаться!

А ручка-колючка способна прекрасно,

воришку за дверь не пустить.

Нам это известно. Но более скажем!

Вот Дом! Он значительный, многоэтажный,

точнее возвышенно сильноэтажный.

Из ёржиков в нём поселился б не каждый,

кто любит этажность и в лифтах кружить.

Так вот.

В этом Доме. Точнее с фасада,

где выросла из гиацинтов преграда,

находится дверка, размерами с книжку.

За ней обитает не птичка, не мышка

и даже не с пальчик весёлый мальчишка.

Скрипя, открывается дверка-малышка.

Точнее сначала три раза звенели

за дверкой ключами и песенку пели,

а после стучали по дверке предметом,

по звуку — тяжелым, но важно ли это?

Три раза звенели, два раза стучали,

и дверку-малышку тихонько качали.

И дверка пошла, забренчав и тревожась,

и даже от страха немного кукожась.

Коснулась стены. Бубенцы зазвенели.

Да те, что на дверке-малышке висели.

Затихла малышка, а с ней бубенцы —

все звуки попрятали в вечность концы.

И здесь, на пороге, где коврик для ножек,

что служит ночами приютом для кошек.

Тем кошкам, что изредка любят горошек,

что им раздают в предрассветной тиши.

На коврике, что перешёл по наследству

к владельцу, когда вдруг закончилось детство,

с которым закончилось, кстати, соседство

с мамулей, папулей, сестрёнкой и братом.

Жаль в детство нельзя воротиться обратно.

Сейчас же владелец ковра бородатый.

Не прям борода. Больше сладкая вата.

На ощупь уж точно, как сладкая вата.

По цвету стандартна, немного помята.

Но в этой бородке довольно приятно,

той птичке, что гнездышко свить не сумела

в малиновой рощице и прилетела

в бородку к тому, кто стоит на пороге,

и смотрит сейчас на короткие ноги.

Конечно свои.

Ножки птички в бородке.

Тончайшие ножки. Для смелой походки.

— Бадам, — говорит он, и злится немного.

Естественно, злится! Собрался в дорогу,

а ботики на ноги не нацепил!

— Бадам, базабыл. Бабатинки, базыл!

И дверка-малышка обратно закрылась.

Бубенчики пели, о том, что им снилось…

А сниться ли что-то бубенчикам, кстати?

Наверное, да. Про бубенчики хватит.

Три раза бренчали за дверкой ключами,

два раза стучали и дверку качали.

И дверка-малышка дрожала и пела,

бубенчики радостно делали дело.

На петлях вращаясь, коснулись стены.

И вот, на пороге явился из тьмы…

Из тьмы приквартирной, где спят силуэты.

Лишь то, что мы видим:

— четыре газеты;

— копилка;

— дробилка орехов;

— кассета;

А что за кассета? Чуть позже про это.

А дальше лежали, стояли, пылились,

такие предметы, что нам и не снились:

— кривая сова, вероятно, подделка;

— ядро ведролёта;

— живая свистелка;

— какая-то шпага;

— какой-то билет.

А дальше не видно. А, значит, секрет.

Знакомьтесь, друзья, к нам из тьмы приквартирной

шагнул за порог…

Он почти что всемирный.

Известный, чуть больше, чем в целой квартире.

Но меньше, чем скажем, в каком-нибудь мире.

Довольно знакомый. Довольно чужой.

Чужой, но не всем. А забавный какой!

Знакомьтесь же!

Ёржик.

В ботинках бумажных.

Он — очень смешной, и не очень отважный.

Но это не важно, а важно другое.

У Ёржика сердце, как солнце, большое.

Не то, чтоб размером, но свет от сердечка,

согреет и ёржика, и человечка.

Глава вторая. Лысина

В том доме, что очень и сильно этажный.

Который заметит, конечно, не каждый.

С окошками, где рассыпался горошек,

что лакомством служит для крошечных кошек.

В домишке-малышке, где ручки-кусачки

хозяевам служат вернее собачек.

Где добрые мысли начало берут.

Там ёржики тихо и мирно живут.

Один из которых, в секундочку эту,

закрыл дверь-малышку и смотрит на лето.

Под звон бубенцов, что остались в дому,

он смотрит на лето. Да! Кстати про это.

Про лето, что любят почти, как весну.

У ёржиков лето — прекрасное время.

То время для сбора чудесных растений.

Одно из которых на тоненькой ножке.

Зеленой. Прекрасной. А сверху лепёшка.

Лепёшка мохната, как пчёлка иль кошка,

но цветом на кошку похожа немножко.

Совсем не похожа. Сказать поточнее,

лепёшка мохнатей и просто желтее.

Мы знаем всех кошек на этой планете,

и жёлтых пока не встречали, поверьте.

И это растенье с мохнатой лепешкой,

все ёржики любят срывать понарошку.

Вернее сказать, ну, совсем не срывают,

а только за ростом цветом наблюдают.

И часто довольные сладко вздыхают.

От счастья, от радости и от покоя,

который им дарит цветочное море.

Да! Только глядят, наслаждаясь моментом,

и рассыпаются на комплименты:

— О, как, ты, чудесно цветочное море!

— Какой аромат от вас нынче стоит!

— Любимое небо! Любимое поле,

своей красотой первозданной манит!

— Гляжу, вы сегодня взгрустнули немножко? —

Нагнется, любуется, гладит ладошкой.

А ручкой взмахнёт, и в руке остаётся,

не желтый цветок, а кусочек от солнца,

что в сердце пылает и греет когда,

у лета закончится срок…

— Ба-да-да! —

взволновано пискнул встревоженный Ёржик.

Он лето вдыхал и растенья срывал.

Как вдруг в безмятежном пространстве покоя,

глазами увидел, а после расстроил

ранимое сердце, что билось в груди.

И вновь пропищал:

— Ба-да-да! Ба-ди-ди!

Вы только вглядитесь: бескрайнее море

цветочков, но приступ великого горя

у Ёржика вызвал престрашный момент!

Точнее сказать:

— Бададой бинцидент!

Вы вслушайтесь только, вы только всмотритесь.

И Ёржиком бедным попробуйте стать.

Ах, если б случилось, смогли б увидать,

как целое море цветов шелестело,

красиво качаясь на ветре, гудело.

Точней не гудело, а пело, звеня,

и песней цветочной желтели поля.

Но вот, в середине бескрайнего поля

цветочки пропали. Их кто-то сорвал!

— Бебочки бабали! Би бто-то бовал! —

так Ёржик несчастный за мной повторял.

Цветочное море, и дырка у края,

размером почти, что с большого слона.

У края, где раньше цветы прорастали,

теперь облысев, красовалась земля.

Но кто совершил это тёмное дело?

От лысины черной следов не видать.

Воришки, быть может, сюда прилетели?

Ну, с неба упали цветочков нарвать.

А может они пробрались под землею?

А может быть, прыгнули, как кенгуру?

Цветочки собрали, лепёшки украли,

и скрылись бесследно в дупло иль нору?

И Ёржик, хоть он не отважный каратель,

но всё же собрался злодея сыскать.

И вот потому-то! Да-да! Потому-то!

Он сразу отправился прямо в кровать.

А всё от того, что он знал понаслышке —

все воры приходят при свете луны.

А днём они дома стирают штанишки,

чтоб смыть преступлений немые следы.

И Ёржик ушёл. Но, конечно, сначала!

Вот прямо сначала, уж так повелось:

все ровно три раза гремели брелочки,

два раза стучали по дверке рукой,

и птичка в бородке тихонечко пела,

а пела о том, что несчастье стряслось.

И Ёржик лежат под большим одеялом,

на мятной подушке и щурил глаза.

Он, видимо, думал. Конечно, он думал!

Но вслух ни словечка сейчас не сказал.

И птичка лежала на той же подушке,

и мысли витали в её голове. И даже игрушки…

А нужно отметить.

Ведь это неправильно будет скрывать.

У Ёржика есть сорок девять игрушек.

Он с ними садится за стол, чтоб поесть.

И с ними он ходит на плаванье в душе.

И спать, и играть, и читать, и дышать.

Ну, в общем, глаголы с концовкой на «-ать».

И даже игрушки нахмурили бровки.

И мягкие лапки к ушам приподняли.

И даже лошадка, что в старой коробке

от обуви долго без дела лежала,

моргнула глазами, лягнула лягушку.

А та возмущалась…

Но Ёржик в подушку

попрятал два уха, и слышал лишь мысли.

Парящие буквы, красивые числа

в его голове, под оранжевой челкой,

летали и строились в хитрые планы.

И Ёржик решил, что проспит до заката.

А с первой звездою отправится в море.

Да, это понятно! Ведь если б не спал он,

то ночью бы сон его сцапал в кровати.

Но, Ёржик умнее, но Ёржик хитрее.

Он выспится днём…

Ёржик

спит уже,

кстати.

Глава третья. Поимка

И вот она ночь. Ёржик резко проснулся,

точнее, сначала два глаза открылось.

Прищурился Ёржик, затем встрепенулся,

и вмиг одеяло, упав, укатилось.

Проснулась и птичка, залезла в бородку,

и дальше продолжила спать в одночасье.

А Ёржик достал изумрудную лодку;

рыбацкую сеть; мармеладные снасти;

лимонный сироп; и пальто-маскировку;

очки, чтобы видеть, что деется ночью.

И всё это он распихал по карманам.

Стоит в коридоре, а сердце стрекочет.

Стрекочет и бьётся сердечко со страху.

Но медлить нельзя, уже солнце сокрылось.

И Ёржик по дверце ударил с размаху.

И дверь от удара на землю свалилась.

Возможно, от нервов, авось специально,

удар оказался сильнее, чем нужно.

И Ёржик, с испугу, почти моментально,

из дома сорвался и дёрнул наружу.

Несли его к морю короткие ножки.

В цветочное море. В бескрайнее море.

И только у места, у желтой дорожки

замедлился бег.

Ёржик

около

поля.

Всё тихо вокруг.

И воришек не видно.

Сейчас он решил приготовиться к встречи:

достал из кармана гигантскую лодку,

пальто-маскировку накинул на плечи.

На лысине поля раскинулись сети.

Он в них положил мармеладные снасти.

И только закончил, набросился ветер.

И на небе черные тучки сгустились.

А ветер шумел, колыхая цветами.

Цветочки качались, лепёшками бились.

И Ёржик присел средь цветочного поля.

Вдруг с неба воришки на землю слетелись.

Точнее один, но большой и ужасный.

Ужасней него может быть только каша,

которую кушать порой заставляли,

но Ёржик не ел, потому что боялся.

Затих ветерок, а воришка отвратный,

уже над лепешками жутко склонялся.

Он рвал стебельки и ни сколь не смущался,

и даже, пожалуй, чуть-чуть улыбался.

И даже тихонечко едко смеялся.

Как может смеяться ужасный бабайка,

когда анекдоты читает утайкой

про глупых злодеев и важных принцесс.

И ёржик от ужаса в лодку залез.

Лишь только два глаза, два маленьких глаза

глядели на жуткого зверя.

Лишь только два глаза, два крошечных глаза

кромешную тьму лицезрели.

И Ёржик напялил очки на гляделки,

чтоб зренье ночным обернулось.

И тут он увидел! Ох, что он увидел.

Аж, сердце его встрепенулось.

У монстра был панцирь, да красного цвета,

на панцире черные точки.

А жуткие лапки, корявые лапки

срывали с корнями цветочки.

И Ёржик прозрел! Это ж Божья коровка

размером с футбольное поле.

И ёржик вспотел.

— Бэто божья боровка барует беточное боле! —

он шепотом пискнул и взялся за весла.

И лодка, качнувшись в растеньях,

отправилась плавно к ужасному монстру,

спасать результаты цветенья.

Коровка притихла и рвать перестала.

Стремглав головой повертела.

Расправила крылья. Присела. Взлетела.

К сетям с мармеладками перелетела.

Принюхалась. Затанцевала.

А как прокружилась, опять приземлилась

и стала проглатывать снасти.

А Ёржик от счастья, что план удается,

сидит в своей лодке и хитро смеется:

— Би-би-би! Ба-ба-ба! Бу-бы-бо! Би-бе-ба! —

вот так он хихикает. Именно так!

Исчез, испарился изменчивый страх.

А божья коровка в сетях увязает,

уж сеть её лапки собою хватает.

А божья коровка едой занимается.

Пока она кушает —

не отвлекается.

И Ёржик подплыл и за сетку схватился,

да дернул ёё, словно стал силачом.

От дерганья монстр ужасный свалился,

и землю ударил плечом.

Взлетел словно птица, ликующий ёржик.

— Ба бавился! Ба бобедил.

Лежала на спинке Коробочка божья,

как будто в ней не было сил.

И вылезла птичка, что только проснулась,

зевнула, взглянула вокруг.

Увидев коробочку, лишь ухмыльнулась…

А Божья коробочка

перевернулась!

Очнулся поверженный жук.

Расправились крылышки и затрещали —

взревел красно-черный мотор.

А птичка и Ёржик заверещали.

Так громко кричали, так жутко кричали,

что даже коробочку перепугали.

Она-то от страха взлетела над полем,

и стала кружить, как юла.

Но сетка держала. Да, сетка спасала.

Спасала, как только могла.

И в этом моменте, трагичном моменте,

случилось несчастье одно.

Ведь сетка, за лодку цепляясь, свисала.

А жук подлетел! Так что сеть обмотала

и Ёржика, эх, самого.

Как только не пробовал выбраться Ёржик:

зубами хватался, царапался, дрался.

Но сеть зацепилась, не распустилась.

А значит, наш Ёржик попался.

Запряталась птичка в бородку. Затихла.

А Божья коробка, взревев, взлетела над полем.

И мчала так лихо, что Ёржик слегка обмерев,

разжал свои ручки и выпустил лодку.

А Божья коробка, усилив нажим,

уже поднималась достаточно ловко,

касаясь небесных вершин.

Внизу оставались: цветочное море;

и кошки, что ели горох.

Уже загорались в домишке окошки.

А дверка-малышка, упав на порог,

все также лежала, надеясь, что Ёржик,

вернёт её в узы петель.

Но он не вернёт, он уже в облаках.

Не может спуститься на землю никак.

Куда принесёт его божья коровка?

Быть может на небко, где красный восход?

Где божьей коровкой забытые детки

макают печенья в какао и мёд?

Да кто его знает, известно немного,

но кто нам мешает узнать?

Летит бедный ёржик.

Опасна дорога.

«Домой бы вернуться в кровать» —

Так думает ёржик, но время стремится,

конечно же, только вперёд.

Лети бедный ёржик.

Ох, если б ты ведал, в каких приключеньях

продолжишь полёт.

Глава четвертая. Полёт

Взмывала Коробочка выше и выше.

И Ёржик за нею взмывал.

Скрывалась из виду домашняя крыша

и белый туман наступал.

И в облачных далях, неведомых далях,

в краю кучевых облаков,

надежды вернуться домой угасали.

И жуткие мысли в сознанье витали.

И крепло объятье оков.

Но Ёржик сражался: и сеть грыз зубами,

и ногтем узлы ковырял.

Барахтался, сильно пинался ногами.

Но сдавшись, смертельно устал.

И птичка порхая, рвалась и клевала.

Но тоже устала и задремала.

В конце же концов, они оба смирились,

что им суждено долететь до небес.

Знакомые дали совсем уже скрылись,

исчез перламутровый лес.

И Божья коробка, устав от полета

всё медленней к звездам ползла.

Мотор барахлил, подступала дремота,

и сон обнимал два крыла.

Но крылышки бились, сражались с пространством,

которое кстати сказать.

Бескрайнее было, холодное было.

Но разве в нём можно летать?

К тому же лететь без скафандра иль шлема

совсем опрометчивый шаг!

Коробочка мёрзла. И Ёржик мёрз тоже.

Уже покрывалась ледышками кожа.

Он стал откровенно сказать, отморожен.

Точнее, пожалуй, сказать заморожен.

И бабочка тоже замерзла, похоже.

И сетка замерзла.

Что дальше?

О боже.

Не уж то, в ледышки теперь обратятся,

и больше на родину не воротятся?

Останутся в небе в мороженом виде?

Приклеятся к космосу, словно к окну.

Так словно снежинки, кружась на ветру,

на стеклышко липнут узором чудесным.

Так Ёржик с коробочкой влипнут совместно

в пространство и время. И на спасенья

не будет и шанса…

Но что за движенье?

Ах, птичка проснулась! Да это понятно.

Конечно, в бородке ей было тепло.

И вот потому-то, и лишь потому-то

мороз не окутал её.

Она посмотрела, она оглянулась,

и клюнула ёржика в нос.

Наверное, больно. Но Ёржик-ледышка,

практически Ёржик Мороз,

не чувствовал боли. И только два глаза,

что Ёржик ещё не закрыл,

молили о помощи. Птичка же сразу,

насколько хватало ей сил.

Вспорхнула с бородки в бескрайнее небо,

исполнила аксель тройной,

рванула до сетки, что тоже замерзла.

А если замерзла, то стала похожа

По прочности со скорлупой.

Клюёт сеть, как дятел, отчаянно птичка.

А нужно отметить — она невеличка.

Чуть меньше синички и меньше колибри.

И вправду, размер у неё не завидный.

За то по упорству с ней может сравниться,

наверное, только большая куница,

и то если этой кунице присниться,

что стала она карасём.

Согласны, сравненье сравни небылице,

но мы знаем точно, что сниться кунице.

Мы в этом однажды смогли убедиться,

когда пообщались с конём.

А птичка от сетки далёко взлетает!

О, кажется, скорость она набирает.

И вот, отлетев три длины бегемота,

она совершает безумное что-то!

Вернее заметить, пятьсот поворотов!

Пятьсот поворотов, и разворот.

И вертится, крутится, будто юла.

И мчится на сеть, словно пуля стремглав.

Насквозь эту сеть пролетает.

Крылом эту сеть задевает.

И сеть затрещала, и сеть загудела,

и словно хрусталь узелками запела,

и лопнула, треснула, и на осколки,

естественно, разорвалась.

Летели частички ледышек повсюду.

А, птичка, свершившая дивное чудо,

залезла обратно в бородку домой.

Ну, птичка.

Она — настоящий герой.

Для Ёржика это невнятный сюрприз:

раз сетка разбилась — он падает вниз.

Летит снова Ёржик в пространстве небесном,

и если бы мог, то ругался б не лестно.

Сто тысяч жирафов лететь до земли.

Ну, если бы встать согласились они

на спины друг другу. Да, эта бы башня,

что в целом, конечно же, выглядит страшно,

достала б до Ёржика над облаками.

Прилично лететь! То есть падать, как камень!

Стремится на землю кометой ледышка.

Подтаяли уши, глаза и подмышки.

И скорость растёт, и лёд отстает.

Летит бедный Ёржик болидом вперёд.

Точней, только вниз, и в процессе конца,

оттаяли все элементы лица

у Ёржика. Тут-то уж он завопил.

Точнее пытался и рот уж открыл.

Но воздух, что резко навстречу взмывал,

не дал ему крикнуть, не дал ему пискнуть.

Другими словами он только стонал.

Оттаяли пальцы и руки согрелись.

И вот уж осталось семьсот тридцать девять

жирафов невидимых в башне стоять.

И начал ландшафт на земле проступать.

Ах, что сейчас будет? Ведь он разобьётся!

На родину точно уже не вернётся.

Уж близко земля и конец неминучий.

Но вдруг,

он рукой

зацепился

за тучу.

Схватился так крепко, что выдавил капли.

А тучка нагнулась и встала обратно,

на место в ряду среди тучек-сестричек.

На тучке сидеть, между прочим, отлично.

Ну, если вы поняли, Ёржик забрался

на мягкую тучку и там распластался.

Намучился бедный. Ему повезло,

что ветром сюда эти тучки снесло.

Лежит он на тучке. А, знать, отдыхает.

Вот Божья коробочка с неба слетает.

На лапках болтается старая сетка.

Устала бедняжка. Тоскует по деткам.

Откуда мы знаем, что сильно скучает?

Да ведь, потому, что она завывает.

И воет протяжно, мол, милые детки,

опять поедают без мамы конфетки.

До встречи, Коробка! А лучше прощай.

И больше цветочки не похищай.

Ах, как же приятно на тучке валяться.

Но вдруг эта тучка пустилась кусаться.

Точнее заметить, она заискрилась,

и стала щипаться, и громко грозилась,

и молниеносно вперёд устремилась.

Пред тучкой поменьше она очутилась,

и на своём говорит:

— Гры, гро, грыгрограешь?

«Ты что вытворяешь?» — спешим с переводом.

Так что же стряслось? Да беда с небосводом!

По тучной дороге ползли мирно тучки.

А есть среди них и козявки-колючки.

Да те, что толкаются, даже бодаются,

и лезут вперед, и хамить не стесняются.

Хотя всем известен порядок простой:

лети друг за другом, на месте не стой.

Но тучки-козявки другого состава.

Они обгоняют и слева, и справа.

Ничуть не смущаясь, пихают боками,

охотятся даже за облаками.

Так вот, эту тучку, где Ёржик лежал,

прижали, толкнули, почти развернули.

И даже «простите» никто не сказал.

И тучка пошла разбираться, конечно —

хотела козявку поставить на место.

Сама разозлилась, сама заискрилась.

Толкалась, бранилась, по небу носилась.

Задела и тучки, что мирно летали!

А те возбранялись, пихались боками.

Поднялся такой, уж простите, базар.

Гремело ай-яй! Просто ужас! Кошмар!

А Ёржик стоял и не знал, как же быть.

Там молнией светят, там громом гремят.

И усмириться никак не хотят.

А тучки боролись, а тучки ругались.

А после, как дети, они разрыдались.

И слезы горючие с тучек пролились —

нам кажется, в целом, они помирились.

Вот только для Ёржика это беда.

В составе у тучек сплошная вода.

И получается хитрая штучка:

закончится дождик — закончится тучка.

И Ёржику негде будет стоять.

И Ёржик опять устремится летать.

Но, кажется, это ему не подходит.

Вот Ёржик до краешка тучки доходит.

Да что он задумал? Пока не известно.

На тучке тем временем

всё

меньше

места.

В последний момент он за каплю хватается.

И с тучки на капельке вниз устремляется.

Несётся со скоростью львицы к земле.

А может быть даже быстрей леопарда?

А может гепарда? А может сапсана?

О, если сапсана, то это опасно.

Сапсан слишком шустрый, известно прекрасно.

Ловить его — время терять понапрасну.

Предельно понятно. И ясно.

Летит он на капле к земле.

Подождите.

Да лучше ландшафт на земле изучите:

на ней нет полей, ни лесочков, ни гор,

нет даже равнин, нет заборов, нет кочек,

нет домиков, ягодок, трав и цветочков,

а только…

Ой, кажется, мы вас расстроим.

И Ёржика волны за ноги хватают.

Не зная покоя,

сражался малютка, барахтался, бился.

Как вдруг на волнах пеликан появился.

Он клюв растопырил, и к Ёржику ловко

рванул. Ну, а как же, сказалась сноровка.

В том смысле, что он ежедневно рыбачит,

и полагается не на удачу,

а на искусство хватать из воды

самые разные виды еды.

И Ёржик попался. Из тьмы океана

переместился в мешок пеликана.

Что дальше случится? Известен ответ.

Съедят ли его? Нам известно, что нет.

Но может быть то, что нам в целом известно,

семье пеликана не интересно?

Мы тоже в сомненьях: съедят или нет?

Но в пятой главе мы отыщем ответ.

Глава пятая. Баобаб

Всё дальше от дома, в мешке пеликана,

летел бедный Ёржик в чужие края.

Когда же наступит конец океана?

Когда замаячит земля?

Зевнул пеликан.

Клюв огромный раскрылся.

И Ёржик в мгновение переместился.

Из центра мешка на краю очутился.

Руками, вцепившись за клюв, умудрился,

наружу из пасти взглянуть.

Кричит, вдохновлённый:

— Бада! Бада будь!

А значит, что Ёржик спасенье увидел!

Внизу небольшой островок.

Захлопнулся клюв. Ёржик это предвидел —

скатился обратно в мешок.

— Бада, бабираться! — шепнул он не смело. —

Бора бубегать баутёк.

Но как убегать, когда ты в западне?

Но как убегать, когда страшно вдвойне!

От мыслей, что ты высоко над землей?

От мыслей, что станешь кому-то едой.

Задумался, Ёржик, пока что живой.

И начал капаться в себе.

Пошарил в карманах. Находок негусто:

ледышка, пылинка, укроп,

какая-то буква, цветная капуста,

и, кстати, лимонный сироп.

Вот это находка! И Ёржик немедля

налил жижу прямо в мешок.

А пеликан задрожал, покривился.

Кислющий пронзил его шок.

И белая птица, болтая крылами,

кренясь, заложила вираж.

Пошла на сниженье в опасном круженье.

Задела крылами на пляже каменья,

перевернулась, и в торможенье

спиной протаранила пляж.

Немного точнее: спиной тормозила!

Да прямо спиною по гальке скользила.

Потом головою она угодила

в большой-пребольшой баобаб.

На том баобабе семья пеликана

добытчика-папу давно ожидала.

Настолько давно, что уже задремала.

И пеликановый храп

звучал очень жутко, как песня енота,

точнее сказать, словно рёв бегемота.

Невнятное, грозное, громкое что-то.

А с храпом весь остров гудел.

И потому, когда смачно столкнулись

лоб пеликана и баобаб,

спящие в гнездышке, лишь встрепенулись.

Веки открылись и снова сомкнулись,

у птиц, что от треска едва шевельнулись.

Другими словами — в гнезде не проснулись.

— Бажится, бя болетел!

«Кажется, я долетел», —

ёржик шептал, выбираясь наружу.

Тихо стонал пеликан.

Волны кидались, как тигры, на сушу.

Так им велел океан.

Ёржик боялся, что птица очнётся.

Вскочит, расправиться и встрепенется.

Если так будет, такое начнётся!

Лучше уж нам и не знать.

Нет, пеликан недвижимо лежал,

только тихонько-тихонько стонал.

«Жалко его», — про себя думал ёржик.

— Бон бы божрал беня, — шепотом вслух.

Съел бы конечно, и даже не думал,

кто ты и где ты живешь, добрый друг.

Но если честно, мешок пеликана

Ёржика вырвал из лап океана.

Если б не он, то, пожалуй, на дне,

он бы лежал и кормил осьминога.

Да, он сейчас на далёкой земле.

Но он живой — это больше чем много.

Видит, у птицы огромная шишка

выросла на голове.

Как хорошо, что в карманчик ледышку

он положил в январе.

Вынул её, приложил пеликану

прямо на шишку. А после сорвал,

с древа свисающий хвостик лианы.

Шишку с ледышкой связал.

Белая птица на пляже лежала.

Белая птица тихонько дышала.

Ёржик на птицу, прощаясь, взглянул

и улизнул.

Алел ли закат над волнами? Не важно.

Известно, лишь то, что когда наш герой,

присел на горбатую ветку на пляже,

пейзаж стал примерно такой:

На черное небо, где месяц кривился,

прилипли веснушками тысячи звезд.

Чужой океан полосой серебрился.

А ёржик сидел, грыз листву и дивился:

— Ба бой, бя баробочку брёс…

Смотрел в горизонт, и хотел очутиться

в том доме, у тихой реки.

В том доме, где множество стен и окошек,

а в каждом окне занавески в горошек.

А ёржик для маленьких пташек и кошек

читает смешные стихи.

В том месте, где плещет цветочное море,

и воздух пропитан пыльцой.

Ах, как бы вернуться, ах, как бы вернуться…

Но что-то стряслось с тишиной!

Не с той, по которой скучает, наш Ёржик,

а с той, что на пляже была.

Прислушался. Точно. Да это, похоже,

чужие звучат голоса.

Язык неизвестный. Отрывистый. Точный.

Как будто бы четко стучат молотком.

Как будто бы резко, наотмашь и сочно

вращают и бьют кулаком.

И вдруг перед Ёржиком вырос немытый…

Бах-бах!

Ёржик наземь упал.

Над ним тут же вырос с огромною битой,

еще один точно такой же немытый.

И этот немытый чего-то сказал.

Они засмеялись, а после схватили

упавшего Ёржика и унесли.

А на небе месяц и звезды светили.

И двое беднягу куда-то тащили.

И в джунгли всё глубже, и глубже входили.

Всё стихло.

Сокрылись они.

Глава шестая. Подземелье

Прошло, вероятно, минут девяносто.

И Ёржик уж начал в себя приходить.

А нужно сказать это было непросто.

Попробуйте встать, если вас перед этим

дубинкой тяжелой пытались прибить.

Он глазки открыл, пред глазами кружилось,

всё то, что в подземной тюрьме находилось.

Чуть позже кружение остановилось,

и Ёржик увидел четыре стены.

Четыре стены землянистого цвета.

В одной из них дверь. Вот и хватит на этом.

Ещё была лампочка синего света,

что освещал кое-как.

Привыкли глаза к полутьме подземелья.

Вдруг Ёржик увидел у стенки движенье.

Там кто-то стоял, в этом нет и сомненья.

Но кто это? Друг или враг?

— Ты кто? — донеслось от того кто у стенки,

стоял и чесал золотые коленки.

— Ба бы? — бормотал тихо ёржик в ответ.

— Чего ты сказал? Таких слов я не знаю.

— Ба бо боворишь? Ба бы бо, бы бабая? —

опять на своём говорил он тихонько.

— Совсем не понятно. Да кто ты такой? —

сказал громко кто-то. И в Ёржика бросил.

И в Ёржика бросил цветок золотой.

— Возьми золотинку и скушай. Тогда то,

ты станешь болтать запредельно понятно.

И ёржик с опаской глядит на цветочек.

Боится поднять, но немножечко хочет.

— Бери, не стесняйся. Она не опасна.

Пожуй, и начнешь говорить распрекрасно

на самом понятном везде языке.

Вот ёржик сжимает цветочек в руке.

Подносит ко рту и легонько кусает.

И впрямь не опасно. Он смело глотает

кусочек цветочка. По вкусу приятно.

До боли похоже… На что? Непонятно.

Вот вся золотинка исчезла во рту.

Язык провернулся, о зубы споткнулся,

свернулся калачиком и развернулся.

— Какой изумительно вкусный цветок —

так Ёржик промолвил. И сам удивился.

Настолько понятно он вслух изъяснился.

Как здорово если слова выпадают,

и форму известную всем принимают.

И все безусловно тебя понимают.

А то ведь бывает, что только гадают,

когда предложения сильно хромают,

чем всех раздражают.

— Так кто ты такой? — вопрошал кто-то снова.

— Я — Ёржик. Живу в городке у реки.

Пытаюсь добраться обратно до дома.

До дома, где часто писал я стихи.

Стишочки простые. Смешные. Не злые.

Я эти стихи постоянно читал,

то кошкам, то птичкам. Однажды лисичке,

ну той, что гуляла в цветочных полях, —

он вдруг замолчал, и серьезно продолжил. —

Я тоже любил прогуляться в цветах.

Но только однажды, коробочку Божью,

что ошивалась в цветочных морях,

заметил я ночью, и сетью пытался

её изловить. Даже маскировался…

— Постой, так ты также? Ну, то есть, я тоже

растила в полях небольшие цветы.

А после на поле коробочка Божья,

лишала меня и друзей красоты.

Почти что за месяц все-все золотинки

исчезли бесследно с чудесных полей.

И наш городишка стал тусклым и серым.

Исчезли из города счастье и вера.

Ушла красота из каляпкинских дней.

— Так ты же Каляпка? А я про вас знаю!

Вы те, кто растит золотые цветы! —

довольным стал Ёржик.

— Растили, но нынче, —

Каляпка шагнула на свет с темноты, —

растить перестали. Мы долго боролись!

Исправно сажали ростки на поля.

Но их еженощно опять воровали.

Каляпки сдавались, но только не я.

Я стала бороться, я стала сражаться,

я ночью пускалась на поиски вора.

Я просто устала дрожать и бояться.

А вор появился достаточно скоро.

Лишь только я спряталась в кустик малины,

Коробочка с неба сползла.

Она золотинки срывала, а я же,

тихонечко к ней подползла.

Вскарабкалась тихо на красную спинку,

схватилась, и молча, лежу.

Воришка последнюю взял золотинку.

Мотор заревел: «Жу-дра-жу».

Мы долго летели. И ближе к рассвету,

вдали показалась земля.

Мы к ней подлетели. Коробочка села.

На гальку скользнула и я.

За камень нырнула, и жду. Что же дальше?

Из джунглей выходит один.

Немытый, растрепанный маленький мальчик.

Он, кстати, тебя приводил.

И божья коробка ему протянула

все-все золотые цветы.

А он ей отдал мармелад и конфетки.

Коробка взлетела…

— А ты? —

спросил растревоженный ёржик Каляпку.

— На пляже за камнем сидела.

Да на грязнулю глядела.

Он золотинки собрал и ушёл.

Да! Прямо в джунгли тот мальчик зашёл.

Я-то за ним. Вроде как осторожно.

Иду, не шумлю, а на сердце тревожно.

Дальше не помню. Очнулась я тут.

Шишка большая торчала на лбу.

Ну, а затем, притащили тебя.

Значит, ты тоже попался, как я.

В дверь постучали, прервали общенье.

Голос за дверью: «Для вас угощенья»! Д

верь отворилась. Шарахнулась даже.

— Вот две тарелки комочковой каши, —

мальчик сказал. Во весь рот, улыбаясь.

Ёржик, улыбку мальчишки, пугаясь,

к стенке прижался. А чёрные зубки

мальчик не прятал за красные губки.

Он улыбался, да прям на показ.

— Кушайте. Выбрал комочки для вас, —

мальчик не мытый сказал, и ушёл.

— Ой, что-то стало мне не хорошо, —

Ёржик шепнул, и присел возле каши, —

что-то и кушать не хочется даже.

Что у него приключилось с зубами?

Каляпка сказала. — Откуда я знаю?

Знаю одно, это жуткое место.

Что здесь твориться?

— Не интересно, —

испуганный Ёржик сказал и продолжил. —

Страшно ужасное место, похоже.

Надо быстрее отсюда бежать!

— Как ты сбежишь?

— Надо план сочинять!