Оглавление

ДЕРЕВЕНЬКА МОЯ

Оставить след

Год 1920

***

Агафья осталась с тремя детьми одна. Могла бы выйти замуж: находился человек, но не решилась. Боялась за детей: вдруг обидит — не родные ведь. А дети уже все понимали, настороженно смотрели на приходившего каждый вечер дядю Степана и очень обрадовались, когда однажды мать с грустью в глазах оглядела свою детвору и попросила его не приходить больше. Все трое по мере своих сил старались помогать матери в любых делах. Не оставлял Агафью и старший брат Никодим.

Много зим и вёсен прошло с тех пор. Вот уже и двух дочерей выдала замуж, зятья достались трудолюбивые. Особенно радовало мать то, что они очень любили ее дочерей, жалели, оберегали от лишних житейских неурядиц. Все жили отдельно от матери, каждая семья имела свое подворье, достаток. Как и положено: пошли внуки — радость бабушке. Агафья жила с младшим Данилой, он семьей пока не обзавелся. И если дочери пошли по мужу — смуглые лицом, волосы черные, как смоль, то Данила был копия самой Агафьи –голубоглазый, светловолосый кудряшка.

Трудная доля выпала Агафье: на старости лет ей достались четверо малолетних внуков, дети младшей дочери Ульяны. Самому младшему Федюне — семь недель, Ване — семь лет, Фросе — четыре года, Дашутке — два годика.

До самой смерти не забудет Агафья 18 февраля 1920 года. В этот морозный ясный день она в одночасье лишилась дочери Ульяны и зятя Иосифа, которого любила, как родного сына. Трудились они с дочерью день и ночь, потому имели справное хозяйство. Очень любили детей, а они нарождались в любви и согласии, как грибочки, один за другим. Иосиф всю тяжесть по хозяйству взвалил на свои плечи. После рождения Феденьки Ульяна долго не могла поправить здоровье, Иосиф старался быть всегда рядом.

А время было неспокойное. Совсем замучили крестьянство: насильственно заставляли работать в госхозах на положении наемных рабочих. По первому требованию властей они обязаны были бросать свое хозяйство и везти дрова в город и на железнодорожную станцию, расчищать снег, перевозить солдат и чиновников, выполнять прочие повинности по распоряжению местных властей. Не этого ожидали крестьяне от новой власти, чувствовали себя униженными. Свое хозяйство уходило в запустение. Крестьяне сначала возмущались, а потом организованно восставали против такого бесправия.

***

16 февраля 1920 года деревенским мужикам вновь было приказано отвезти дрова на железнодорожную станцию. А это ни много ни мало — пятнадцать километров туда и столько же обратно, да груженые сани. Пока вернется обратно, вновь ничего не сделаешь в своем хозяйстве. Мужиков прорвало: «А кто наших детишек согреет?», «А кто нас кормить будет, если для своего хозяйства времени не остается?», «Мы и без города проживем!», «Нам кататься в поездах некогда!», «Пусть горожане приезжают к нам и трудятся вместе с нами».

Местная власть приказывала прекратить забастовку и незамедлительно приступить к выполнению приказа из уезда.

— Холоп! Прислужник! Тебе бы только выслужиться перед уездным начальством, а на нас наплевать, — негодование мужиков выходило за пределы разговора, пусть даже слишком возбужденного.

— Или сейчас же загружаетесь и везете дрова, или… — Максим Давыдович не успел договорить: толстый ком снега залепил ему рот. В толпе засмеялись. Волостной глава побагровел, очистил рот и лицо от снега, посмотрел на своих обоих помощников, стоявших на полшага сзади него и тоже улыбающихся, одарил их таким взглядом, что те сразу стали меньше ростом, потом бросил свой свирепеющий взгляд на мужиков. — … или вам же хуже будет, — медленно закончил он прерванную фразу.

— И этот сивый мерин еще угрожать нам будет! — вырвалось из толпы. — Давайте-ка его поучим, как говорить с трудовым народом, — пятеро мужиков двинулись на крыльцо Совета. Началась драка. Была пущена кровь с обеих сторон, но до зверского избиения дело не дошло. Пусть говорят, что темное мужичье, неграмотное, но оно не было жестоким, всегда помнило: лежачего не бьют.

— Ну, помяли маленько, проучили, очухаются и согреются в Совете, там у них всегда тепло, — мужики расходились по своим дворам.

А на третий день в село прибыл отряд чоновцев (ЧОН — части особого назначения — были созданы для охраны порядка, для ликвидации саботажа). Собрали всех мужиков, стали выявлять организаторов забастовки. Иосиф от имени мужиков высказал несогласие нынешним положением крестьянства. Высказал спокойно. Он и не заметил, как приехавший, видимо, главный в отряде, молча бросил взгляд на главу волости, а тот, также молча, кивнул головой.

— Так ты против Советской власти? — взревел этот же главный, и Иосиф, не ожидая такого сильного удара, покатился с крыльца. Птицей из толпы вылетела Ульяна и неожиданно для всех схватила кнут, лежавший здесь же у крыльца, и замахнулась на этого сытого приезжего. Но опустить не успела: прогремел выстрел. Ульяна пошатнулась, сделала три коротких шага назад и упала на руки поднявшегося с земли Иосифа.

Толпа взревела, началась потасовка. Прогремело еще несколько выстрелов. Хладнокровный расстрел, пять трупов лежало на снегу: четыре мужчины и одна женщина. Молодое, красивое, смуглое лицо быстро бледнело, снег окрашивался в ярко-красный цвет, ветер шевелил волосы, выбившиеся из-под платка.

Стало тихо, замерли обе стороны.

— Другим неповадно будет, — спокойно проговорил старший, вложил оружие в кобуру, повернулся и пошел в здание Совета.

В толпе заплакали женщины, закричали мужчины, но уже без вызова, даже со страхом. Так и закончилось буйство сельских мужиков. Они вновь оказались на коленях: уважай новую власть.

***

Данила большую долю вины в смерти сестры и зятя чувствовал за собой.

— Это я виноват, мама, что не смог убедить Иосифа потерпеть еще немного эту «временную тяжелую политику государства», — уж который вечер подряд твердил Данила. — Еще не закончена война, кругом разруха, голод. Неужели так трудно было понять?

Данила был комсомольским вожаком, ездил по всей волости, вел разъяснительную работу среди крестьян о тяжелом положении в стране, о необходимости объединения хозяйств, о коллективном труде, о том, как голодают в городе. С ним соглашались и не соглашались. Говорили, что им тоже трудно приходится, гнут спину с утра до ночи, а хлеба вволю не едят. Опять же, в городе купить что-то для семьи можно только за хлеб.

То, что так может закончиться бунт в родном селе, для Данилы было полной неожиданностью. Всю неделю он был в разъезде по соседним деревням. В тот злополучный день приехал домой уже после случившегося.

Было потом расследование, доходили слухи до села, что строго наказан открывший стрельбу. Но Данила знал, что это не так: «наказанный» также работает в уезде, ездит по деревням. Но в это село не заглядывал после случившегося ни разу.

Чтобы оградить от возможных дальнейших неприятностей своих племянников-сирот, Данила смог всем четверым дать свою фамилию.

Он был умный, рассудительный от роду, грамотный по образованности своей — закончил церковно-приходскую школу, затем, дважды в неделю посещал в уезде школу, организованную специально для комсомольского актива. Личность его была хорошо известна не только во всей волости, но и в уезде, где пользовался уважением. По бесплатному распределению газет среди населения он был в числе первых. Данила не замыкался в своем чтении, просвещал деревенскую молодежь, разъезжая по всей волости. Был активным строителем новой жизни, свято верил в наступление лучших времен для трудового народа.

Данила все свое свободное время, а у комсомольского вожака его было не так уж много, посвящал своим малолетним племянникам. Старшего Ваню сразу же стал заставлять осваивать грамоту: учил с ним буквы, складывал слоги. У племянника особого тяготения к грамоте не было, но он был большой ловкач: запросто мог расплакаться от внезапно возникшей боли в какой-нибудь части тела, дабы дядя сжалился над ним. Но часто спасением было вмешательство бабушки.

— Ладно, не забивай голову, видишь, какой он худенький, — бывало, начинает защищать внука Агафья.

— Мама, мозгам не надо большого тела. Их надо развивать. Жизнь новая настает. Неужели вы все не видите? Не все время будет так трудно. Очень скоро все вздохнут легонько, — уверенно говорил Данила.

— Дай-то Бог, — уступала мать сыну.

— Ладно, иди, показывай свои фокусы друзьям, — дядя отсылал мальчишку на улицу, освобождая от дальнейших занятий.

— Я вот Феденьку скоро буду учить, — улыбался Данила, подходя к самому младшему племяннику.

Ему уже исполнилось пять месяцев. Он хорошо сидел, узнавал своих и приветствовал улыбкой. Рос крепеньким мальчиком, окруженным всеобщей любовью, заботой, вниманием. Но больше всех с ним приходилось быть все же Ване.

— Бабушка и дядя Данила хитренькие, — часто плакался одногодкам паренёк. — Как будто я уже совсем большой, нянькайся с этим «пискуном». А если уж и большой, так лучше бы работал вместо них, пусть сами за ним смотрят.

Друзья относились с сочувствием, но ничем помочь не могли, у многих была такая же участь. Поэтому, получая от дяди Данилы отпуск на улицу, мальчишка в одно мгновенье оказывался за дверью. Данила брал на руки самого младшенького, подносил к оконцу и начинал с ним разговаривать. Агафья в те минуты отдыхала от работы, но голова была занята тревожными мыслями. Неспокойное наступало время. Ходили слухи по селу, что скоро заберут все хозяйство из дворов, объединят, заставят жить в общих, вновь настроенных бараках.

— А куда же дома? — сокрушалась старая женщина. — Куда нас, стариков? Ну, я еще кое-что могу, а куда денут совсем слабых?

***

Жизнь не стоит на месте, дни обрываются и улетают, как листья с деревьев. Только, сколько раз наступит завтра прежде, чем появится новый лист на дереве?! Поэтому не следует склонять голову перед трудностями, надо смотреть в завтрашний день с надеждой и своими руками приближать лучшее время.

Крестьянин всегда думает о завтрашнем дне, потому в эту весну, несмотря на трудности с семенами, каждый засеял свой участок вовремя, пусть пришлось кому-то «затянуть поясом свой живот» до нового урожая. А там и не заметишь, как придет пора убирать. А пока — все зрело и набирало сил днем под ярким солнцем, отдыхало от зноя ночью под шатром звездного неба.

Не хлебом единым жив человек: в селе завершалось строительство новой деревянной начальной школы, а в соседнем селе строилась семилетняя. Для работы в начальной школе приехала молодая учительница. Она была невысокого роста. Что бросалось сразу в глаза, так это длинная толстая коса, лежащая неподвижно на спине.

— Ну и косища! Как такую отрастила?! — то ли с восхищением, то ли с завистью говорили друг другу селяне.

А Прасковья Федоровна сразу с головой окунулась в работу по подготовке школы к учебному году. Подружилась с местными девчатами, в свободное вечернее время организовала коллективные читки, на которые приходило все больше молодежи. Были, конечно, недовольные, привыкшие только развлекаться в вечернее время, но им не давали развернуться.

Данила не мог не обратить внимания на эту серьезную милую девушку как комсомольский вожак и как просто молодой деревенский парень. И не только он «положил глаз» на молодую учительницу. Она же со всеми держалась ровно, с достоинством: выше других себя не поднимала, но и ниже опускать никому не позволяла. Вот это в ней Даниле нравилось больше всего.

***

С вечера, казалось, мрачное небо готовило непогоду на завтрашний день. Но рано утром проснулась спящая красавица, открыла глаза и своим лучистым взглядом помогла пробраться солнечным лучам сквозь нависшие над землей тучи. Все мрачное скрылось, уступая место погожему дню. Солнце было еще невысоко, его лучи скользили по верхушкам деревьев, а на земле лежала седая роса. Красавица вышла на улицу с ведром за водой: надо освежить классную комнату — через три дня начинались занятия.

У Прасковьи Федоровны была помощница — тетка Марьяна, грузная добродушная женщина, направленная местной властью уборщицей в школу. У нее было шесть детей, работой в хозяйстве больше занимался муж Антип: у Марьяны было слабое здоровье. Чтобы как-то помочь содержать семью, ее и направили в новую школу. Но Прасковья Федоровна, видя, как тетка Марьяна тяжело дышит при малейшей физической нагрузке, старалась помочь женщине во всех делах.

Вот и в это утро, еще до прихода тетки Марьяны решила заняться уборкой. Только спустилась под горку, как увидела идущего навстречу Данилу. Она давно заприметила этого парня, изредка бросала на него взгляды и очень боялась: а вдруг он это заметит, а еще страшнее будет, если они вдруг встретятся взглядами. Не хотелось ей первой открыть свою симпатию. Она была такая маленькая рядом с ним.

— Прасковья Федоровна, давайте я вам помогу, — остановился Данила, поравнявшись с девушкой и протянув руку к ведру.

— Спасибо, Данила Георгиевич, но мне совсем нетрудно это сделать самой, — проговорила смущенная Прасковья, опустила голову и тут же поняла, что выдала себя с головой. Но Данила ведь был вожак молодежи смелый, находчивый.

— Вам нетрудно, а мне так и совсем легко, — улыбнулся он.

Взял осторожно ведро из рук девушки, и они вместе направились к кринице. Сначала шли молча, тема разговора не приходила в голову.

— От нас требуется еще какая-нибудь помощь? — Данила первым нарушил молчание. — Мы — это ребята и девчата из комсомольской ячейки, а также сельская молодежь. Все они уже достаточно и с удовольствием потрудились на строительстве школы.

— Я так благодарна всем ребятам и вам лично за ваше внимание к школе, — Прасковья Федоровна шла рядом, молча ругая себя за плохую привычку краснеть и потому опускать голову. — Остались совсем незначительные дела, мы с тетей Марьяной справимся сами.

Данила знал, какая помощница из тетки Марьяны, понимал, что почти вся нагрузка и по уборке лежит на плечах этой девушки, и радовался, что она не чурается никакой работы.

«Хорошая хозяйка будет в доме», — промелькнула мысль у Данилы.

Он улыбнулся и посмотрел на девушку. Она почувствовала его взгляд и еще больше покраснела.

— Ну, что ж, раз в школе для нас дел нет, предлагаю благоустройство территории вокруг школы, — на полном серьезе сказал Данила. — Давайте сегодня же или завтра заглянем в наш лес, посмотрим молодую поросль и подберем что-то для школьного двора. Потом посадим деревца и разметим клумбы для цветов. Пусть это место будет самым прекрасным в нашем селе.

Много хорошего о Даниле слышала Прасковья Федоровна от своей новой подруги Нюры, а сейчас сама убедилась: «Хороший человек Данила, старается сделать приятное для всех, далеко вперед смотрит». Но тут же со страхом пронеслось в голове: «Одной идти с парнем в лес?» Данила сразу понял состояние собеседницы, как только посмотрел на неё.

— Можете пригласить с собой Нюру, она хорошо знает лес, и, как мне показалось, вы с ней подружились, — поспешил исправиться Данила.

— Да, Нюра помогает мне во всем. Только давайте завтра решим вопрос с посадкой молодых деревьев, а сегодня мы с тетей Марьяной наведем чистоту в школе.

— Будем считать и этот вопрос решённым. Я приглашу пару ребят, чтобы сразу принести отобранные деревца, — закончил разговор Данила, поставил ведро с водой у дверей школы и направился по своим делам.

***

Прасковья Федоровна любила порядок во всем. Это можно было понять сразу, как окажешься в ее комнатушке, которая находилась здесь же, в школе, через стену от классной комнаты. Она сама согласилась жить в школе, не хотелось обременять кого бы то ни было заботой о себе. Она все умела делать. Люди в селе ей нравились своим добродушием, откровенностью, доброжелательностью, почтением. Вот уже целую неделю она одна находилась в школе ночью, страх не посетил ее пока ни разу. Она знала, что работать придется в две смены: ребятишек набралось в 1-й класс столько, что в одну не вместить. Но и это ее не пугало, тем более обещали прислать подмогу.

Прасковья Федоровна сидела за новым самодельным столом, считала чистые листочки и думала: «Как же эту малость поделить, чтобы никого не обидеть? На какие части делить? Что придумать? Чем писать? На чем?»

— Паша, быстрей собирайся, ребята ждут за околицей, — прервала грустные мысли молодой учительницы Нюра, неожиданно появившаяся в дверях комнаты. Нюре было позволено самой Прасковьей Федоровной называть ее просто Пашей, но только, когда они были наедине. Так было ближе и теплее…

А подружились они сразу, как только молодая учительница приехала в село. Данила вместе с главой совета собрал комсомольцев и молодежь, решался один вопрос: кто может поселить Прасковью Федоровну у себя, хотя бы на время, а там разберемся. Не успели подумать, как Нюра твердо сказала: «Моя мама не будет против». Отца у Нюры не было, он погиб на войне в 1916 году.

С первых дней девушки прониклись симпатией друг к другу. Мать Нюры была довольна новой подругой дочери и очень тужила, когда учительница перебралась в свое жилье. Но Нюра ежедневно встречалась с подругой, строго следила за ее питанием. И никогда не позволила себе оговориться на людях, всегда с уважением называла учительницу: «Прасковья Федоровна».

Прасковья Федоровна от неожиданного громкого голоса Нюры вздрогнула, но быстренько пришла в себя, так же быстро встала с табуретки, отложила в сторону чистые листочки и с подругой поспешила к ребятам за околицу.

Лес был совсем близко, как говорится, рукой подать. На краю леса в хороводе кружили белоствольные березки. На них показались первые пряди желтых листьев — осень начинала своё шествие. Пока она ступала осторожными робкими шагами. Но очень скоро заработает со всей удалью своей кистью, а ветер разнесет ее художество по округе, и покроется земля-матушка разноцветным ковром, который сначала украсит ее, а затем будет согревать всю студеную зиму.

Белоствольные подружки вызвали улыбку на лице Прасковьи Федоровны, она сразу же представила весеннюю картину: она с учениками на фоне оживающих после зимнего сна этих красавиц. «Обязательно приведу сюда детишек на экскурсию», — решила учительница и перевела взгляд на молодые деревца.

Жаль их было тревожить, но они только «мешались под ногами» у этих красавиц. Было решено выкопать 15 березок, тех малюток, которые совсем близко примкнули к своим старшим сестрицам и не могли развиваться нормально.

Немного углубились в лес и увидели чудную картину: в небольшом уединении стояла рябина. Ягоды ее еще не налились ярко-красным цветом, но уже хорошо различались оранжевым оттенком на зеленом фоне. По южной стороне от рябины, совсем рядом, протянув к ней свои тонкие, нежные ветки-ручонки, росли четыре рябинки-малютки. Именно, с одной стороны — как будто рябина-мать охраняла их от невзгод.

Прасковья Федоровна давно мечтала о рябине под окном, но не решилась в этом месте взяться за лопату. Остальных тоже остановила:

— Не тревожьте эту дружную семейку. Пусть подрастают, может, и не будут мешать друг другу, какая еще зима будет. Посадим пока березки, огородим их от животных.

«Добрая и сердечная», — с нежностью подумал Данила о девушке.

Сделали все так, как просила Прасковья Федоровна, даже успели разметить цветник, но копать не стали, не хотелось, чтобы на первый школьный день были черные пятна, пусть пока желто-зеленый ковер окружает школу.

***

Школа была готова принять в свои стены восемьдесят ребятишек. В первую смену будут заниматься самые маленькие — восьмилетние, девятилетние девчонки и мальчишки, во вторую — ребята-переростки, не умеющие читать, писать. Данила был приглашен в школу как почетный гость. Пришел он заранее, но всё же оказался не первым. Стояли родители и много детворы с полотняными сумками через плечо.

Начался первый учебный день с открытия новой школы, и, как полагается, первое слово взял глава волости Максим Давыдович. После февральских событий он удержался на своем месте. Голос его стал мягче, точнее сказать, звучал вкрадчивее, но напускная улыбка не могла скрыть холодный, колкий взгляд. А глаза — зеркало души. Потому и закрепилось за ним в селе с того трагического дня: «Макся — черная душонка». Он, конечно же, об этом знал. Начал свою речь, посмотрел на присутствующих взрослых и стал повторяться в словах, словом, заикаться. И совсем растерялся, когда в толпе заговорили громко и засмеялись. Но он хорошо знал своих селян, был хитер и, когда важнее было выбрать меньшее зло для себя, не раздумывая, делал это, пряча все остальное глубже.

— А сейчас слово представителю от уездного комсомола Даниле Георгиевичу Войтенок, — Максим Давыдович проговорил с улыбкой, уверенный в одобрении селянами его действий.

Данила не сразу сообразил, услышав знакомую фамилию, он любовался молодой учительницей, думая о том, как ей трудно придется, ведь уже вряд ли приедет помощь в этом году, на которую она так надеется.

— Пожалуйста, просим Вас, Данила Георгиевич, — Прасковья Федоровна, обращаясь к Даниле, засмущалась, покраснела, что не ускользнуло от взрослых.

— Дорогие ребята, сегодня для вас открываются не только двери этой новой, пусть пока небольшой деревянной школы. Но с сегодняшнего дня для вас открывается дверь в новую жизнь, строителями которой вы будете. И от того, как с первых школьных дней вы начнете овладевать знаниями, от вашего старания, прилежания, зависит скорейшее наступление того светлого будущего, о котором всегда мечтали ваши деды, мечтают стоящие сейчас перед вами отцы и матери. Вы все теперь — одна школьная семья, будьте дружны, помогайте друг другу во всем.

Данила не любил пространных речей, тем более в данный момент понимал, какая перед ним публика. Свои слова он сказал в большей степени для взрослых, от них многое зависело в школьной жизни детворы. Видимо, взрослые поняли это и слушали Данилу с вниманием.

Закончил он, обращаясь к ребятам:

— Слушайтесь учительницу, помогайте ей, берегите ее. Вас много, а она — одна, — Данила улыбнулся.

После торжественной части старших детей отпустили домой, а малыши несмело перешли школьный порог. Прасковья Федоровна замыкала это шествие.

В полдень Данила вновь пришел в школу, чтобы узнать, как прошел первый день учебы, какие трудности особенно мешают в работе. Говоря о трудностях, он лукавил даже перед самим собой, его просто тянуло в школу, чтобы еще раз увидеть Прасковью Федоровну — с недавнего времени, он только о ней и думал.

— Единственная трудность, мешающая нам нормально работать, — это нехватка бумаги и карандашей, — сообщила учительница, обрадованная появлением Данилы.

— А можно ли бумагу заменить дощечками, карандаши — угольками? — спросил Данила.

Прасковья Федоровна вначале не поняла. Данила продолжил:

— Дощечки побелим белой глиной с молоком, так и моя мама делает, чтобы к печке можно было прислониться и не измазаться побелкой. На них можно будет писать угольком. Потом осторожно стирать, а по необходимости — вновь белить. Или же чуть оттеним дощечки. На них хорошо будет виден мел.

Глаза Прасковьи Федоровны загорелись. Она уже радовалась за детишек: теперь каждый сможет писать.

Поздно вечером Данила, счастливый, вновь шел рядом с Прасковьей Федоровной: она разрешила проводить себя до школы. Ей давно этого хотелось, а еще она боялась Федота, который не сводил с нее наглых, пьяных глаз.

Федота, равно, как и его отца, в селе не любили. Прожили они в селе немало, но понять их толком так и не смогли. «Сами себе на уме», — говорили о них односельчане. С сельской молодежью Федот не находил ничего общего ни в словах, ни в делах. Отец его тоже был замкнутый, суровый мужик, и чем удивлял односельчан, так это дружбой с главой сельсовета. Жену свою, Олимпиаду, и трех дочерей заставлял работать с утра до ночи, не слышали они от него ласкового слова. Держал при хозяйстве помощницу Настю, моложавую бабенку, с ней был ласков. Поговаривали в селе, что Настя-то и была теперь ему женой. Попытались как-то дочери отстоять свою мать, прогнать со двора помощницу, но им же и досталось от отца, а матери — и того больше. Селяне жалели эту женскую половину и пуще не любили мужскую.

А для Данилы с этого вечера наступили самые счастливые времена его жизни: каждый вечер, опьяненный своей любовью, он возвращался домой после прогулки с Прасковьей Федоровной. Бывая в другом селе или в уезде по комсомольской работе, Данила уже не оставался на ночлег, спешил навстречу со своим счастьем, своей радостью, хотя бы на пять минут.

***

Подходил к концу сентябрь. Серые тучи все чаще затягивали небо, сеял холодный дождь. Несколько раз в день он принимался моросить, проплывет туча и выльет все свои запасы на землю без остатка. Пройдет немного времени, и новая туча принимается источать холодные водяные струи. Повсюду гулял сердитый ветер, свистел в голых сучьях деревьев. Осень 1920 года удлиняла свой путь.

Неожиданно Данилу вызвали в уезд. Там его ожидало ошеломляющее известие: его, простого сельского парня, направляли делегатом на III съезд комсомола. До села он домчался быстрее ветра, правда, чуть не загнал своего Рысака, за что получил от матери.

— Куда ты собрался в такую даль? — прослезилась Агафья. — А как я останусь одна с внуками, ты обо мне подумал? — мать говорила с обидой в голосе. А Данила не мог понять, почему не радуется мама за него, за себя, наконец, что родила, вырастила сына…

— Мама, мне оказана огромная честь от всего нашего уезда. Может, подобного в жизни моей больше и не выпадет, а ты не рада за меня, — теперь обижался Данила. — Я же еду не насовсем. Марьяна тебе поможет, я с ней уже говорил об этом. Да и девчата ее после школы присмотрят за Феденькой и Дашуткой. Она, знаешь, как рада за меня, — Данила улыбнулся.

Марьяна даже прослезилась от радости, сказала:

— Поезжай, братец, за маму и племянников не волнуйся. Они никогда не были брошены, и теперь присмотрим.

— Да, я и сама еще при силе. И гордилась всегда я тобой, сынок. Ты у меня весь в отца умом пошел. Впервой ты так далеко едешь, мне страшно становится, неспокойно кругом.

Агафья вновь приложила кончики платка к глазам.

— Мама, твой сын нигде не пропадет. Уж сколько я от волков уходил, возвращаясь поздно из деревень! А тут кругом будут люди…

Данила не успел закончить. Все обернулись на радостный крик Фроси:

— Бабушка, посмотри, Федяня, своими ножками топает.

Из-за печки, медленно ступая босыми ноженками, выходил темноволосый человечек.

— Стой, стой, — спешно проговорила Агафья, схватив со стола нож. — Надо «путце» промеж ножек разрезать, чтобы смело сам ходил по земелюшке нашей родимой.

Она подошла, наклонилась перед внуком и сделала ножом крестик между ножек, как бы разрезая веревочку, спутавшую ножки.

— Вот это радость, подарочек к моему отъезду, — Данила подхватил своего любимца на руки и подбросил несколько раз почти до потолка.

Вечером он собрал парней и девчат и сообщил им новость. Они не слишком были удивлены сказанным, потому что были уверены, что их Данила самый лучший вожак во всем уезде и даже в губернии. Только глаза у Прасковьи Федоровны слегка затуманились, что сразу заметил Данила. Оставшись наедине, она всю дорогу до школы молчала, а потом вдруг расплакалась, до конца не осознавая своих слез. В этот вечер Данила осмелился ее поцеловать. Губы были чуть соленые от слез, но юноша сходил с ума от этого соленого привкуса. Он целовал эти губы, эти глаза, полные слез и просил дожидаться его возвращения без грусти.

— Мы больше с тобой никогда не расстанемся, Пашенька, — голос его дрожал от любви и нежности. — Вот приеду из Москвы, сразу и запишемся в Совете.

Девушка не могла вымолвить и слова. Сердце куда-то опустилось, отсчитывая свои поспешные удары, а губы никак не могли насытиться поцелуями. Расстались далеко за полночь, рано утром Даниле предстояла длинная дорога.

***

Трое суток добирался Данила до Москвы: в теплушке, на крыше вагона и даже пешком. Хмуро и сурово столица встретила сельского паренька. Ранним утром 2 октября 1920 года он вошел в Большой зал Коммунистического университета имени Я. М. Сверлова. Здесь уже было много молодежи, в основном — его ровесники, юноши и девушки 18—20 лет. Всего присутствовало на съезде 602 делегата, из них 327 посланцев комсомольских организаций — рабочие и крестьяне.

Многие делегаты были одеты в ветхую одежду, некоторые парни одеты даже в женские шерстяные кофты. О Даниле на этот счет позаботились в уезде: перед самым отъездом ему выдали комплект воинского обмундирования, чему он тогда обрадовался, а сейчас, глядя на своих ровесников, испытывал неловкость.

Повестка дня съезда была насыщенной. Делегатов ожидала радостная весть: на съезде выступит Владимир Ильич Ленин.

Ленин был встречен бурной овацией съезда. Данила сидел в третьем ряду, увидев Ленина, приподнялся, чтобы лучше его рассмотреть, а потом рассказать всем: какой он — самый главный человек страны. То же самое случилось со всеми, долго не смолкали аплодисменты, зал стоя рукоплескал любимому вождю.

Ленин говорил на простом, понятном языке. Данила слушал речь вождя ушами, ртом, глазами — всем телом, стараясь не пропустить ни одного жеста, не говоря уже о словах. Он впитывал в себя все, не успевая, как следует осмыслить услышанное и удивлялся осведомленности Ленина: он знал обо всем, что происходило в разных уголках огромной страны. Много вождь говорил о крестьянстве, о том, что надо работать на общей земле и по общему плану.

«Вот и в нашем уезде давно об этом твердят», — прошептал Данила.

По душе пришлись слова Ленина о старой школе, о том, что не надо все старое рушить, а уметь выбрать полезное для новой жизни.

«Сколько уже упущено», — думал Данила вечерами после заседаний, перебирая в памяти слова В. И. Ленина. Он вспоминал погромы, уничтожение ценных картин, разрушение строений, памятников в своем краю, пусть даже принадлежавших ранее хозяевам. «Но чьими руками это было возведено?! Эти же руки будут потом разбирать и вновь строить. Неужели это неуемное, неразумное буйство заложено в русском народе изначально? — размышлял с горечью Данила. — Ломать — не строить, наверно, это придумал наш народ».

А вот слова вождя о крестьянстве Данила не мог осознать до конца. «И что ж это получается? Трудяга-крестьянин на своем отдельном участке земли присваивает себе лишний хлеб и превращается в эксплуататора? А кто решил, что этот хлеб лишний для крестьянина? А, может, Ленин прав: не следует горбиться крестьянину день и ночь на своем участке?» «Учиться, надо обязательно учиться — это главная цель молодежи», — вспоминал слова вождя Данила.

Незаметно подошла к концу работа съезда. Появилось много новых друзей, с которыми проводили вечера в спорах, в чтении газет, книг. Наступило 10 октября, в этот день III съезд РКСМ закончил свою работу.

***

Данила возвращался из Москвы с душой, переполненной радостью, которая заметно вырывалась наружу: глаза его горели, излучая при этом какие-то таинственные лучики, на губах часто появлялась улыбка. Глядя на него, казалось, что в вагоне, в который удалось забраться с большим трудом, он едет один, погруженный во что-то свое и очень важное. И, конечно же, он не мог видеть взгляды окружающих его молодых и пожилых попутчиков. Даниле хотелось доехать, долететь побыстрее, чтобы сказать ребятам, что он видел живого Ленина. Ему поверят сразу, он никогда никого не обманывал, даже шутя, даже во имя спасения. И первой, конечно, он скажет об этом своей любимой Прасковье, по которой истосковался. Может, поэтому он и не замечал особо пристального взгляда из противоположного угла вагона. На него, не отрываясь, смотрела чернобровая девушка, смотрела, как на чудо. Видно, понимала, что это чудо скоро растворится, потому взгляд выражал безысходную тоску.

Военная форма делала Данилу еще притягательней. Не обратить внимания на этого юношу было просто невозможно. О таких в народе говорят: «Богатырь земли русской». Это был высокий молодой человек, плотный, мускулистый; белое интеллигентное лицо, большие голубые глаза с густыми ресницами и светлые, кудрявые волосы, выбивавшиеся из-под козырька кожаной фуражки. Внешность Данилы полностью отражала его внутреннее содержание. С пересадками, остановками, он ехал уже четвертые сутки. До родного уезда добрался почти в десять часов вечера. Мог бы заночевать, но решил добираться домой.

«Разомнусь, а то засиделся, — думал Данила, выходя за город. — Обрадую своим неожиданным появлением Прасковью». Это и было главной причиной ночного похода Данилы домой.

Дорога была разбита, но Данила шел быстро, не соблюдая осторожности, потому часто сапоги попадали в лужи и грязь. «Обмою обувку при входе в село», — думал Данила, ускоряя шаг. Не заметил, как вошел в село, ноги сами несли его на пригорок, где стояла школа. Он собирался уже завернуть за угол и взойти на крыльцо, как услышал быстрые тяжелые шаги: кто-то, видимо, мужского пола, выходил из школы. Данила спрятался за угол, сердце защемило от ревности, от обиды. Стояла темная осенняя ночь — хоть глаз коли. Вышедший замешкался у крыльца, затем послышался всплеск. Человек приближался к Даниле. Запахло керосином. На угол, за которым стоял невидимый Данила, полился керосин, частично облитым оказался и он.

Данила остолбенел от ярости:

— Ты что же, зверюга, творишь?

Он бросился на это ночное «чудище», свалил на землю и тотчас узнал Федота. Сердце Данилы защемило, внутри все похолодело. Он бросил пьяного Федота на земле, а сам побежал внутрь здания.

— Паша, Пашенька, родная моя! Где ты? — дрожащим голосом позвал Данила свою любимую.

Стояла мертвая тишина. Данила обошел наощупь всю комнатку Прасковьи Федоровны: ее нигде не было. «Может, у Нюры снова поселилась?» — затеплилась надежда у юноши. Он вышел из здания, Федота уже не было на месте. Данила подошел к двум столбам, стоявшим недалеко от школы, и ударил в набат. Люди один за другим поспешили к школе. Увидев приближающихся с факелом в руках, Данила закричал:

— Не подходите с огнем к зданию школы! Принесите мне лампу!

Пришедшие по голосу узнали Данилу, хотя Данила и сам не узнавал своего голоса. Теперь, когда к нему подошла Нюра, он понял: случилось непоправимое. Он взял из чьих-то рук лампу, предупредил собравшихся, что школа облита керосином, а сам пошел в классную комнату. Скамейки в классе валялись на полу, учительский стол был сдвинут к окну. У доски лежала Прасковья Федоровна. Платье было на ней изодрано в клочья, коса растрепана, волосы отдельными прядями распластались по полу. Голова лежала в луже крови. Данила опустился на колени и замер. Подошли ребята. Данила ничего не слышал, потом поднялся, вышел из школы и пошел под горку. Ребята из ячейки пошли следом. Войдя в проулок, они поняли, куда держит путь их вожак. Подошли к дому, где жил Федот, постучали в окно, да так, что рамы затрещали.

— Кого там носит по ночам?! — послышался сонный голос отца Федота.

— Нам нужен Федот, — глухо проговорил Данила.

Короткое замешательство.

— А он еще не пришел с гулянки, — проговорил отец. — И что это он вам так спешно понадобился?

— Идем, Данила, ты же не станешь рушить весь дом из-за этого подлюги.

Друзья обняли Данилу и направились обратно к школе…

***

Осенний рассвет нетороплив. Но Данила не хотел вообще видеть зарождение нового дня, жизнь для него остановилась и не имела никакого смысла. В голове все перепуталось, внутри была одна пустота. Как жить дальше? Что делать? — он не находил ответа на казавшиеся ранее такими простыми и понятными вопросы…

Смертельная тоска поселилась в душе: хотелось разрядиться в безумном бешенстве или уничтожить себя. Только память о прошлом удерживала Данилу от этих безобразных действий.

Три дня подряд лил холодный осенний дождь. Жизнь в селе замерла: люди не выходили из своих домов, для ребятишек настали преждевременные каникулы. Данила все эти дни сидел у окна, иногда брал на руки Феденьку, молча прижимал к себе. Взгляд его был растерянным.

Не вышел он из дома и когда увозили приехавшие из уезда работники ЧК тело учительницы. Хотел помнить только живую, смущенную, с опущенными глазами и толстой косой. Последнюю картинку старался стереть из памяти, но это не удавалось, может, потому он и выглядел таким растерянным.

«Самое ужасное, — это то, что этот нечеловек сможет теперь жить, пусть даже в заключении», — думал Данила, вспоминая постановление и предписание председателя ВЧК Феликса Дзержинского от 15 января, 28 февраля 1920 года о полной отмене применения высшей меры наказания. Но тут Данила ошибся: Федота нашли в лесу через неделю, избитого и привязанного к дереву. Дотошного расследования не было, а в селе так и говорили: «Собаке — собачья смерть».

Агафья не противилась, когда в ноябре этого же 1920-го года Данила решил стать курсантом школы военного типа по направлению уездного комитета комсомола.

«Время лечит, — думала Агафья, обнимая сына. — Может, город быстрее вернет его к жизни».

Вновь Агафья осталась одна с четырьмя внуками. «Жизнь повторяется, — все чаще думала женщина. — Когда-то, кажется, не так уж и давно, осталась одна с тремя детьми. А теперь вот — с четырьмя внуками. Вырастила детей, Бог даст сил — выращу и внуков. Только бы не было больше потерь и утрат на моем веку. Не приведи, Господи, мне пережить еще раз подобное». Агафья отвела в сторону влажные глаза.

Год 1927

***

Вскоре после отъезда Данилы из села вновь заработала школа: учительствовать приехала молодая пара. Село продолжало жить своей жизнью. Каждый трудился на своем участке в поте лица, сельскохозяйственные коммуны товарищества по совместной обработке земли (ТОЗы) в селе не прошли.

Наступил 1927 год. Данила часто наведывался в родное село, но на день-два. За эти годы он возмужал, раздался в плечах. Работал в уезде в органах государственной безопасности. В селе закрепилась за ним одно прозвище — Чекист. Он так и не женился, Агафья уже и не надеялась, что дождется радостного момента, когда возьмет маленький тепленький комочек в свои руки. «Видно, мой Данила такой же однолюб, как и я», — оправдывала она Данилу и успокаивала себя.

Последний «комочек», который она держала на руках, за эти семь лет вырос, стал смышленым пареньком, горячо любил свою бабушку Агафью. Своего младшего внука старая Агафья любила больше всех. Может, оттого что он был самый младшенький, а, может, напоминал ей мужа Георгия, так рано ушедшего на тот свет.

За эти семь лет Агафья постарела, сильно сдало здоровье, но каждое утро, не уставая, просила Господа дать ей силы подрастить внуков. Даша стала копией Ульяны, Федюня — такой же смуглый, темноволосый, но лицом больше походил на мужа Агафьи. Фрося и Ваня подросли и были опорой для бабушки во всякой работе.

***

Агафье что-то этой весной нездоровилось. Она уже обращалась за помощью к местной лекарке Лукерье, выпила все ее снадобье, теперь решила сутки пить лишь святую водичку.

— Федюня, внучек, сходи к батюшке за водичкой святой. Что-то мне не можется, — Агафья протянула мальчику небольшую глиняную бутылку. Мальчишка проворно подбежал к бабушке, взял бутылку и опрометью бросился из хаты.

«Лишь бы Феденька смог добраться до церкви, воды уже полно кругом. Весна в этом году дружная, скоро и весь снег растает», — размышляла Агафья, поглядывая в оконце. А Феденька в это время, обрадованный тем, что бабушка позволила надеть Дашкины валенки с бахилами, стоял у ручья с Ефимкой, пытаясь выиграть «сражение». Оба изодрали свои пальчики, отламывая толстую, старую кору на вербе, стоявшей тут же у ручья, бросали свои «кораблики» в ручей и наблюдали, чей быстрее скроется под горкой и не застрянет у берега.

Ефимка был старше Федьки почти на год, но никогда не обижал друга, всегда во всех затеях были на равных. Вот и сейчас, отломив большой пласт коры (это было редкой удачей), Ефимка предложил Федяне покопаться в карманах бабушкиной жилетки. Бабушка одела внука поверх всего в свою жилетку, да еще подвязала платком.

— Может, какой лоскуток или клочок бумаги завалялся? — глаза Ефимки горели. — Ты, Федяня, заверни туда мокрого снега и положи на мою «баржу», посмотрим, как она пойдет груженая.

Чтобы добраться до карманов бабушкиной жилетки, Феде надо было наклониться почти до самых бахил. Он залез в один карман, там ничего не было, наклонился ко второму — и замер в испуге.

— Что ты, Федянька, что там такое? — настороженно спросил друг.

— Все, Ефимка, быть мне битому сегодня, — Федя в отчаянии собрался уже плакать.

— Да что с тобой? — еще больше заволновался Ефимка.

— Бабушка меня в церковь послала за святой водичкой, а теперь она уже закрыта, — слезы уже приготовились к выходу из зеленоватых глаз.

Ефимке никак не хотелось, чтобы другу влетело, тем более, и он виноват в случившемся: ведь именно он окликнул спешившего друга, предложил ему это интересное занятие. А солнце улыбалось с высоты, растопило своей широкой улыбкой придорожный снег. Вода прибавила и с большей силой устремилась вниз, чтобы пополнить темные воды речки Красной.

— Федяня, давай твою бутылочку, — обрадовался находчивости Ефимка.

— Зачем она тебе?

— Загляни вон в ту канавку, там водичка такая прозрачная, снег еще над ней лежит. Давай я лягу на край и наберу полную твою бутылку. Пусть твоя бабушка пьет на здоровье!

— А разве так можно?

— Можно, если не хочешь трепки хорошей получить, — улыбнулся Ефимка. — Да ты не бойся, я никому не скажу.

Федька домой прибежал весь мокрый: было жарко от яркого весеннего солнца, да и ноги все же промочил. Бабушка обрадовалась, что внуку удалось-таки пробраться к церкви, она поставила бутылку на печку: пусть водица согреется.

***

Три дня Федя никуда не выходил: не пускала бабушка. Утром и вечером она трогала дрожащими губами детский лобик, качала головой и отсылала внука на печку. Вновь ходила к Лукерье за травой, кипятила воду и поила мальчика чаем.

В воскресенье пошла в церковь на службу попросить Господа о здравии Феденьки и всех остальных родных ей людей. После службы подошла Агафья к батюшке Анатолию на исповедь: чувствовала свою вину в том, что Феденька занемог. Местный поп уважал эту женщину, знал, сколько ей довелось испытать в жизни, иногда помогал ей, чем мог.

Услышав слова благодарности в свой адрес за водичку и раскаяние в том, что послала внучонка в половодье, из-за чего он теперь заболел, батюшка Анатолий все же установил истину. Даже не скрыл улыбки от Агафьи, дивясь находчивости сорванца. Агафью успокоил:

— Мы не зря назвали его Федором. Федор — это дар Божий. Сам Господь послал тебе чистой, природной водицы руками этого мальца. Тебе же легче стало?

— Да, батюшка, легче, легче, — проговорила смущённая Агафья.

— Ну, не серчай на внука, пусть выздоравливает. Однако скажи ему, что все знаешь. Пусть понимает, что обман все равно раскрывается, хоть и не сразу. Иди с Богом, — отец Анатолий проводил Агафью взглядом до дверей, осенил крестом: «Дай ей, Господи, здоровья, сил поднять на ноги этих сироток».

Агафья, конечно, всыпала бы по полной своему любимому внучонку, но не стала гневить Бога, не дала волю чувствам, так как не могла ослушаться совета батюшки. А Феденька бабушку ожидал со службы со страхом. Она пришла серьезная, но лицо не пылало от гнева, как Феденька сказал бы: не злое было лицо у бабушки. Она усадила внука на колени, поцеловала в макушку:

— Никогда не обманывай старших, не ври никому. Обманом не проживешь, за него всегда Бог наказывает. Вот ты обманул меня, а сам заболел.

Федя на всю жизнь запомнил слова бабушки Агафьи. Всю свою дальнейшую жизнь был честным, смелым, всегда боролся за правду. Но это было потом, а сейчас он обхватил обеими ручонками за шею самую родную бабушку Агафью, прижался к ней всем своим худеньким тельцем и задышал спокойно, ровно. Бабушка обняла его своими натруженными, сморщенными руками, прижала к груди, и глаза затянуло туманом.

И в который раз острой болью в сердце отозвалось воспоминание об Ульяне и Иосифе. Им было бы сейчас по тридцать с небольшим. «Будь ты проклята, эта новая власть, — думала Агафья, и слезы текли по её щекам. — Что сделали мои дети плохого? Трудились день и ночь».

Она гладила Феденьку по спине руками, а он вдруг притих на груди, и Агафья поняла: внук уснул, положив свою головку ей на плечо. Она осторожно отнесла его на лежанку, накрыла стеганым одеялом, а сама вышла во двор посмотреть: не затекла ли вода в погреб.

Возле погреба уже возились старшие внуки с мужем старшей дочери Алексеем. Они отвозили на санках подальше от погреба мокрый снег, проделали обходной ручеек. После неожиданного отъезда Данилы из села, старшая дочь Марья долго уговаривала мать поселиться с племянниками в их доме, но Агафья так и не согласилась, все надеялась, что рано или поздно, но Данила вернется в родное село.

***

Мать не была обижена вниманием детей: Марья с дочками наведывалась каждый день, Данила приезжал каждый месяц, привозил гостинцы, одежду, обувь для племянников. А бывало, приезжал и несколько раз в месяц. «Несчастная моя кровиночка, не оставишь после себя и следа», — часто горевала Агафья о самом младшем сыне, о не сложившейся его личной жизни. Старая женщина была уверена, что самое главное в жизни человека — это семья, дети. «Немало хватила я горя за свою жизнь», — все чаще в последнее время размышляла Агафья, как бы подводя итог прожитому, — но у меня есть продолжение — мои внуки, Бог даст, скоро и правнуков дождусь. Вон, у Марьи с Алексеем дочери на выданье. А Данила — точное мое отражение. Господи, вразуми ты его». Все свои мысли мать направляла на Данилу.

После таких размышлений Агафья долго потом не могла уснуть. Сомкнув же ненадолго глаза, видела тревожные сны, просыпалась в страхе за сына. А после последнего приезда Данилы она совсем потеряла покой: у сына было оружие. «Значит, неспокойная жизнь в городе, — с тревогой думала Агафья. — И где же те хорошие времена, о которых так часто говорил Данила? Долго же они шагают до наших краев».

А до села все чаще доходили слухи, что вот-вот начнут объединять личные хозяйства в колхозы. Желания спрашивать ни у кого не будут. Такие слухи пугали крестьян-работяг, опускались руки. «Значит, мы трудимся до седьмого пота, расширяем запашку, разводим скот, и нас объединят с лентяями, которые побросали свои участки и нанялись в работники, чтобы как-то прокормиться», — возмущались крестьяне, не дожидаясь объединения. «Не может такого быть, — в конце концов, успокаивали друг друга. — Сколько уже наслушались за последние годы, ан нет — живем — не тужим».

А в последние годы и вправду жилось неплохо: урожай собирали хороший, получались значительные хлебные излишки, можно было многое купить в городе для семьи и в хозяйство. «В этом году было много снега, значит, будет много хлеба», — радуясь дружной весне, думали селяне. Вот уже и посев не за горами. Ушла в речку голубая вода, зеленая пришла на луг. С каждым днем становится все теплее. Земледелец проверяет земелюшку на готовность к посеву: «Созрела кормилица, всему — свое время». С утра до сумерек, как муравьи, копошатся работяги целыми семьями на своих участках.

Марья с Алексеем в этом году решили засеять больший участок: «Надо готовить приданое дочерям. Да и материн придется засевать одним: Данила что-то не едет, кто ей поможет, да и какая уже из нее работница, — говорила Марья мужу. — Хотя бы дома потихоньку копошилась с ребятишками».

***

Данила приехал ночью, мать сразу узнала его по стуку в окошко. Открыла дверь, проводила в дом и сразу же поспешила усадить за стол:

— Небось, голодный, сынок, вот борщеца из щавеля поешь.

Необычайно ласков был Данила, погладил мать по седым вискам.

— Я всегда сыт, мама. Разве я похож на голодающего? Где мои сорванцы?

Он прошел за перегородку. Прижавшись друг к другу, рядком лежали племянники: младшие — в середине, старшие — по краям. Данила наклонился, поправил ручонку любимца.

— Осторожно, а то пробудишь. Что ты, сынок, так поздно приехал?

Агафья уводила Данилу из спальни, боясь, что Федька проснется, и тогда сыну не придется отдохнуть. С младшим внуком бывало такое не раз.

— Мама, ты должна мне помочь, — Данила сел рядом с матерью, обнял ее за плечи.

— Конечно, сынок, помогу чем только смогу.

— Дело очень серьезное, мама. На этой неделе из города приедут заготовители. Надо будет сдать излишки зерна.

— Но мы сдали все положенное, — перебила сына Агафья, отвечая за себя и за семью Марьи.

— Я знаю, мама, — еще тише и медленнее проговорил Данила. — Городу нужен дополнительный хлеб. И он будет взят из села любой ценой. Помоги мне уговорить Алексея не противиться власти.

Он не стал говорить матери, до чего доходил хлебозаготовительный процесс в других волостях.

— Какая же это заготовка? Это грабеж, сынок! Ты посмотри на свою сестру, на зятя! Они согнулись от работы, постарели. Пять дочерей нелегко в жизнь отправить. Они уже день от ночи не отличают. Хлебушек сам не родится.

Данила слушал молча, изредка вздыхая. Сердцем почуяла Агафья всю серьезность и опасность этого дела: «Недаром Данила примчался ночью. Боится за семью Марьи, за Алексея. Зять — горячий человек».

Тотчас вспомнила Ульяну и Иосифа.

…Были крики, никем не услышанные, но больше — слёз. Хлеб увозили на лошадях, и название ему было придумано: «красный обоз». После этого «красного обоза» появилось много детишек с бледными до синевы лицами.

Вечерами у Агафьи раздавалось пение под окном: детский голосок прославлял Христа, просил милостыню. Многие в селе научились печь лепешки с примесью лебеды и других растений. Агафья имела большой жизненный опыт по этому делу. Ни один детский, бывало, и взрослый роток не остался без подаяния.

***

Село выжило, дождалось нового урожая. Уже в августе женщины взялись за серпы, мужчины — за цепа. А многие и серпом орудовали хлестче женщин. Народ спешил, пока стояла сухая, жаркая погода: надо убрать все до зернышка.

Марья с Алексеем рассчитывали на этот урожай: всем надо справить осеннюю обувку, одежда тоже износилась, а главное — предстояла свадьба.

— Лицом в грязь не ударим, — рассуждал Алексей. — Сделаем не хуже людей. Да и Лизавета вон старается изо всех сил в поле.

— Христину с Катериной надо бы приодеть, а то и на улицу в стужу выйти нет путевой одежды. Чай, тоже невесты уже, — робко вставила Марья.

Алексей молчал. Марья знала, что он любит дочерей, для них готов все сделать, но изредка, пусть в шутку, укорял жену:

— Одних дочерей ты мне родила. Сколько им надо всего.

Марья не обижалась: муж любил ее так же, как двадцать лет назад, в этом она была уверена, а за себя и говорить нечего.

Так уж устроено в жизни: одни предполагают, другие располагают. В конце августа в село вновь приехали хлебозаготовители. Вместе с вооруженными военными приехал Данила. Собрали сход. Данила обратился к своим односельчанам с короткой речью, говорил, что рабочим нужен хлеб, взамен село уже весной получит товары легкой и тяжелой промышленности.

— До весны нам надо еще дожить, — послышалось из толпы.

— Такие байки мы не раз слышали. Через неделю — другие такие же заготовители приедут, — неслось из разных уголков собравшейся толпы.

Данила стоял молча. В душе он сочувствовал крестьянам, но и в городе насмотрелся нищеты.

— Зря вы, Данила Георгиевич, надеетесь на понимание этих малообразованных мужиков, — проговорил стоявший рядом военный. — Надо было сразу ехать по домам и загружаться, начиная с крайней хаты.

— Зачем же с крайней, пусть начинает со своей сестры, — раздраженный голос обращался к Даниле.

Данила молча сошел с крыльца совета, подошел к повозке, на которой сидело двое молодых парней, что-то сказал им, и все трое поехали по направлению к дому Алексея и Марьи. Остальные также разъехались по домам.

Внутри у Алексея все кипело. Один закром выбрали подчистую. Подошли ко второму, туда всегда засыпалось семенное зерно.

— О, мужик, куда тебе столько зерна? — проговорил один с ухмылкой.

— Растолстеешь, неповоротливым станешь. А нам план нужен, — добавил другой.

Алексей раскраснелся, задергались мышцы на лице. В глазах трудяги показались слезы.

— Данила, хоть ты скажи им, что эти семена и матери твоей… пять дочерей у меня и свадьба через месяц, — Алексей уже сам не понимал, что говорил. — Как жить мне дальше?

— В селе не умрешь, мужик, а Данилу Георгиевича не трогай, он у нас честный человек, — оба парня стали засыпать зерно в мешки из семенного закрома.

Алексей выбежал во двор, а через минуту появился на пороге амбара с топором в руках. В два прыжка возле него оказался Данила, крепко сжал руку, топор бросил далеко к сараю.

— А ты, мужик, нервный, — испуганно проговорил один.

— Ничего не было, — приказал Данила всем.

Алексей весь обмяк, опустился в углу на березовый чурбан. Все мешки были наполнены, подвода отъехала от дома. Данила оглянулся: Марья стояла у окна вся в слезах. Сердце сжалось.

***

День был трудный. Данила даже не стал играть с любимым племянником. Вечером поздним прошелся по селу и собрался спать. Предупредил мать, что сегодня будет ночевать на улице, в повозке, чуть подстелет травы. Это Алексей оставлял каждый раз свою повозку во дворе Агафьи. Еще позже в дом к матери прибежала Марья: она искала мужа, волновалась, говорила, что таким его не видела никогда за всю совместно прожитую жизнь. Он был в сильном опьянении.

— Сегодня все мужики пьяные, — добавила она.

Марья ушла, Агафья долго не могла уснуть. «Прошлась» мысленно по всей своей жизни, а засыпая, наметила: «Встану пораньше, кулеш Даниле приготовлю, он у меня — ранняя пташка, и похлебку эту любит».

Ночь была царственной: все небо усыпано звездами, полная луна ярко светила прохладным светом. Эта прохлада вливала в ночь свежесть. Было светло, тепло, ни единого дуновения ветерка. Все замерло в коротком ночном сне до рассвета.

Агафья уже давно возилась у печки, ожидая появления сына.

— Намаялся вчера, — с жалостью вслух проговорила мать.

Показалось солнышко. Агафья налила полную миску похлебки, поставила на стол, отправилась будить сына. Завернула за угол дома, подошла к повозке… и остолбенела. Все вокруг стало черным с красными прожилками. Ноги стали ватными, опустили Агафью на землю. Под повозкой, в застывшей луже крови, лежал топор.

Подул легкий утренний ветерок, зашевелил светлые кудри на голове Данилы, отделенной от туловища. Богатырь спал вечным сном…

Только под утро отыскался Алексей: протрезвевший пришел домой, безумие было в его глазах.

— Нет мне прощения, — твердил он, не смолкая…

Вся волость собралась, чтобы проводить Данилу, много приехало военных и гражданских людей из города. Агафья все это время жила, как во сне, «просыпаться» ей уже не хотелось. Она сидела возле сына в окружении рыдающих внуков, только Феденька молча смотрел на любимого дядю, не осознавая происшедшего. Нет сомнения: сердце матери давно бы разорвалось, но четыре пары детских рук, обхвативших ее со всех сторон, посылали ей жизнь.

До Агафьи долетали обрывки странных фраз: «короткая, но яркая жизнь», «обучал молодежь», «свой паек… детям», «спас от пожара», «отважный боец», «отразил бандитское нападение». И еще много чего говорилось разными незнакомыми людьми. Одна фраза, совсем непонятная, запечатлелась в памяти матери: «оставил свой след…».

Лошадиная верность

Тяжко начал своё шествие 1930 год. Стоял январь — месяц ярких звёзд, ясного неба, белых троп, синих льдов. В этом году он был особенно холодным и студёным. Детвора, если и выбегала на улицу, то только для того, чтобы единожды съехать с горки и быстро — на печку.

Семья Алексея Семёновича Бобок отдыхала после трудового дня. Летом всё время забирало поле. Ни одна женщина не могла справляться так с серпом, как этот мужчина. Повязавшись платком от палящего солнца, он вместе с сыновьями не разгибал спины. Только металл горел на солнце. Зимой отдыхать тоже не приходилось: большое хозяйство требовало ухода.

Предрассветная тишь не нарушалась никакими звуками. Чистая, прозрачная, как хрусталь, луна медленно покидала бездонное небо. Алексей Семёнович открыл глаза и сразу же поднялся с постели. Быстро оделся, взял вёдра и собрался уже выходить из дома, как услышал резкий торопливый стук в дверь.

— Семёныч, открой, — послышался натужный голос за дверью.

— Что ты, Антипыч, в такую рань? Аль стряслось что?

Мужчина переступил порог и сразу же, плюхнулся на табурет. Он жил на краю деревни вдвоём с женой. Если это можно назвать жизнью: подённая работа по дворам, выпивка, опохмелка. Земельный надел свой сразу же отдал родному брату.

— Ты, это, Семёныч, — начал ранний гость, немного отдышавшись, — припрячь ценнейшее, что имеешь в доме, Евлампии Максимовне, жене своей, скажи, чтобы до брата вещички новые отнесла. Пусть там схоронит пока.

Хозяин с улыбкой посмотрел на припухшее небритое лицо мужчины.

«Наверно, ещё не оправился от недельного загула, — подумал он. — Вот и пожаловал на опохмел».

— Всё ценное у меня на виду, — проговорил вслух.

— Ты, это, Семёныч, не подумай, — медленно продолжил Антипыч, — я, это, честно, не ради выпивки.

Видно было, что пришедший волновался.

— Мужик ты хороший, Семёныч, всегда выручаешь, — бодрее заговорил Иван Антипыч. — Вот настал и мой черёд тебя выручить.

— Как будто ни в чём не нуждаюсь, — всё ещё улыбаясь, промолвил хозяин.

— Раскулачивать тебя придут сегодня в обед, — выпалил гость и пристально посмотрел на хозяина.

— Какой же я кулак? Всё нажито вот этими руками.

Алексей Семёнович вытянул свои ладони. В голосе чувствовалось напряжение.

— Все знают, какой ты работяга. Бумага пришла в совет: ещё трёх надо раскулачить. План такой выписали. У тебя две лошади, две коровы — ты подходишь под план. Вот я и говорю, припрячь, что помельче да поценнее.

Иван Антипыч заёрзал на стуле. Но уходить не торопился. Хозяин понял и шагнул к полке. Достал графин и стакан.

— Семёныч, ты, это, не подумай, — я не за этим пришёл, — поднялся гость.

— Чего уж там, выпей. Вижу, тяжело тебе.

Иван Антипыч не стал дожидаться второго приглашения. Быстро осушил стакан, бросил в рот кусочек хлеба и быстро направился к выходу со словами:

— Ты, это, Семёныч, не говори никому, что я у тебя был сегодня.

— Не переживай.

***

Алексей Семёнович проводил нежданного гостя, снял полушубок и опустился на диван, сделанный собственными руками. Думал, раскулачивание больше не коснётся деревни. В последний раз, когда у соседа советская власть выгребала всё со двора, он больше всех возмущался несправедливостью, даже грозился написать в Москву, пожаловаться.

«Ну вот, моя очередь настала, — с болью подумал он. — Сыновья выживут, жалко Матрёнушки, мала ещё девчушка…»

Ближе к полудню к дому подъехали три повозки. Люди в штатском и военном одеянии вошли во двор. Впереди всех шагал новый председатель сельсовета. Сначала зашли в дом. Спрашивать ни о чём не стали. Переворошили все сундуки, облазили шкафчики, полочки. Что им приглянулось, погрузили в широкие мешки, в домотканые рогожки и сложили на повозки. Потом принялись за живность. В сарае быстро переловили кур, гусей, забрали свиней, овец. С коровами тоже справились без труда. Никак не могли усмирить молодого жеребца…

Восьмилетняя Матрёнушка не отрывала глаз от окошка. Слёзы градом катились из детских глаз, когда человек в военной форме в очередной раз с силой и перекошенным от злости лицом ударял толстой дубинкой по спине её любимца Воронка. Всё же удалось его поймать. Четверо мужчин вели к выходу, натягивая верёвку. Дойдя до ворот, жеребец вдруг встал на дыбы. Стали снова бить. Алексей Семёнович не выдержал, подошёл к Воронку, взял под уздцы и вывел на улицу.

— Ишь ты, вражья сила, — злобно выругался один приезжий, — и лошадь туда же.

Подъехали ещё повозки. Стали выгружать из амбара зерно. Алексей Семёнович не выдержал.

— Чем кормиться моим детям? — гневно бросил он.

— Весной посеете, летом снова уберёте, — усмехнулся председатель сельсовета. — Ты же у нас труженик.

Алексей Семёнович всегда владел собой, а тут не выдержал. Напустился на представителя местной власти. И даже замахнулся.

— Ага, — протянул начальственно один из военных, словно выжидал этого момента, — оскорбление и противостояние власти. Арестовать!

— Герасим, Миша, Иван, присмотрите за Мотей, берегите мать, — крикнул на прощание Алексей Семёнович и покорно пошёл к выходу.

***

В доме стало мрачно, неуютно. Гробовая тишина поселилась в нём. Евлампия Максимовна, положив голову на край стола, надрывно вздыхала. Сыновья и дочь выжидающе смотрели на неё. Мать была слаба здоровьем, отец очень любил её. Оберегал от тяжёлого труда. В поле работать не разрешал. Кое-что по хозяйству делала, готовила да дом в порядке содержала.

«Что делать? С чего начинать?» — думала женщина. Она боялась поднять голову, посмотреть в глаза детей. Так и улеглись спать, не зажигая лампы…

Рано утром прибежала Мотина подружка, соседка Дарья. Щёки румяные от мороза, глаза лучистые, весёлые.

— Мотька, ты посмотри, что у меня есть! — крикнула она с порога, расстёгивая на ходу полушубок. Бросила его на пол, закружилась.

— Это мне папка вчера вечером принёс, — радостно прокричала подружка.

Матрёнушка замерла, приоткрыв рот. На Дашутке был её новый саян, который вчера забрали чужие люди. Мотя ещё ни разу его не надевала. Слёзы потекли из глаз…

Послышался шум за окном. Ничего не было видно из — за морозных узоров. Но маленькая Мотя по звукам догадалась и выбежала во двор. Там стоял Воронок. Девочка обхватила своего любимца за шею, поцеловала. Окликнула мать, попросила одеться. Женщина не стала ругать дочь, она знала, как девочка привязана к жеребцу… Гнедая, ожеребившая Воронка, не встала на ноги. Мотя поила жеребёнка из соски. Когда он подрос, не отходил ни на шаг от своей кормилицы. Мотя росла смелой девочкой. В летние месяцы не вылезала из реки: плавала, ныряла с деревьев. Воронок обычно поджидал свою маленькую хозяйку на берегу. Но однажды девчушка заплыла на самую середину, стала кричать, погружаясь в воду. Подружки растерялись, а Воронок с громким ржанием бросился к девочке. Быстро доплыл до хозяйки. А она, маленькая шалунья, ухватившись за хвост, выбралась на берег, обвела подруг лукавым взглядом и спросила:

— Кто ещё сомневается в верности Воронка?

На этом испытания прекратились…

— Ты вернулся, — плакала девочка, лаская красавца. — Ты такой большой, а я вот медленно расту. Я показала бы этим злодеям, как бить тебя.

Во двор пришли чужие люди и увели Воронка. Мотя вышла за ворота и долго смотрела в след… На следующий день Воронок снова прибежал к дому. Так продолжалось всю неделю. В последний раз, когда Воронок прибежал к своей маленькой хозяйке, к дому прикатил сам председатель сельсовета. Злобно выругался и велел запрячь жеребца в сани. Затем вместе со своим помощником рысью повернули за околицу. По глубоким сугробам, по полю гоняли непокорного Воронка. Взмыленное животное подогнали к колодцу и окатили ледяной водой… На третий день, чуть живой, пришёл Воронок в свой родной дом. Всё тело его, рот были в нарывах. Он умирал…

— И зачем ты такой верный уродился, — плакала Мотя, в последний раз обнимая друга…

«Не делайте плохо, и Господь будет с вами»

Впервые я приехала погостить в село Басово в 1977 году. Село не произвело на меня впечатления: выглядело мрачным, вымирающим. Население, в основном, составляли пенсионеры, которым было далеко за шестьдесят. По улице, на которой находился дом родителей мужа, за весь день редко увидишь прохожего. За месяц моего пребывания в селе мимо дома часто проходила одна маленькая старушка. Хотя, сказать «проходила», будет не точно. Правильнее выразилась тётя Катя, у которой я спросила о бабушке.

— Это Махора. Носится, как жесть по ветру, туда-сюда, всем помочь торопится, –сурово сказала тогда тётя, — всё думает, без неё не обойдутся.

— А сколько ей лет? — поинтересовалась я.

— Она и сама не знает, — усмехнулась тётя Катя и добавила:

— Думаю, к сотне приближается…

Спустя десять лет, по велению судьбы, я приехала всей семьёй в эту деревеньку на постоянное место жительство.

Как-то моя старшая семилетняя дочь, выглянув в окно, закричала:

— Мама, посмотри, какая маленькая бабушка побежала!

Я догадалась, о ком шла речь, но всё же подошла к дочери. Скажу, ничуть не кривя душой: обрадовалась старушке, как доброй знакомой. Была рада, что она нисколько не поменяла ритм своей жизни.

Потихоньку я влилась в жизнь села. Стала работать учителем начальных классов. Это огромная ответственность за будущее… Понимаю, что все мы в опасности гораздо более серьёзной, чем ядерная — это распад духа. Чем ущербнее наш дух сегодня, тем ущербнее будет здоровье духовное и физическое наших потомков. Спасение заключается в личном духовном поиске каждого человека, в осознании того, насколько каждый из нас ответственен за судьбы людей и жизнь планеты. В первую очередь учу детей видеть прекрасное вокруг, чувствовать настоящих людей, которые идут по жизни рядом.

Когда я ближе познакомилась с бабушкой Махорой, т. е. с Марфой Андриановной Басовой, попросила разрешения прийти к ней всем четвёртым классом. Радостью отметилась моя просьба на лице старушки. Удивились и обрадовались ученики, когда я сказала, что пойдём на урок истории к бабушке Махоре, которая жила в далёкие, далёкие времена.

И вот мы у порога старейшего жителя нашего села, которому в этом 2002 году исполняется сто лет. Она сама — наша история…

— Село наше до революции семнадцатого года относилось к Реутской волости Фатежского уезда, — начинает рассказ бабушка Махора и увлекает детей живой речью. — На правом высоком берегу реки находилась усадьба барина Шалимова Алексея Сергеевича, — продолжает она. — Как сейчас помню: плотный, небольшого роста и удивительно добрый человек. Таким я запомнила его с детства. Сам он работал в Киеве прокурором, в имение наведывался часто. Вместе с барыней раздавали конфеты всей крестьянской детворе. По его положению он должен был сторониться крестьян, но он часто приходил к моему дедушке (дед мой был большой книжник). Они беседовали долго, потом вместе обедали… Когда осматривали посевы, я тоже ходила вместе с ними по полям. Может, с тех пор я и полюбила родную землю, прикипела к ней всей душой, да так вот и осталась на земле… Хочу вспомнить добрым словом барина. Когда у крестьян не хватало хлеба до нового урожая, они шли к нему, и он всегда давал… Семья наша была большая, как у всех в те времена. Мы имели свою землю, лошадь, корову. Много приходилось трудиться. Я очень дружна была до всякой работы. Пряла, ткала, вязала, даже чуни плела. В школе проучилась мало, может, и сама виновата. Но своего первого учителя запомнила на всю жизнь, звали его Михаил Григорьевич Логинов.

После этих слов все дети повернули головы в мою сторону, подарили мне чистые пытливые взгляды. Я ласково, по-матерински, улыбнулась им.

— Марфа Андриановна, — прошу я, — расскажите, пожалуйста, об октябрьской революции.

— Я уже была взрослая, самостоятельная, всё понимала. Помню хорошо те события. Барин наш года за два до них совсем не появлялся в селе. Господи, до чего же люди иногда бывают слепы и глухи! — бабушка Махора взялась обеими руками за голову, покачала ею. Затем, чуть помолчав, продолжила: — Как стали громить барскую усадьбу! Неграмотные, потому жгли книги, картины. Что можно было утащить, волокли домой. А усадьба была хороша!.. — на горе в окружении вековых дубов, цветущей сирени, жасмина. Много-много было всяких цветов.

— Жаль, конечно, что ничего не осталось, — в короткой паузе тихо выдыхаю я.

— В памяти сохранилось только слово «Цветник» да уцелели кусты сирени. Сейчас эта усадьба была бы лучшим Домом отдыха в крае или больницей… — с грустью заметила бабушка Махора, а моя детвора, как заворожённая, слушала рассказ старушки: — После революции на нашей территории организовали пять колхозов. Всё время трудилась в поле, от земелюшки не отрывалась.

Марфа Андриановна глубоко вздохнула и продолжила:

— Перед войной работала дояркой. Началась война. Когда наши войска отступали, я уходила вместе с коровами, чтобы скотина не досталась врагу. А было это, как сейчас помню, восемнадцатого сентября. Угоняли мы коров в Нижне-Девицк Воронежской области. Из всех колхозов погонщицей женщина только я. Моими помощниками были молодые ребята и старичок Пётр Васильевич Савицкий. Присоединились к нам ещё шесть женщин из села Троицкое, они всё время почему-то плакали. Ребята помогали мне готовить обед: копали в поле картошку, чистили её. В деревнях, которые встречались на пути, я пекла хлеб для всех погонщиков. Случалось, всю выпечку отдавала отступающим нашим солдатикам. Погонщики меня за это ругали. «Вы завтра наедитесь, — говорила я им, — а солдаты голодные, и неизвестно, когда крошка ещё им в рот попадёт». Приказ председателя Шмырёва Сергея Романовича — «Никому не подчиняться, гнать скот до места назначения» — я выполнила. Обратно возвращались пешком. Шли долго, в деревнях встречалось много добрых людей, которые кормили нас, пускали в дом ночевать. Я всегда просила в первую очередь покормить старичка… Иногда мы попадали под перестрелку, прятались в коноплю. Однажды чуть не погибли. Наши отступали, а немцы шли по пятам. Стрельба не давала нам сдвинуться с места. Так и лежали, прижавшись к холодной земле почти сутки…

С улыбкой вспомнила бабушка Махора, как, подходя к родному селу, увидела на дороге какие-то «блестящие толкушки» и стала катать их ногой.

— Дедушка Савицкий увидел, отругал меня… Немцев видела близко, можно сказать рядом, — продолжила Марфа Андриановна. — Вошла в родной дом, а там немец сидит. Сначала сердце вздрогнуло от страха, а потом расслабилось от радости: вовремя угнали скот, не достался врагу…

Я смотрела на своих питомцев, на их вытянутые тонкие шеи, на пытливые глаза и радовалась, что им довелось услышать историю Родины, историю родного села. Увидеть участника тех далёких событий. Понимала чувства ребят. Была уверена: с этого дня они будут смотреть совсем иначе на маленькую бабушку с такой огромной душой.

Старушка словно прочитала мои мысли, добродушно, тихо рассмеялась:

— Вот, говорят, что я маленькая. Зачем мне большое тело? Упадёшь и не поднимешься. А я упала, быстро подхватилась и опять пошла работать.

Марфа Андриановна окинула всех серьёзным взглядом и сказала:

— Я обреклась перед Всевышним помогать всем людям… В давние времена я тяжело заболела, не поднималась с постели. Вот тогда я и попросила Бога: «Если мне умереть, помоги, Господи, а если выжить, так дохни на меня своим духом и дай сил для себя и для людей», — женщина легонько вздохнула. — Я никогда не плачусь о своих бедах. Толку никакого от слёз. Выход надо искать, он всегда найдётся. Верно?

Бабушка Махора бережно опустила натруженную руку на голову Алёши, сидящего рядом, и, ласково шевеля короткие вихры, с улыбкой проговорила:

— Если двойку получишь, выход можно найти. Правда, паренёк?

— У нас нет двоечников, — сказала я, обнимая рядом сидящих питомцев, — но выход, конечно, найдём, выучим урок на «5».

— И всё же я один раз плакала, — таинственно проговорила бабушка. — Это в Храме случилось. Плакала навзрыд, ручьём лились слёзы. Сама я и не чувствовала их, это сестра мне рассказала, она рядом была. Сам батюшка подошёл ко мне и возвратил меня в сознание… Зато потом так легко было на душе!

Проводила нас бабушка Махора со словами: «Не делайте плохо, и Господь будет с вами».

Мама

Я возвращаюсь домой. Рейсовый автобус сворачивает с широкой трассы и углубляется в раздольные луга. Здесь пролегает асфальтовая дорожка, и наш транспорт плавно движется вперёд. Вот и первая деревенька.

Я родом из села. Разыгралось воображение… Меня всегда трогают живописные картины: огромные деревья, рядом с которыми жилые дома кажутся сказочно-крошечными домишками, заросли сирени и зелёные травяные ковры.

Открываю глаза, «возвращаюсь на землю»…

Сейчас зима. В этом году она нас балует теплом. Лёгкий снежок припудрил землю, деревья в густом инее. Это сказочное убранство вселяет в душу такую лёгкость!..

Незадолго до остановки поднимается женщина, приблизительно моих лет, и просит водителя притормозить. Шофёр уважил. Автобус ещё стоит на месте, я провожаю пассажирку взглядом. Она, прошмыгнув перед носом автобуса, направляется к приземистому домику с маленькими оконцами. Следов к нему нет. Покосившийся забор, на котором красуется новенький почтовый ящик.

Снова разыгралось воображение… Куда торопилась женщина с большой дорожной сумкой? Конечно, к мамочке своей. Вот она, дочка, откроет дверь, переступит порог, и глаза засветятся: мама в белом платочке — сидит, прислонившись спиной к тёплой лежанке, прикрыв руки цветастым передником. Бросив сумку, обнимет маленькую сухонькую старушку, дороже которой нет в целом свете. И прольётся у обеих щедрая женская слеза…

«Жива! Слава Богу!» — промелькнёт радостная мысль у дочери.

Она облегчённо вздохнёт, а вслух произнесёт:

— Не ждала?

— Нет, — тихо молвит мама, обрадованная неожиданному визиту. Скажет так, чтобы усилить радость дочери. Святая материнская ложь!..

Ждала! Конечно же, ждала! Знала, что не время приезда, но всякий раз поглядывала в окошко. Потому и калитка не закрывается никогда на задвижку…

Ёкнуло сердце, защемило в моей груди. Я не завидовала незнакомой женщине ни придуманной белой завистью, ни коварной чёрной. Я просто радовалась за неё. Незабываемый образ моей мамы встал предо мной…

«Бабы, давайте споём!» — слышится звучный мамин голос. Нет! Она говорила: «Спяём» (мы жили рядом с Украиной и Белоруссией). И запевает: «У меня под окном расцветала сирень». Все подхватывают: «Расцветала сирень голубая». Слово «голубая» мама тянет на подголосник…

А вот другая картина: мама сидит на кровати и рассказывает о своих детских шалостях. Смеётся от души, я вместе с нею. Тут мы похожи: те же вылазки в колхозные сады, то же купание до посинения, розыгрыши…

Мама… Сжав плотно губы, превозмогая боль, женщина, рожая, произносит звук «М», который никогда не бывает глухим, чтобы услышать самый открытый, громкий и долгожданный звук «А-а-а» своего ребёнка…

Мама… — такое коротенькое слово, выстроенное лишь из двух звуков.

Материнская любовь… Всё теперь связывают с генами. Я согласна…

Лето 1953 года. Меня ещё не было на свете. Старшему брату почти четыре годика, а среднему только два месяца. Он был очень спокойный малыш. А вот в ту душную июньскую ночь почему-то расплакался. Мама проснулась сразу. Открыла глаза и поняла, что горит собственный дом. Схватила сыночка, пробудила мужа. Он взял на руки сонного первенца, и все выбежали на улицу. Уже полыхала крыша. А мама? Моя бесстрашная, отчаянная мама! Она бросилась в дом, чтобы хоть что-то спасти. Выбиралась через окно. Но не успела — крыша упала на ноги…

Врачи боролись за жизнь мамы. Сыночек лежал рядом тихо, спокойно. Страшный озноб вызвало очередное переливание крови. Неведомые силы приподнимали маму над койкой. Белые облака двигались вокруг — это был медперсонал…

Как ты удивила, мама, всех своими словами!

Нет, не словами, звуками: «Заберёте, когда дышать перестану…» Каким шестым чувством ты смогла понять главврача: «Заберите от неё ребёнка, она не выживет».

Ты выжила, мама! Ты подарила сыночку жизнь, а он вернул тебя к жизни! Чтобы на свет появилась твоя дочь, будущая мама… Я помню, как ты стояла под окошком старого красно-каменного родильного дома и просила показать появившуюся на свет мою доченьку — твою внучку.

«Хорошенькая девочка», — сказала ты, и гордая слеза заблестела у тебя на щеке…

А как ты обрадовалась рождению второй моей девочки! Я знаю, ты радовалась за меня, ведь дочери всегда ближе к матери. А тебе так хотелось, чтобы твоя дочь была счастлива.

Я счастлива, МАМА, своими дочерьми. Жаль, тебя нет рядом…

***

Зима стояла суровая. Лютовали морозы. Лютовал и враг.

«Нам, — рассказывал папа, — привыкшим к русским зимам, приходилось нелегко. Бывали случаи обморожения. А немцы в такие морозы боялись высунуть нос, укрывали голову, чем только могли, даже женские рейтузы использовали. Обматывали ими уши, шею, спасаясь от холода. Сама природа помогала бороться с фашистами».

Моего отца и его друга Сычёва Александра в эту морозную пору премировали отпуском на сутки. До дома далеко, поэтому решили два друга отдохнуть — отправиться в лес на охоту.

— Слишком не увлекайтесь прогулкой, с лесом шутки плохи, — серьёзно сказал командир.

Молодые лейтенанты понимали: с южной и западной сторон в ближайших деревнях находились немцы. Идти на лыжах было тяжеловато, а петлять по лесу и того хуже…

Зимний день короткий. Вот и солнце красным заревом стало приближаться к горизонту. Пора возвращаться в часть.

— Плохие мы с тобой охотники, — уныло заметил Александр. — Лучше бы отлежались да отоспались перед наступлением.

— От таких морозов вся дичь околела. У самого стынет кровь, — проговорил отец, еле двигая челюстями. — Давай-ка за той просекой срежем, а то скоро стемнеет.

Ускорили шаг. На просеке пришлось наклонять голову ниже: ветер жёг лицо. А вот и берёзняк вперемежку с молодыми соснами. Решили устроить пятиминутный перекур. Осмотрелись. Оба замерли, уставившись в одну точку: под небольшой пушистой сосенкой, среди белого и зелёного, отчётливо вырисовывался женский силуэт. Из-под лёгкого цветастого платка развевались чёрные пряди волос. Молча приблизились. Женщина, одетая в коричневую вязаную кофту, держала в руках свёрнутый полушубок. Показалось, даже ветер стих от такой картины. Попытались разжать руки, вытащить ношу, но не тут-то было, мёртвая женщина крепко держала свёрток. Решили доставить в часть «заледенелую находку».

Первым встречал командира Вася, механик — золотые руки. Бежал по сугробам, чтобы помочь и кричал: «Дичи поедим и фашистам поддадим. Лосяти…». Не договорил, остановился, затем быстро подбежал, снял свою душегрейку и накрыл ею женщину. Тепло не помогло ей. А вот «свёрток» ожил… Ценой жизни своей матери.

По всему было видно, что это еврейка. Конечно же, она спасала не себя. Какая мать думает о себе в грозную минуту!

«Как же она осилила такой путь в такой лютый мороз?» — вздыхали одни.

«Бедолага, не хватило силёнок дотопать», — шептали другие…

— Она и сама не знала точного расположения наших частей. Видимо, слухи ходили в деревнях, — говорил папа тихо. — Расстояние не маленькое, километров двадцать. Да, досталось в войну и мужчинам, и женщинам.

Отец вздыхал и закуривал самосад.

— Пап, а что с ребёночком стало? — спросила я.

— Малыш оказался крепышом, — радостно произнёс мой папа.

Он бросил курить, обнял меня:

— Мы растёрли его спиртом, напоили чаем с малиновыми ветками. Врач осмотрел его и сказал: «Будет жить».

— Иначе и не могло быть, — продолжил отец. — Мы ведь с твоим крёстным поехали тем путём только потому, что я сам сильно замёрз. Видно, права ваша мама, когда говорит, что есть сила природы, которая властвует над человеком. Вот и не дали мы мальчонке погибнуть. А он ещё и «мама» не научился говорить. Месяцев восемь — девять было ему, может, я и ошибся. Интересно было бы встретиться с ним, сейчас этому парню лет двадцать. Наверно, служит. Вот теперь меня и моих деток охраняет.

Мы все тогда прижались к отцу. Он обнял нас. Мама отложила в сторону своё вышивание и приложила концы платка к глазам. Она у нас слабая на слёзы была.

Папка

Отец очень любил всех своих детей. Но меня, наверно, больше, ведь я единственная «дочечка». К нему мы обращались: «Вы». И не дай Бог, если происходила случайная оговорка, ведь мама была у нас: «ты». За эту случайность он награждал детей таким взглядом!.. Этот же взгляд служил для нас наказанием за другие наши провинности.

Попадало всем детям и ремешком, и прутиком. Правда, это случалось редко, только за величайшую провинность. Мама никогда не перечила. Помню её слова: «Секи, секи, Федька!» Братьям доставалось больше. Если признание было честным и своевременным, то наказание отменялось.

Как-то примчался отец домой сильно взволнованным. Минут через десять явился младший брат Петя, лет восемь — девять было ему. Отец стал расспрашивать, где он был и чем занимался. Брат стал рассказывать.

«А что ты делал возле магазина?» — спросил отец. Петя сказал, что его там не было. Глазёнки бегали, он явно врал. Отец взял ремень, отшлёпал его со словами: «Если ещё хоть раз увижу, что ты подбираешь „бычки“ (окурки), я тебя засеку».

Этот случай вспоминала часто мама. Как-то мой средний брат, совсем малыш, с ровесником забрались в чужой огород и надёргали там зелёного лука. Мама прутом надавала Валере по мягкому месту и заставила отнести лук обратно. Мать другого сорванца долго удивлялась: «Это надо, за пять луковиц чуть ребёнка не убила!» К слову сказать, её ребёнок стал вором, сидел неоднократно в тюрьме и сгинул на чужбине.

Мы все не в обиде на родителей. Истязания не было, всё в меру и за дело.

Но продолжу об отце…

Я дважды видела его горючие слёзы. Семья наша была большая, жили мы честно и бедновато. Первое пальто мне купили в первом классе и, конечно же, на вырост. Как сейчас помню, встретила родителей, возвращающихся из города, схватила зелёное пальто и с приподнятой головой зашагала домой впереди мамы и отца. К пятому классу оно совсем выгорело, его решили перелицевать. У отца был хороший друг, отличный портной Андрей Родионович. Сидели они за столом, выпивали и закусывали. Портной вновь взял в руки пальто, повертел и говорит: «Что ж ты, Осипович, единственной дочечке не купишь пальто?» А тут ещё и хмель своё дело сделал. Родионович так пробрал отца, что тот расплакался и пообещал купить новое пальто. Но жизнь вносит свои коррективы: Андрею Родионовичу всё же не удалось избежать перелицовки.

Другие отцовские слёзы вызвали у меня страх и жалость… Как-то, засидевшись вечером допоздна, он просматривал газеты. Любимой газетой у него была «Красная звезда». Отложив её в сторону, он вдруг расплакался и часто повторял: «Не увижу я больше своего сыночка…» Я обняла его за плечи и всё спрашивала: «Почему?» Он ничего не отвечал, только повторял эту фразу. Я подумала о брате Анатолии, который служил первый год в армии. Чтобы ему не было скучно, папа приказал мне и младшему брату писать письма каждый день. Конверты для солдатских писем были дешёвые: полкопейки — один конверт. Меня тоже охватило волнение. Навернулись слёзы на глаза. Не знала, что отец был человеком большой интуиции. Через три месяца его не стало…

Бирюзовое платье

Осенью старшие классы нашей школы работали в поле, помогали колхозу убирать урожай. Мой младший брат Петя учился в шестом классе. Их сняли с занятий на три недели. Обрадовали, сказав, что деньги не будут перечислять на школу, а выдадут на руки. Работали все дружно. Петя всегда был, как говорили у нас в селе, проворным на любой работе. А тут свою делянку моркови убрал и ещё одну попросил.

Маме было приятно слышать похвалу от директора Василия Аникиевича в адрес сына… Пётр рано лишился отца, уже покуривал тайно с друзьями (он имел много друзей), иногда прогуливал занятия. Маме сложно было уследить, почти целый день на ферме.

Я училась на втором курсе педучилища.

Приезжаю на октябрьских праздниках (в мою пору День 7 ноября был Красным днём календаря) домой. Мама с улыбкой и влажными глазами достаёт из шифоньера бирюзовое платье, протягивает мне и рассказывает:

— Петя получил деньги за работу в поле, принёс домой все до копеечки. Я говорю: купи себе рубашку, трико спортивное, а на остальные — конфеток. А он, словно не слышит меня, говорит: «Мам, в магазин привезли платья красивые, как на Нину. Пойдём, посмотришь, и купим ей…» Вот, Петя сделал тебе подарок с первой, так сказать, «зарплаты».

Я, конечно же, обрадовалась такой обнове, ведь учиться поехала в тёмно-синем шерстяном костюме, который сшили мне в восьмом классе. Платье прямо влилось в меня. Как сейчас помню: нежно бирюзового цвета с отрезной талией, солнце-клёш внизу. Я украсила его голубоватым кружевным воротничком. В училище было прохладно, но, радостная, я расхаживала по коридору.

Почему же сейчас мне грустно? Непрошенные, безутешные слёзы жгут душу.

Брата не стало в суровый декабрьский день. Ему было всего лишь сорок лет. Всё ли я сделала, чтобы уберечь его?..

Только сейчас я поняла, почему в моём гардеробе столько одежды светло-зелёного цвета…

Мой отец — папа!

Синеватый морозный рассвет уступил место мягкому дню.

— Иди, буди Лену. Скоро гости соберутся, — просьба жены больше походила на приказ.

— Пусть ещё немного поспит, — с нежностью в голосе проговорил муж. — Она поздно улеглась.

— Не будет гулять до петухов. Поднимай!

Виктор понял, что Анну не переубедишь, и отправился в комнату дочерей. Младшей, Оли, уже не было — она умчалась в школу, а старшая, Лена, студентка отдыхала на каникулах. Отец залюбовался ею. Дочка была красива: нежный изящно очерченный рот, изогнутые ресницы… Длинные чёрные волосы разметались по подушке.

«Всё-таки Аня молодец, что не разрешила отрезать их», — подумал Виктор. Вспомнил, как Лена на первом курсе педучилища заявила, что не желает каждое утро возиться с волосами и сделает модную стрижку «Гаврош». Он уступил дочери, но обоим влетело от Анны. А сейчас все довольны. Виктор тихонько тронул дочку за руку:

— Алёнка, просыпайся!

Она, не открывая глаза, прошептала спросонок:

— Папуля, пожалей родную дочку. Дай ещё часок…

— Ещё как жалею, но это приказ твоей мамы…

— Ну, если так, придётся вставать.

Сразу в голосе Лены появилась бодрость. Отец вышел из комнаты. Девушка быстро вскочила с постели, вытянула руки, словно приготовилась взлететь, затем несколько раз присела и подошла к окну. Тёплая, совсем не зимняя погода стояла третьи сутки. Утренний морозец к полудню сменялся слякотью, хлопьями опускался мокрый снег.

«Вот тебе и крещенские морозы», — подумала Лена, вспомнив прошлые годы.

В селе сегодня был второй день престольного праздника. Друг к другу в гости съезжались, сходились родственники и друзья. Сначала гуляли за столом, затем в клубе.

«Двадцатое января…» — подумала Лена, и внутри сладостно ёкнуло. Она достала свой дневник, но читать не стала: и так хорошо помнила этот день… Три года назад она приехала на каникулы в первый раз. Ходила с подругами на танцы. Однажды ей надо было отослать письмо. Почта от клуба находилась недалеко. Лена добежала, опустила конверт в почтовый ящик и увидела идущего к ней парня. «Извините, но я хочу с вами познакомиться», — произнёс он, подойдя совсем близко. Тогда она испугалась, ведь кругом ни души. Но виду не подала, сказала: «Меня зовут Лена». Его звали Серёжей. Он рассказал, что ещё летом хотел к ней подойти, но не хватило смелости. Сергей с другими парнями приходил в их клуб из соседнего села. После знакомства они не разлучались. Когда парень служил в армии, она писала ему письма через день. А теперь и сама заканчивает учёбу в педучилище. Родители настаивают, чтобы поступала в институт, обещают помогать.

Вспомнив о Серёже, Лена улыбнулась и вышла из спальни. Мать возилась у печи. Лицо её раскраснелось, блестело.

— Тебе, дочь, задание: жарить рыбу, — сказала она. — Время идёт к полудню, поторопись.

И добавила уже мягче:

— Она у тебя вкусной получается.

Любая работа Лене была нипочём. Она и вкусно готовила, и с хозяйством управлялась быстро. Олю жалели, считали маленькой, хотя она училась уже в седьмом классе. Лена за какой-то час успела и рыбы нажарить, и прибраться в доме. Потом вышла на свежий воздух. Во дворе отец расчищал дорожки от снега.

— Пап, давай с тобой бабу вылепим, — звонко проговорила она.

— Ой ты, моя малюточка, — улыбнулся отец, он в затеях не отказывал своим детям, но сейчас было некогда. — Хороши мы с тобой будем! Гости явятся с минуты на минуту, а папаша с дочкой-невестой бабку-ёжку лепят. Иди-ка, я тебя снежком умою, чтоб ещё краше стала.

Отец схватил ком снега и направился к дочке, та с весёлым визгом бросилась убегать. На пороге дома обоих встретила Анна.

— Что старый, что малый — ума одинаково, — усмехнулась она и попеняла мужу: — Когда ты перестанешь с ней играться? Невеста уже!

— И ничего папа не старый, — обиделась Лена за отца.

Начали прибывать гости. Родственники Виктора жили в этом селе, Анютины — в соседнем. Приезжали оттуда на лошадях под украшенными бумажными цветами дугами с колокольчиками, на возах, покрытых домоткаными коврами. С прибаутками вошла мать Виктора Раиса, по прозвищу Атаманша. Она была высокого роста, с мужской фигурой, вышагивала, словно под марш. В селе знали, что Атаманша любила пропустить чарку-другую, но пьяной её не видели. Ходили слухи, что не прочь была выкурить сигарету. Слыла неутомимой плясуньей. Как разойдётся в «барыне» с частушками, от которых «уши вянут», раскраснеется и начнёт потихоньку сбрасывать одежду. Но и здесь умеет вовремя остановиться. Атаманшу в селе уважали, а сыновья побаивались её больше, чем отца.

— А где моя внучка? — грозно спросила Раиса. — Ты что это к бабке глаз не кажешь?

Лена подошла к бабушке, обняла за плечи.

— Ой, Патрикеевна, — улыбнулась Атаманша и поцеловала внучку в макушку. — Ну, как успехи с музыкой? Может, мне «русскую» сыграешь?

Бабушка переставила ноги на месте, выпятила грудь.

— Мама, рано ещё «русскую», давайте к столу, — выручил Лену отец. Он знал, что у дочери не очень ладится с игрой на баяне.

За столом вскоре зазвучали песни. Лена их любила за душевность. Но сегодня даже они не могли отвлечь её от тревожных мыслей: близился вечер, снег усиливался, а Сергею идти к ней через чисто поле. В том, что он придёт, сомнений не было. Лена заранее стала собираться: надо зайти к подруге, а потом — в клуб…

В клубе было многолюдно. В вальсе — не развернуться, поэтому танцевали танго.

— Девушка, разрешите?

У Лены сладко заныло в груди. Перед тем как положить руки на плечи Серёжи, она заметила на нём необычный наряд. Он зимой всегда был в тёплом свитере, а сегодня под курткой — чёрный костюм, белая рубашка. Лена не успела спросить о наряде. Серёжа обнял её и медленно повёл в танце. Вот его щека коснулась её щеки, и сердце Лены куда-то опустилось. Серёжа не отводил влюблённых глаз, и от этого у неё кружилась голова.

— Душно здесь, давай выйдем на крыльцо, — предложил Сергей.

— Хорошо, только застегни куртку, всё-таки зима.

Стоял чудный вечер. Молодёжь, словно говорливые ручейки, со всех сторон стекалась к клубу. Послышалась песня:

…Белый снег валит, валит,

А мне мама, а мне мама

Целоваться не велит…

— Совсем, как сегодня, — улыбнулась Лена.

— Что? Мама целоваться не велит? — засмеялся Сергей.

— Нет, белый снег валит, никак не остановится. Как ты до дома доберёшься?

— Волки подгонят, их много в поле.

— Плохая шутка, Серёжа.

— Не волнуйся, нас собаки встречают и провожают до дома. Алёнка, ты помнишь, какой сегодня день?

Лена опустил голову. И в один момент Сергей, словно волшебник, достал из-за спины жёлтую розу. Девушка ахнула: это был её любимый цветок. Девчата говорили, что жёлтый — цвет разлуки, она же отвечала: «Любая роза — цветок любви, а жёлтая — особенно, она согрета солнцем».

Серёжа протянул цветок:

— Я люблю тебя. Выходи за меня замуж.

Хотя Лена ждала от него этих слов, всё же они прозвучали неожиданно.

— Я… я… так счастлива, — прошептала она. Но что-то мешало ей вскрикнуть от радости, броситься на шею Сергею.

«Папа», — вспомнила она. Его слова вдруг резанули: «Я тебя, доченька, так рано от себя не отпущу», — говорил он в сентябре перед свадьбой её подруги.

— Я тебя люблю, Сережа, и хочу всегда быть рядом. Только прошу: не торопи с ответом, дай посоветоваться с папой, — смущённо сказала Лена.

Сергею не раз приходилось слышать от девушки нежные слова об отце. Он чувствовал, что его любимая относится к отцу теплей, чем к матери. Что же, пусть посоветуется…

После танцев Лена поспешила к отцу: знала, что он не спит, ждёт её возвращения.

— Что-то, моя голубка, сегодня рано прилетела? Али жених не явился? — с улыбкой встречая дочку, спросил отец.

Лена, вспомнив, что забыла розу в сенцах, когда отряхивала снег, метнулась за ней.

— Ну и ну! — воскликнул отец, покачивая головой. — Вот это жених, я понимаю!

— Папа, Серёжа сделал мне предложение, — выпалила Лена.

Виктор от неожиданности потерял дар речи. Зато появилась Анна с заспанными глазами.

— Какое предложение тебе сделал Сергей? — громко спросила она.

— Тише ты, Олю разбудишь, — опомнился отец.

— Да вы сами живность в сарае пробудите, полуночники! Ну-ка, дочка, скажи яснее.

Лена собралась с духом.

— Папа и мама, мне Сережа предложил выйти за него замуж. Я решила спросить у вас.

— Молодец, — властно сказала мать. — Мы не разрешаем. Тебе учиться дальше надо, в институт поступать. Ещё сколько Серёжек встретишь! Верно я говорю, отец?

Виктор увидел, что глаза дочери наполнились слезами. Лена не стала дожидаться его ответа, сказала сама:

— Учиться, мама, можно и заочно. А такой Серёжа — один на всём свете.

И в слезах убежала в спальню. Родители продолжили разговор.

— Ну что ты, как отрезала! — укорил супругу Виктор. — Не могла поласковее?

— Да её лаской только обнадёжишь.

— И ты не права, что будет ещё много «таких» Серёжек. А если это любовь?

Виктор выделил последнюю фразу, повысив голос. Хотя дверь в спальню была закрыта, Лена услышала, подняла голову от подушки. Она лежала и думала: «Всё получается наоборот: боялась отца, а он принял мою сторону. Но мама! Почему она настроена против Серёжи? Нет, я не собираюсь сдаваться!»

Заглянула мать: убедиться, спят ли дочери. Младшая дышала глубоко и ровно, старшая посапывала. Анна, послушав, плотно прикрыла дверь. Лена вновь приподнялась на локте, прислушалась.

— Что тебе Серёжа дался? — кипятилась мать. — У него ничего нет, только из армии пришёл. Неужели Ленка не найдёт достойнее? Нищету плодить?

— Всё у тебя распланировано, — говорил сердито отец. — Но это не твоя жизнь, а дочери.

— Тебе хочется быстрее сплавить её из дома? — въедливо спрашивала мать. — В общем, моё слово решающее! — раздражённо произнесла она после короткого молчания.

— Это почему же?

— Потому, что я мать, а ты…

— Ну, продолжай, — голос отца был неузнаваемо резок.

— Ты ей не отец! — почти выкрикнула мать.

Раздался удар кулака по столу, послышались шаги отца. Лена замерла от последней фразы матери. «Как это: папа — не отец? И почему он не ответил ей?» От мыслей закружилась голова. «Так, спокойнее», — приказала она себе, но неотвязная мысль «Почему папа — не отец?» продолжала сверлить мозг Лены, пока девушка, обессилев от пережитого, погрузилась в сон.

Анна была уверена, что дочка спала и ничего не слышала. Это было главным для неё. «Виктор недолго будет обижаться, он отходчив, завтра всё улажу». Она сладко зевнула, улеглась на правый бок и вскоре уснула.

У Виктора сна не было ни в одном глазу. «Зачем она так сказала? Ведь сколько лет прожили, я её ни разу не упрекнул», — мучительно думал он. А мысли уносили его в дождливый июльский день, когда он возвращался из города домой на грузовике…

На выезде Виктор заметил голосовавшую девушку. Она была без зонтика. Хотя в кабине сидел колхозный агроном, Виктор остановил машину. Аня оказалась весёлой, разговорчивой. Она жила всего в трёх километрах от их села, работала там продавцом. Виктору девушка понравилась сразу, и он решил довезти её до дома. Начали встречаться и вскоре поженились. Невестка пришлась по душе Атаманше. Спустя некоторое время Аннушка обрадовала мужа, сказав, что ждёт ребёнка.

«Ты не гони машину!» — строго наказывала Раиса сыну, когда он отправлялся за женой в магазин. Что-то общее было у невестки со свекровью: может быть, расчётливость, а, может, настойчивый характер, желание руководить другими. Живот у Ани уже хорошо вырисовывался, до декретного отпуска оставалось немного.

В тот вечер, как обычно, Виктор привёз жену с работы, а около полуночи она подняла всех на ноги своими стонами: болела поясница и низ живота.

— Вези в город! — скомандовала мать. — Говорила: вози потише. А что, если скинет?

Мать бранила сына, не стесняясь в выражениях. Виктор привёз Аню в роддом ночью, помог выбраться из кабины. Хотел остаток ночи провести здесь же, в ожидании.

— Не надо, всё будет нормально, — сказала жена. — Езжай, успокой мать.

В восемь утра мать снова снарядила его в больницу:

— Узнай всё обстоятельно, скажи, чтобы не волновалась.

Виктор в этот раз летел, как угорелый. Врач, добрая пожилая женщина, сообщила с улыбкой:

— Поздравляю, папаша! У вас дочка!

— С ней всё нормально? Ведь раньше срока, получается… — растерянно вымолвил Виктор.

— Да нет же, нормальный девятимесячный ребёнок, — уверила врач.

— Не мой! — этот крик вырвался из уст Виктора сам собой.

Выпала из рук сумка, где стояла банка с молоком. Белая лужа растеклась по полу. Он побежал к машине. Удивительно, что, мчась домой на бешеной скорости, не совершил аварию. Мать всё поняла по одной фразе: «Это девятимесячный ребёнок». На другой день сын заявил матери:

— Ноги моей возле роддома не будет, пусть Анна прямиком едет к родителям.

Но мать охладила его пыл.

— Видали очи, что брали? Вот и носи теперь. Мне, может, больнее за тебя, что ты таким ротозеем оказался. Запомни: не тот отец, кто родил, а тот, кто растил. А для жизни Анюта неплохая, на ходу подмётки рвёт. И сочувственно добавила: — Никому не говори. Сейчас все без всякого срока рожают.

Через десять дней Виктор привёз жену домой. Свекровь просверлила её взглядом, от которого та чуть присела, всё поняла без слов. Затем Атаманша взяла новорождённую и передала сыну: — Иди, внученька, к папе, он тут чище всех.

Огромные руки Виктора неожиданно стали неуклюжими. Со страхом держал он маленький кулёчек. Малютка вдруг заплакала, сердце ёкнуло у него в груди.

— Наверное, кушать хочет, — тепло проговорил он, передавая дочку Анне.

А дальше жизнь пошла своим чередом. Мужики сбивали «магарыч» за новорождённую, шутили:

— Бракодел ты, Витёк, не смог парня сработать.

Он отшучивался:

— Девчата рождаются только у сильных мужчин.

Виктор привязался к крошке. Вставал ночами, менял пелёнки. А когда появилась Оля, Анна даже иногда упрекала:

— Ты Ольгу любишь меньше Лены.

Наверно, так и было, а почему, Виктор не знал…

И вдруг такое услышать от Анны!

«Неужели для неё расчёт выше порядочности?» — грустно думал Виктор. Он торопливо оделся и вышел из дома. Анна спала. А в окна уже стучался бледный хмурый рассвет. Тропинка подвела Виктора к родительскому дому. Мать топила печку, жарила драники.

— Сынок, — удивилась мать, — что ты нынче спозаранку? Садись завтракать.

— Сыт по горло, — бросил Виктор и прошёл в зал. Там улёгся на диван, свесив ноги на пол. Мать поняла: случилось что-то серьёзное. Вошла следом.

— Что там ещё твоя жёнушка учудила? — едко спросила она.

— Оказалось, что я всё же не отец Алёнке! Я чужой…

Сын повернулся лицом к спинке дивана.

— Ну, значит пришла пора и ей сказать, кто она есть, — рассердилась Атаманша.

— Не надо, мама! Я сам с Леной поговорю! — Виктор вскочил с дивана.

— Ну-ну, говори! — мать обрадовалась решительности сына. — Только почему с Леной, а не с дочкой.

— С дочкой Леной, — твёрдо сказал Виктор.

В это время Лена сама готовилась к разговору с матерью. Она встала рано, внутри чувствовала какую-то опустошённость. Подошла к зеркалу, внимательно вгляделась.

«Папа — русый, мама — светло-русая», — рассуждала она. — «Откуда у меня иссиня-чёрные волосы?» Прежде родители полушутя отвечали: «От прадедушки». Теперь надо знать точно.

Мама возилась на кухне. Была взволнована: никак не могла разжечь печку.

— Где папа? — осторожно спросила Лена.

— Не знаю. Может, к бабушке пошёл, — предположила мать.

Ответ дочке не понравился.

— Так чьи у меня волосы, мама?

От бесстрастно-холодного тона мать выронила спички и бумагу.

— Сколько раз тебе повторять? — крикливо начала было она, но осеклась, встретив насупленный взгляд дочери.

— Я всё слышала вчера, — тихо сказала Лена. — Где мой папа?

— Ты уже взрослая, я всё тебе объясню. Расскажу о твоём отце. Садись.

Анна пододвинула дочери стул.

— Мама, ты не поняла. Где мой папа Витя?

— Не знаю, дочка. Я его очень обидела вчера. Хотела с утра поговорить, а его нет.

— Мама, а ты любишь его?

— Не знаю. Есть такие женщины: страдают, рыдают, когда их мужья обижают, и опять же недовольны, когда с ними носятся, как с дорогой чашей. Я, наверное, такая, — сказала Анна и протяжно вздохнула.

Лена подошла к матери, обняла её за плечи.

— Нет у детей такого права: обсуждать или осуждать прошлое своих родителей.

Помолчав, продолжила:

— И я не хочу жить с грузом твоего прошлого. Я другой породы, папиной: любить — так любить. Я люблю Серёжу и обожаю своего папу. Ни о ком другом слышать не хочу. Мой отец — папа!

Лена быстро оделась и выскочила на улицу.

«Как незаметно взрослеют дети», — то ли с грустью, то ли с гордостью заметила Анна и поняла, что полностью проиграла вчерашнее сражение с мужем и дочкой: надо готовиться к свадьбе. А Лена уже бежала по свежим отцовским следам к бабушке Рае. Не отряхнув снега с валенок, вбежала в дом.

— Бабушка, где мой папа? — выпалила громко с порога.

Виктор вышел из зала, и Лена повисла у него на шее.

— Папа, ты мой самый родной и единственный. Я тебя так люблю, так люблю!.. — говорила она, целуя отца. Неудержимые слёзы заблестели на её лице.

— Ну, поплачь, поплачь, невесте положено плакать, — говорил счастливый отец. — Потом пойдём с тобой лепить бабку-ёжку. А то после свадьбы куры засмеют…

ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ

Дороже собственного сына

1. Подарок судьбы

Бодрый утренний воздух ворвался в раскрытое окно и прогнал остатки сна. Андрей Николаевич открыл глаза. «Утро красит нежным светом…» — напел он тихонько и быстро вскочил с постели. В Москву привели его служебные дела. Командировка начиналась с завтрашнего дня.

«Сегодня… Как хорошо, что есть сегодня! — радовался Андрей Николаевич, допивая свой любимый чай. — Целых двадцать четыре часа в моём личном распоряжении, что-то я не припоминаю такого подарка».

Не дожидаясь лифта, он быстро спустился по лестнице и вышел на крыльцо гостиницы. Андрей Николаевич медленно двигался по улице, наслаждаясь нежно-розовым рассветом, вдыхая аромат чистого воздуха, — ночной ливень потрудился добросовестно.

Вскоре его одиночество было нарушено людской суетой. Чаще встречались женщины, девушки. Они, как разноцветные бабочки, порхали перед глазами, торопясь по своим делам. Но больше всего радовали сердце попадавшиеся на пути детские коляски. Мамы, бабушки с глазами, полными счастья, неторопливо прохаживались в скверах, по тротуарам. Перед ним, в нескольких метрах, военный осторожно покачивал двухместную коляску.

«Счастливый дедушка», — решил Андрей Николаевич, поравнявшись с седовласым генералом. Его сыну Сергею уже двадцать четыре исполнилось, но порадовать внуками он не торопился.

«Жениться буду в возрасте твоего лучшего друга», — отвечал сын, улыбаясь, когда отец заводил разговор о семье.

«Зависть — отрицательное чувство. Человек во всём старается найти себе оправдание. Вот и окрасил её в противоположные цвета: чёрный и белый, — думал Андрей Николаевич, глядя на счастливого дедушку. — А, по-моему, какие бы эпитеты не стояли рядом с завистью, она остаётся большим недостатком».

Он понял, что завидует этому генералу.

«Какое богатство! Сразу два!» — подумал он поравнявшись.

Мужчина уже удалился от счастливчика шага на три-четыре, но какая-то неведомая сила заставила его обернуться. Генерал тоже поднял голову от коляски. Их взгляды встретились.

— Сашка! Андрей! — вырвалось одновременно у обоих.

Они крепко, по-мужски, обнялись.

— Тише, ребят моих разбудишь! — перешёл на шёпот Саша.

— Я тебя за счастливого дедушку принял, — смеясь, проговорил Андрей, указывая на седину, и серьёзно добавил: — Хотя о ней знаю ещё со времён Афгана.

— Ну, в моём возрасте пора уже быть и дедушкой, а я вот пока счастливый папа.

— Ты, Сашок, не скромничай! Жену себе отхватил — пышногрудую красавицу. Кстати, где она? Не ошибусь, если скажу, что в парикмахерской укладывает свои белые локоны. Угадал? Твоя Наталья там?

— А ты ничуть не изменился, — сдержанно проговорил друг.

— Это в каком смысле?

— В весёлом, — быстро проговорил Александр и наклонился над коляской

Синяя приземистая коляска уже качалась без крепкой мужской руки: внутри неё двое малышей усиленно работали ручонками и ножками. Дети были одеты в одинаковые голубые шапочки и ползунки. На белых кофточках красовались голубенькие медвежата.

Андрей был удивлён: двойняшки абсолютно не похожи друг на друга. Один с белоснежными волосиками, другой — полная противоположность: темноволосая смуглянка.

— Этого кроху тебе точно подменили, — вновь пошутил он. — Наталья — натуральная блондинка, тебя тоже знал светло-русым, без седины сегодняшней.

Через минуту Андрей Николаевич жалел о сказанном, ругал себя за чрезмерную болтливость. Улыбаясь, к друзьям приближалась брюнетка, совсем ещё молодая женщина.

— А вот и моя Наталья, — тепло представил друг свою жену.

Андрей протянул руку. Бегло взглянув на него, женщина смутилась.

— Наташенька! Это мой фронтовой друг Андрей. Я тебе много о нём рассказывал.

— Очень приятно, — мягко проговорила молодая мама, покраснела и повернула голову к сыновьям.

Андрей, ничего не понимая, стоял молча, боясь сказать что-нибудь лишнее. Нарушила короткое всеобщее молчание Наташа.

— Сейчас поедем кушать, — обратилась она к буянившим малышам, — мама получила новый прикорм.

— Наташенька, я побежал. Сегодня задержусь, ты не волнуйся.

Она смотрела на него радостно, смущённо и благодарно. Саша поцеловал жену и обратился к Андрею:

— Пошли, мой пропавший друг.

Только сейчас Андрей очнулся от свалившихся на него неожиданностей.

— Сашка, как ты оказался в Москве? И где Наташа, которую я видел рядом с тобой год назад?

— Андрей, сейчас я очень спешу в академию, где служу вот уже полгода. В двух словах о случившемся со мной не расскажешь. Помнится, ты всегда восхищался парком имени Горького. Давай встретимся возле сказочного сооружения «Горячие напитки» после семнадцати часов. У тебя как со временем?

— Сегодня я в твоём распоряжении.

2. Эхо Афганской войны

Андрей восхищался парком имени Горького не потому, что считал его одним из красивых мест столицы, просто знал его достаточно хорошо. Был удивлён, что Александр не пригласил к себе домой. Но не обиделся. Множество вопросов готовил Андрей своему другу, но, приближаясь к назначенному месту, выбросил всё из головы.

Народ говорливым ручейком стекался в парк. Андрей Николаевич с удовольствием влился в разноголосый поток. Узенькой ленточкой шли взрослые, держа за руку малышей, группами двигались подростки, торопились влюблённые пары, никого не замечая вокруг. Он брёл, погружённый в думы. Мучительные воспоминания роились в его голове. Глядя на парней, ощутил пронзительную боль в сердце: вспомнил их ровесников, сложивших головы на чужбине. Ему было известно всё о своих подчинённых. Знал, что некоторые безусые парни прибыли на службу в Афганистан, не ощутив вкуса девичьих губ. Всякий раз, оставаясь наедине с собой, он вновь и вновь возвращался к той страшной войне. Эхо её до сих пор тревожит умы и сердца многих людей.

Андрей быстро нашёл названное Сашей место. Взял зелёный чай и уселся в углу за свободным столиком. Воспоминания о своём верном друге Александре Денисенко овладели им…

Девять лет Андрей Николаевич проходил службу в Афганистане в составе «Ограниченного контингента советских войск». Несколько раз бывал в отпуске на Родине. Неоднократно появлялось желание покинуть горнило жестокой войны, но одна фраза всякий раз останавливала его. «Генеральские сынки приезжают сюда не воевать, а звёздочки прихватить да наград получить», — услышал он случайно по прибытии в чужую страну. Андрей и его товарищи понимали сложность военно-политической обстановки в регионе и хотели показать болтунам, что их мнение, зачастую, ошибочно. Да, отец Андрея Николаевича был генералом. Сын гордился прошлым и настоящим своего отца и всю жизнь старался быть достойным его. И поэтому единственный сын Андрея, Сергей, самостоятельно пробивал себе путь в военное училище. «Как все», — таков урок его деда. Не одну награду получил Андрей, участвуя в боевых операциях.

«Я горжусь тобой, сын!» — слова отца были самой высокой наградой для него в феврале 1989 года. Андрей Николаевич был уверен: выдержать все ужасы той войны ему помогла дружба с Александром Васильевичем Денисенко.

Они прибыли на службу почти одновременно. Александр — в звании полковника, Андрей — майора. Об Александре ходили легенды. В буквальном смысле он на своих руках выносил с поля боя тяжелораненых. Андрей видел своими глазами, как некоторых солдат Александр Денисенко возвращал к жизни своей собственной кровью. Смерть слепа, она выбирает жертву на ощупь. Но судьба хранила его, выросшего в детдоме, хлебнувшего немало горя. На войне даже мальчики быстро становятся неробкими мужчинами. Полковника не называли «батя», как принято в знак глубокого уважения к командиру. «Наш брат родной», — так говорили солдаты меж собой о нём. Братство, скреплённое огнём войны, — святое чувство.

«Всё-таки, какой подарок преподнесла судьба сегодня мне и ему!» — радовался Андрей Николаевич, ожидая друга. В последний раз виделись они около восьми месяцев назад. Сын Андрея, Сергей, курсант Саратовского военного училища, попал в больницу. Чтобы уберечь жену от лишних эмоциональных и физических нагрузок, Андрей решил ехать сам. Обучение Сергея подходило к концу. Саша был далеко не последним человеком в том же училище, но Сергея не знал. Так решил отец. После посещения сына сразу же пришёл к другу. Оба искренне радовались встрече. Его Наталья собиралась стать матерью. Саша был безгранично счастлив в ожидании первенца. Может, поэтому и не стал докапываться до истинной причины внезапного приезда Андрея, поверив в «служебную необходимость». Разговоров о переезде Саша не заводил. Расставаясь, Андрей офицерским командным голосом, сменившимся тёплой дружеской улыбкой, приказал сразу же сообщить о рождении будущего крестника. Друзья позванивали друг другу.

Спустя два месяца после встречи счастливая случайность переселила семью Андрея из Сестрорецка в Питер. Решил поделиться радостью с другом, отправил письмо со всеми подробностями. Вскоре оно пришло обратно. Уже подумывал обратиться в официальные органы. И вдруг такая удача!

Всё это Андрей перелистал в памяти очень быстро, но мучил неотвязный вопрос: где прежняя красавица Наталья? Кто-то тронул его за плечо.

— Смог вырваться пораньше, — послышался тёплый голос Александра.

3. «Редкое имя»

На столике стояли только две чашки кофе, но друзья так и не притронулись к ним.

— Я расскажу тебе всё, — угрюмо начал Саша и, не скрывая волнения, выдохнул: — Хотелось бы провала в памяти, но не в моей власти…

Александр познакомился с белокурой Наташей вскоре после вывода наших войск из Афганистана, в день 8 Марта. Спустя три месяца они стали мужем и женой. Андрей никогда не спрашивал друга, почему он так поздно женился. Свою жену Саша обожал.

«Не слишком ли балуешь свою блондинку?» — иногда поговаривали приятели.

«Всё, что она тратит на себя, тратит на меня. По жене судят о муже», — улыбался в ответ Александр.

Наталья много времени уделяла своей внешности. За короткий срок узнала престижные салоны в городе, лучшие парикмахерские. Все свои свободные часы муж посвящал молодой жене: театры, рестораны, прогулки на катере… Александру нравилось, что Наташа следит за своей фигурой. Иногда он, подшучивая, подавал ей сантиметровую ленту. Она строго через день измеряла талию и бюст.

— Вот родишь мне сына и дочку, — нежно улыбался он, — бросишь замеры проводить.

После разговоров о детях с лица молодой женщины исчезала улыбка, тускнел взгляд. Супруги прожили уже более трёх лет. Наталья так вошла в роль не только жены, но и шаловливого ребёнка, что не могла представить свою жизнь иной. Муж был намного старше её. Наталья стала замечать задумчивую грусть в глазах своего Саши. Однажды, уходя на службу, он не поцеловал её. Это случилось впервые за всю их совместную жизнь. Ей стало страшно. Наташа была уверена в любви своего генерала.

«Но мало ли что случается, — подумала она, глядя, как поспешно муж надевает фуражку. — Может он узнал о моих тайных визитах к гинекологу?» Наталья тряхнула своими кудряшками.

«Нет уж, не выйдет, — решила она, — он уйдёт, а я целый день гадай, что случилось. Зачем мне лишнее волнение?»

— Сашенька — а — а! — окликнула Наталья мужа у самого порога и лисьим голосом продолжила: — Сашенька! Я хочу, чтобы этот день стал для тебя особенным.

— Что ещё случилось? — холодно спросил Александр.

— Я, кажется, беременна…

Такого она не ожидала! Саша быстро снял фуражку, подхватил жену на руки и закружил по комнате… А потом закружился сам: Александр каждый день доставлял свежие фрукты, убеждал пить овощные соки, есть мясо, говорил, что женщине во время родов требуется много сил.

«Ну вот, дождалась, — раздражалась Наталья, трогая живот, — ещё и на свет не появился, а уже стал самым любимым».

«А что, если он меня разлюбит?» — тревожилась она, глядя в зеркало. Наташа водила под глазами указательным пальцем и мрачнела. За этим занятием и застал её однажды муж.

— Ты у меня самая-самая… — улыбнулся он.

— Что самая-самая? — передразнила его Наталья. — Посмотри, на кого я стала похожа!

Она не могла сдержать слёзы.

— Ты о юности прошедшей не жалей. Не бывает некрасивых матерей, — пропел Саша и, усадив жену на колени, ласково добавил: — Наташенька, ты носишь наше с тобой бесконечное счастье, нашу безмерную радость.

На протяжении всей беременности Наталья чувствовала себя хорошо. Поправилась, успокоилась, как казалось мужу. Зимний рассвет медленно приближался к окошку. Солнечные лучи ещё не обняли город, как у Натальи начались схватки. «Скорая помощь» примчалась минут через десять-пятнадцать. Александр, проводив жену до роддома, поехал сразу на работу. После обеда ноги сами привели его в родильное отделение. Как долго тянулось время! Прошла целая вечность, а его никто не окликал.

Вышла пожилая женщина в накрахмаленном белом халате, обвела всех строгим взглядом и приблизилась к Александру Васильевичу Денисенко.

— Поздравляю, товарищ генерал, — сказала она восхищённо, — чувствуется военная закваска. Сын у вас. Богатырь родился: рост — шестьдесят два, вес — четыре восемьсот.

От радости и гордости дрогнуло у него внутри, ком подступил к горлу. Врач, не дожидаясь вопросов, строго сказала:

— Ваша жена в полном порядке. Но сегодня её беспокоить не надо, пусть отдохнёт. Приходите завтра. Список разрешённых продуктов справа от входной двери.

Александр Васильевич вышел на улицу. Город был в ожидании праздника, об этом сообщали витрины магазинов. «До семейного праздника ещё больше недели, ёлку куплю позже. Нет, лучше сосну, — размышлял молодой папаша, — она дольше стоит и пахнет приятнее». Он решительно направился к цветочному магазину с мыслями: «Недопустимо ждать завтрашнего дня, чтобы поздравить Наташу с рождением сына». Генерал купил огромный букет алых роз, на такси возвратился в роддом. Передал жене цветы и записку.

Горячая, волнующая и прекрасная пора настала для Александра Денисенко. Он рано просыпался, готовил передачу жене, мчался в больницу, затем на службу. В обед — снова к жене. Вечером — тоже. Наконец-то смог увидеться с Наташей. Она похорошела: весёлая, жизнерадостная, ласковая и нежная…

Этот день начинался, как обычно: Саша приготовил продукты, не забыл укрыть розы — был сильный мороз — и отправился в роддом. К нему вышла врач Татьяна Викторовна. Та самая, которая в первый день сообщила ему о рождении сына. С грустью в голосе попросила Александра Васильевича пройти за ней. Сердце генерала заколотилось, лицо загорелось.

— Не волнуйтесь, с мальчиком всё в порядке, жена тоже здорова, — взглянув на него, сказала Татьяна Викторовна и спросила: — Вы хотите увидеть сына во время кормления?

Саша, набросив белый накрахмаленный халат, бодро пошёл в отделение, где размещались мамы с детьми. Врач провела молодого папашу в процедурный кабинет, через стеклянную дверь которого хорошо была видна палата. В ней находились его жена и совсем молоденькая девушка. Дверь была зашторена двумя белыми занавесками.

— Я не знаю, с чего начать, какие подобрать слова, — тихо заговорила Татьяна Викторовна, — но в моей врачебной практике такое впервые. Женщина помолчала, затем посмотрела на часы. — Подождите минуту-две, сами всё поймёте, — выдохнула она.

Вскоре коридор огласился детскими голосами.

— Живой организм! — Татьяна Викторовна благожелательно улыбнулась. — Он требует подпитки от матери. И не только грудного молока, заметьте, но и материнской ласки, нежности.

Стукнула дверь соседней палаты. Саша поднялся, чтобы в маленькую щёлочку увидеть жену и сына.

— Погодите ещё минуточку, — остановила его врач.

Вскоре послышался раздражённый Наташин голос:

— Зачем опять несёте его мне? Сколько раз можно повторять? Я не буду кормить!

Александр не понимал происходящего за стеклянной дверью. Первое, что пришло ему на ум: принесли жене по какой-то причине ещё одного ребёнка.

— Подслушивать, подсматривать, мягко говоря, нехорошо, — смущённо проговорила Татьяна Викторовна. — Но в данном случае это необходимо.

Генерал подошёл к двери, присмотрелся. В палате было только два новорождённых. У молоденькой мамы крошка спала, а возле жены стоял истошный детский крик. Александр Васильевич дрогнул, подался вперёд. Врач потянула его за рукав. Поднялась с койки соседка Натальи, взяла генеральского сына, приложила к своей груди. Молодой отец словно прилип к щели. Расслабился только тогда, когда кормящая мать приложила собственного ребёнка ко второй груди.

— И давно это продолжается? — спросил генерал, тяжело опускаясь на стул.

— С рождения вашего сына, — последовал угрюмый ответ.

— Этой молоденькой маме мы сами предложили отказаться от ребёнка, — откровенничала женщина, — она сирота, учится в техникуме. Всё идёт под откос. Деться ей некуда, нигде её не ждут. Она и сама об этом знает. Во время наших уговоров плачет, прижимая малютку к груди.

В голове Александра Денисенко шумело, как после бессонных, тревожных ночей на чужбине.

— Я старалась убедить её, что ребёнку необходимо материнское молоко и после выписки из больницы, — взволнованно говорила врач. — Но откуда оно будет? Надо хорошо питаться, отдыхать. А к ней только дважды приходила подруга с продуктами. Такая же студентка. Ваша жена как-то предложила кое-что, но Натальюшка отказалась: гордая. Мы незаметно увеличили ей паёк.

Татьяна Викторовна протяжно вздохнула.

— Она тоже Наташа, — пояснила женщина. — Наш персонал, чтобы их различать, студентку любовно называет Натальюшкой. И вчера в последний раз она решительно сказала нам: «Нет! Если понадобится, буду работать сутки, но сына в обиду не дам и никогда не брошу!» Видели бы вы её глаза, — в голосе пожилой женщины чувствовалась гордость за эту молоденькую маму.

— Но что случилось с моей женой? — недоумённо спросил генерал, всё ещё надеясь услышать хоть какое-то оправдание тому резкому чужому голосу, который он слышал и не хотел этому верить.

— А ничего. Просто она лишена чувства материнства. У неё превосходно развиты такие качества, как самовлюблённость, восхищение собой, своей фигурой. Кормить она не стала сына только потому, что опасалась испортить форму груди и размер талии.

Вновь послышался резкий голос жены.

— Какая же ты глупая! Ведь тебе ещё нет двадцати. Вся жизнь впереди. Почему не откажешься от ребёнка? — небрежно говорила она своей соседке. — Я бы над подобным предложением не раздумывала ни минуты. Одного боюсь: Саша не поймёт. А я не хочу его терять. Вот выйду отсюда, сразу няню возьмём.

Александр Васильевич не мог больше слышать голос жены. Его лицо горело. Извинившись перед Татьяной Викторовной, нетвёрдой походкой вышел из процедурного кабинета.

«Можно ли всё это как-то объяснить и простить?» — задавал он себе один и тот же вопрос, сидя на заснеженной скамейке. Напрягался, искал ответа. Казалось, мозги пришли в движение и вот-вот поднимут теменные доли черепа. Образ красавицы Натальи, его любимой женщины, превратился в холодное облако, которое уносил стремительный ветер неизвестно куда. Слабость разливалась по всему телу. Александр почувствовал, что замерзает. Собрался с силами и отправился домой.

«Ни к чему растрачивать попусту силы! — приказал он себе и улёгся спать. Каждое утро он собирал два пакета с продуктами, покупал три розы и отвозил в роддом. Питание обеим, розы — кормящей матери. Приближался день выписки рожениц из больницы. Александр Васильевич знал, что никогда не простит женщину, которая отреклась от собственного ребёнка. Он хорошо помнил, как рос без материнской ласки. Знал и то, что его мама дважды подарила ему жизнь, второй раз — ценой собственной жизни.

Генерал надеялся на помощь врача и на разумное решение молоденькой мамы — студентки. Уговаривали очень долго. И всё же она согласилась. Что послужило причиной, Александр не стал уточнять и позже. Но противостояние ослабело, когда он твёрдо сказал, что никогда не сможет даже находиться рядом с женщиной, которая была готова отказаться от собственного сына. Возможно, молоденькая, беззащитная женщина просто доверилась незнакомому человеку, тем более, он убедительно сказал, что она сможет уйти в любой момент, если что-то не устроит её.

Жена не верила в происходящее. Убеждала генерала взять кормилицу. Даже прекрасно справилась с ролью оскорблённой женщины. Сгоряча подписала все необходимые документы. Но вскоре начала наступление. Александр Васильевич оставил ей квартиру и всё, что там находилось, добился перевода в другой город…

Так седовласый генерал оказался в столице со второй Наташей и двумя детьми. Она оформила академический отпуск и занялась воспитанием мальчишек. Предложение Александра Васильевича взять помощницу категорически отклонила.

Откровение Александра Денисенко было закончено. Наступила тишина.

«Почему так несправедлива жизнь к Саше? — думал Андрей. — Сколько ещё страданий уготовано ему?» Хотелось заслонить, уберечь друга от всех бед, как когда-то в провинции Кандагар полковник Денисенко спас его от пули душмана. Давящее молчание нарушил Андрей. Но от волнения сказал совсем не то:

— А как же любовь, Саша? Я вижу только терпение и жалость.

— Чудак ты, Андрей. Теперь я точно знаю, что любовь — это и есть терпение и жалость.

— Ну а как же счастье и радость? Разве они должны оставаться за бортом любви?

— А вот радость и счастье — это дети любви, — авторитетно заявил Саша. — Они у нас тоже родились. Вот уже четыре месяца, как мы муж и жена. И люблю я свою жену больше всего на свете.

Ясная улыбка озарила посветлевшее лицо Александра. Он дотронулся до руки друга:

— Ты не обижайся, что я назначил встречу здесь. Оберегаю я свою Наташеньку от всяких неожиданностей. Но завтра ждём тебя всем семейством у нас. Адрес ты теперь знаешь. Отказа не принимаем.

Друзья распрощались. Александр поторопился домой. Андрей ещё долго сидел за столиком, мысленно перебирая услышанное. Он не мог понять: как женщина, которую сама природа обязала быть матерью, решилась противостоять ей? «Разве это женщина? — тягостно размышлял он. — Такой не подойдёт ни одно название, ни одно имя».

«О, женщины! Ничтожество вам имя», — всплыли в его памяти слова шекспировского героя. «Ничтожество — это имя и подходит Наталье под номером один», — решил Андрей Николаевич и облегчённо вздохнул о том, что оно встречается не так часто в нашей жизни.

4. Две любви

На другой день, справившись со своими делами, Андрей купил большой букет роз и явился к молодожёнам. По всему было видно: желанного гостя ждали. Прежде чем сесть за стол, он попросил разрешения повозиться с малышами. Саша и Наташа добродушно улыбались, глядя на весёлую шумную тройку. За вечер Андрей так привязался к ребятишкам, что напросился в няньки на следующий день. Был рад, получив согласие.

— Можешь погостить у нас месяц-другой, — пошутил Саша, а Наташа поддержала мужа улыбкой.

Через пару дней, покончив с делами, Андрей Николаевич возвращался домой, уже скучая по обоим мальчуганам. «Вот приедет Серёга, поговорю с ним по-мужски, — думал он. — Хватит ему девчатам головы кружить. Хочу стать дедом — и всё тут!» Домой вернулся в приподнятом настроении. Обрадовал жену, поведав ей о встрече с Сашей. Постоянно твердил о запавших в душу малышах.

— Из тебя прекрасный дед получится, — ласково проговорила она. — Дело за сыном.

Вскоре приехал Сергей. Он закончил обучение. Впереди месяц отдыха и самая ответственная пора — служба. В один из вечеров отец с сыном сидели в комнате и разговаривали. Тем касались разных.

— Так и не выбрал себе невесту за пять лет учёбы? — перебил отец сына, который лениво рассказывал о своих друзьях и подругах.

— Знаешь, пап, — проговорил Сергей, сморщив нос, — сейчас и девчат-то хороших нет. Куда только смотрят их родители? Ей только тринадцать, а она с первых минут знакомства готова принять горизонтальное положение.

Андрей был удивлён манерой общения сына, отсутствием понимания разницы в возрасте. Не подав вида, продолжил начатый разговор.

— Не скажи, — возразил он. — Так уж и все? Просто тебе, сынок, не встретилась ещё хорошая девушка.

Помолчали.

— Почему же не встретилась? — усмехнулся Сергей. — Невысокого мнения ты о собственном сыне, если полагаешь, что я общался только с такими девицами, — с обидой проговорил он и с грустью добавил: — Была у меня девушка. Серьёзная, тихая скромница. Ты прости, отец, но я говорю тебе как мужчина мужчине: в свои двадцать лет она оказалась девственницей. И это в наше бурное время!

— Тебе не угодишь, — сухо проговорил Андрей Николаевич. — И где же сейчас твоя серьёзная девушка?

— Она оказалась слишком гордой, — упавшим голосом выговорил Сергей и встал, прошёлся по комнате, остановился перед отцом и сказал: — Хотя, если честно, именно с такой спутницей жизни может быть спокоен мужчина.

Андрей Николаевич уловил в голосе сына горечь.

— Так в чём же дело, сын?

— Она исчезла, — последовал глухой ответ. — И виноват в этом только я.

Отец с удивлением посмотрел на сына.

— Исчезла из Саратова больше полугода назад, — продолжил Сергей, не глядя на отца, — даже учёбу не закончила.

— И что же ты за офицер?! Неужели это мой сын? Кто она, эта девушка? Таинственная незнакомка?

— Конечно же, нет. Я знаю о ней всё, вернее, почти всё. У меня и фото есть.

Он быстро нашёл в альбоме фотографию, подал отцу и ласково спросил:

— Ну, как?

— Краса… — Андрей Николаевич закашлялся на полуслове.

Сергей постучал отца по спине, полагая, что тот поперхнулся. Но дело было совсем в другом: на фотографии он увидел ту самую Наташу, с которой нашёл своё счастье фронтовой друг Александр Денисенко. «Да, жизнь — такая штука: живём, не ведаем, что судьба нам уготовила на завтра, — горько размышлял Андрей Николаевич. — Разве мог предположить, что столкнёт она меня с лучшим другом».

— У меня есть предположение… — Сергей не договорил и задумался, чувствовалось его глубокое волнение. — Я, папа, найду свою Наташку!

Андрей Николаевич молча вышел из комнаты сына. Направляясь в свой кабинет, предупредил жену, чтобы не тревожили. Тяжёлые мысли вжали хозяина в кресло. Необузданное воображение являло свежие образы фронтового друга и Наташи. «Никогда не было у Саши таких искрящихся глаз!» — вспоминал Андрей Николаевич. И тут же всплывало ангельское лицо его молодой жены. «Как она смотрела на него!». «Сын… Мой сын… Я так давно мечтал о внуке… Выходит, я держал в руках собственного…» Горькие думы привели его в тему любви…

«Одна, как у животных, — мрачно думал он, — получил и отпихнул ногой или швырнул в Волгу, как Стенька Разин княжну, так большинство мужчин, не исключая моего сына, представляют любовь к женщине. И другая любовь, в которой с годами не угасают никому не ведомые прекрасные черты близкого человека». Андрей Николаевич долго смотрел через раскрытое окно на голубое безоблачное небо. Благородно — строгое лицо его медленно покидала задумчивость. «Сын мой — давно взрослый человек и за свои поступки должен отвечать перед своей совестью. Пусть это послужит ему уроком на будущее».

Андрею Николаевичу вспомнилась поездка с женой за город. Здоровье её пошатнулось после его службы в Афганистане. При любой возможности он вывозил свою жену на природу. Однажды у самого обрыва она заметила два дерева. Он не обратил на них никакого внимания. Деревья были вначале искривлённые, но в коленном изгибе плотно сошлись и рядышком, пряменькие, с тонким просветом между собой, устремились вверх. «Вот так и у людей», — задумчиво сказала тогда жена. Он просто улыбнулся её фантазии.

«Не научились мы пока понимать природу, — думал Андрей Николаевич, сидя в кресле. — Права была моя жена». Он встал, расправил плечи, подошёл к окну. Солнце играло золотистыми лучами. Вся природа радовалась светлому ласковому дню.

«Я никому не позволю поломать второй раз жизнь Саши, — твёрдо решил он. — Спокойствие фронтового друга мне дороже запоздалого прозрения собственного сына!»

Мечты сбываются

— Аля, я на минутку к тебе. Дай, пожалуйста, мой запасной ключ, — поздоровавшись, быстро проговорила Лена, оставаясь у двери.

— Ты, давай, проходи, раздевайся, — сказала Ангелина и, не торопясь, засунув руку за пояс теплого халата, подошла к гостье. — Присядь и отдышись. В последнее время ты всё куда-то торопишься. Позавчера молнией промелькнула возле хлебного киоска — я рта открыть не успела.

Говорила хозяйка с улыбкой, но властность чувствовалась в голосе.

— Времени у меня совсем мало, — мягко сообщила Елена, — а еще надо в одно место забежать.

Ангелина пристально смотрела на подругу: лицо казалось помолодевшим, в зеленовато-серых глазах прыгали озорные огоньки. А тут еще и необычность поведения. Всё это пробудило женское любопытство.

— Я за тебя несу ответственность перед твоими детьми. Раздевайся, пей чай и рассказывай, подождёт твое одно место до следующего раза, — твёрдый размеренный голос хозяйки заставил гостью подчиниться.

Но беспокойство не покинуло Елену, и за столом она часто поглядывала на часы.

— Я за тебя ответственность несу, — повторила Ангелина, — и ключ этот мне вручила твоя дочь перед отъездом в Италию. А где твой второй?

— Лежит где-то, найду и верну.

— К чему тогда спешка? Да и зачем тебе второй ключ?

Лена покраснела, глаза искали пристанища, но никак не могли найти.

— Подзаработать решила на квартирантах? — усмехнулась хозяйка.

— Нет, — смутилась гостья, затем шутливо добавила: — Тебе и во сне, наверное, снится, как деньги в коробки складываешь.

— А тебе по-прежнему принц на белом коне, — рассмеялась Ангелина. — Так уже другие сны загадывай, девонька, принцы наши мимо проскакали.

— А вот и не проскакали, — радость женщины все же вырвалась из тайника.

Хозяйка подняла брови, изучающе посмотрела на подругу:

— Давай, мать, колись, я всё-таки твоя опекунша.

— Только ты дай слово, что не будешь надо мной смеяться. Честное слово дай.

— Что ты, как пионерка, в самом деле. Ну, даю, даю тебе честное слово.

Елена торопливо, иногда сбиваясь, рассказала о случайном знакомстве.

— Где же ты его поместила в своей каморке? — не скрывала насмешки Ангелина.

— В кухне на раскладушке.

— И что, он целую неделю так и живёт у тебя? Один в доме остаётся?

— Нет, я отдыхала неделю.

— А теперь что? — подытожила хозяйка.

— Пусть поживёт, пока свои дела уладит.

— Какие дела? Брось свою детскую наивность. И где он сейчас?

— У меня в квартире.

— Да-а-а, — протянула Ангелина, — боюсь, что от твоего жилья остались только стены.

Затем не выдержала и взорвалась:

— Как ты могла какого-то бомжа одного оставить в квартире?

— Бомж — тоже человек!

— Вы посмотрите на неё! Да он и выбрал тебя потому, что на твоём лице написано: «дурочка, простофиля».

— Если так рассуждать, то верить никому не надо. Между прочим, он уже оставался один в квартире.

— Узнать хотел получше, что где лежит.

— Три дня он попросился пожить. Дела уладит и уйдёт.

Ангелина громко рассмеялась.

— Правильно, ты на работу выходишь, а потом дела придётся открывать следственным органам.

— А я вот не знаю почему, но верю ему. Чувствую сердцем, что он порядочный человек.

— Милочка, вспомни хорошенько, сколько раз обманывали твоё сердце, — Ангелина замолчала, затем равнодушно махнула рукой. — Сама скоро убедишься, каким он может быть честным.

— Разве можно быть честным день, два? Честность или есть, или нет её, но на всю жизнь, — твердо сказала Елена.

С минуту женщины молчали.

— Он тебе не угрожал? — спросила Ангелина.

— Нет. Всё это время вел себя скромно, прилично. Уходил из дома рано утром, возвращался вечером.

Хозяйка прямо посмотрела в глаза гостье.

— И всё же в моей голове не укладывается: зачем ты его подобрала? И на какой помойке?

— Если честно сказать, сама не пойму себя. Уж сколько всяких бомжей перевидала. А если учесть, что я трусиха, мне трудно объяснить свой поступок, — откровенничала Елена. — Да, я иногда подкармливаю их, вывешивая пакеты с продуктами на изгородь рядом с мусорными контейнерами. Но в руки отдавать боюсь. А тут, понимаешь, увидела его, избитого, даже о страхе забыла, что-то ёкнуло внутри.

— Ну да, ты же у нас сердобольная. Над любой побитой собакой слёзы льёшь.

— В чём-то ты права, Аля, я действительно увидела добрые и доверчивые глаза, как у собаки.

— Ну, помогла бы, вынесла поесть, попить. У меня вон после дня рождения много всего осталось, так я бомжа и угостила. Ещё как благодарен был, даже розочку подарил, — хозяйка рукой указала на журнальный столик. — Видишь вазу, а там сухие лепестки разбросаны? Красиво, и о добром деле моём напоминают.

— Это мы собак и кошек кормим отходами, а он человек, как мы с тобой, — сурово заметила гостья.

— Мы с тобой, как все нормальные люди, живём в квартирах!

— Ещё добавь, что все нормальные люди имеют по пять квартир и острова, — в тон подруге добавила Елена.

— Да, умеют жить.

— Не потому ли, что грабят вот таких доверчивых, превращая их в бомжей?

— Ладно, праведница, бери ключ, пока я не передумала, а вот мой верни, пока у тебя этот жилец. И сегодня же!

Елена выпорхнула из квартиры, но не стала ждать лифт, побежала по ступенькам.

— Сумасшедшая, — прошептала вслед Ангелина и захлопнула дверь. Побродила по всем комнатам, затем включила телевизор. Прошлась по всем каналам и выключила. «Не было печали…» — злилась она на Елену. На душе стало тревожно. Что же больше волновало её? Страх за свой ключ, который мог оказаться в руках мошенника или ситуация с подругой?

Женщины знали друг друга не один год, объединило их когда-то одиночество. Ангелина трижды неудачно выходила замуж, детей у неё так и не родилось. Ссор между ними никогда не было, и дружбой их взаимоотношения вряд ли назовёшь. Однако Ангелина доверяла Елене, потому и ключ отдала ей, а не соседке, с которой часто обедала.

Ангелина схватила сотовый телефон, набрала номер Елены:

— Не забудь! Сегодня же верни мой ключ!

«Ну, вот и хорошо, — прошептала она, — у тебя там, что в каморке, а у меня есть чем разжиться».

— Пусть, пусть еще разочек обожжется, — громко проговорила она и включила телевизор. Вновь просмотрела каналы и выключила.

Чтобы отвлечься, решила позвонить своей знакомой Зинаиде: та любила поболтать, только надо было завести. Часто она своей болтовней раздражала, но сегодня Ангелина искала в этом спасение. Зина обрадовалась звонку, застрочила, как из пулемета, и удивилась, что Ангелина не в курсе событий.

— Как, ты не в курсе? — кричала она в трубку. — Уже десять дней работает киногруппа в нашем городе. Ты местный канал смотришь?

— Только новости на первом…

Зинаида взахлеб рассказывала не только увиденное собственными глазами, но и слухи. Под этот щебет Ангелина стала уже дремать, как вдруг:

— Быстрей включай, там твою Ленку показывают, — затрещало в трубке так, что Ангелина вздрогнула, потом съязвила:

— Что ты мелешь? Небось, опять после работы поддала.

— Включи, увидишь! — обиделась Зина и положила трубку.

Ангелина нажала на местный канал и на экране узнала зрительный зал дворца. Он был заполнен горожанами. Промелькнули знакомые лица, но никакой Ленки она там не увидела.

— Слово предоставляется исполнителю одной из главных ролей в кинофильме «День за днем» заслуженному артисту России Геннадию Владимировичу Галеншину, — диктор улыбнулась, и на экране появился мужчина лет 50-ти, с густой серебряной шевелюрой.

Сначала Ангелина хотела выключить телевизор, но этот актер чем-то зацепил её.

«Такое впечатление, будто где-то я его видела, — мелькнула у неё мысль. — Наверно, в сериале каком-либо.

Галеншин рассказывал, что пять лет назад он потерял семью, и это его первая серьёзная работа после длительного перерыва.

— Друзья старались поддержать меня, мол, жизнь продолжается. А я решил, что для меня она закончилась. Сидел дома и проводил день за днем, не вникая в содержание, — говорил Геннадий Владимирович медленно и тихо. — Но в вашем городе одна горожанка снова вдохнула в меня жизнь.

— Можно об этом чуть подробнее? — улыбнулась молоденькая ведущая.

— Нужно! — лицо Галеншина расцвело. — Я обязательно опишу эту удивительную историю, возможно, и фильм создам. Это дело будущего, а сейчас коротко утолю ваше любопытство.

Он встал и продолжил стоя.

— Я вживался в роль, мне предстояло сыграть бомжа. Приходилось вертеться среди них, копаться в мусорных контейнерах. И, признаюсь вам, я, видимо, неплохо освоил эту роль.

— Иначе и быть не могло, ведь вы — известный артист, — вставила телеведущая.

— Неудачи случаются и у знаменитостей, — спокойно заметил Галеншин. — Но меня уже оценил зритель: одна приятная женщина вручила мне как-то поутру целый пакет еды. Я чуть было «не прокололся». Подчистил себя, не выходя из роли, купил розочку, коробку конфет, дождался свою благодетельницу и вручил. Она узнала меня. Мой подарок взяла. Но на следующий день все это я нашёл в мусоре.

— Врёшь! — прокричала в телевизор Ангелина. — Розочку я не выбросила.

Она откинулась на спинку дивана, слабость разлилась по телу.

— Как же это я оплошала? Не разглядела… — сокрушалась она.

— Но спешу поклониться вашему городу за сокровище, которое случайно нашел в нём.

— И где же оно было спрятано? В каком тайнике? — поинтересовалась телеведущая.

— Коротко об этом не рассказать, но сокровище покажу.

Актёр спустился в зрительный зал и взял за руку женщину. Ангелина подалась вперед, вглядываясь в экран. Затем схватила очки, и ужас застыл на её лице.

— Ка-а-а-к? Вот тебе и тихоня! Обскакала! Нищенка! Век тебе ютиться в каморке!

Она вскочила с дивана.

— Вот зараза! Не сказала сразу, кто он такой.

Ангелина зло выругалась. Глядя на растерявшуюся и смущенную Елену, легко было понять, что все происходящее в зале было и для неё неожиданностью. Казалось, краска, залившая её лицо, вот-вот брызнет с экрана. Но Ангелина уже не могла остановиться. Когда же Галеншин, усаживая подругу рядом с собой, глядя ей в глаза, проговорил: «Я ещё долго буду молить у вас о прощении», — Ангелина выключила телевизор. Она не могла понять, почему ей, никогда не испытывавшей ни в чем трудностей, умеющей запросто увлечь желанного мужчину, суждено было просчитаться. Хозяйка шикарной квартиры металась по всем комнатам в своём желтом пеньюаре, забыв о скачущем давлении. Внезапно остановившись перед зеркалом, стала срывать с себя одежду, приговаривая:

— Это она специально подарила мне… желтого цвета…

«Чтобы тебя солнышком всегда согревало», — скосоротившись, передразнила она Елену.

— Вот тебе! Вот тебе! Возвра… ща… — Ангелина бросила на пол одежду и упала сама.

Сначала она не поняла, что произошло. Попыталась продолжить ругань, но язык не послушался закипевших мозгов. Испугалась. Не слушалось и тело, оно падало в темную бездну. Не хватало воздуха… Но вот повеяло легкой прохладой, и Ангелина увидела свет. Слезы потекли по её щекам. Сознание возвращалось, мысли заработали, но перейти в речь не могли. «Что со мной?» — спросила себя и тут же нашла ответ: «Сама. Только сама виновата. Господи! Прости меня!» Ангелине так хотелось подвигаться, но только одно движение было сейчас: слезы ручейками стекали из уголков глаз, смачивали волосы, затекали в ушные раковины. «Одна… Никому не нужна» — эта мысль сжимала ей горло и затрудняла дыхание. Подступил страх…

Нежданный звонок в дверь не смог отозваться в её теле. После третьего звонка последовал щелчок в замочной скважине. Знакомый голос позвал её. «Моя Ленка, подружка моя», — словно слезное хранилище прорвалось у Ангелины.

Рядом с подругой стоял Галеншин, тот самый известный артист.

Брошен в сторону букет алых роз, и Елена наклонилась над подругой. Единственное желание было у Ангелины — обнять ее, прошептать «прости».

«Скорая» приехала через 15 минут.

— Долго не задерживайтесь в этом учреждении, — улыбнулся Геннадий Владимирович на прощание. — На нашей свадьбе будете свидетелем.

Вода и масло

Александр Михайлович

Я — Александр. Мне всего лишь пятьдесят с хвостиком. О размере этого хвостика умолчу. Полон сил, иду по жизни с девизом: «Пришёл, увидел, победил». Каждое лето покидаю родные пенаты, отдыхаю на полную катушку. В моём понимании это — лечение и развлечение. Средств достаточно, своих и государственных, — не бедствую.

В этот раз мой выбор пал на подмосковный санаторий. Приехал на служебной машине, поселился в одноместном номере рядом с лечебным корпусом. Не в моём характере терять время. А его у меня всего лишь две недели, так что, «ловить рыбку» надо сразу. Вечер. В разгаре танцы. Контингент, конечно, не ахти, но выбор есть. Мой взгляд задержался на женщине бальзаковского возраста. Стройная фигура, миловидное благородно-строгое лицо, рассыпанные по плечам волнистые белые волосы — всё это выделяло её среди собравшихся на танцплощадке. Короче — роскошная женщина. Её больше всех мужчины приглашают танцевать. Как она танцует! Какая пластичность! Как чувствует музыку!

«Ещё тёпленькая», — размышляю я и решаюсь опередить идущего к ней мужчину. Удалось.

— Меня зовут Саша, — сразу представляюсь я.

— А я Лариса Викторовна.

«Какая официальность, — думаю, — посмотрим дальше».

Ах, какая непокорная! Пытаюсь незаметно прижать к себе, не удаётся.

«Может, уже занята», — врывается мысль.

Смотрю на мужчину, который танцевал с ней предыдущие три танца. Стоит в стороне с сигаретой и смотрит в нашу сторону.

— Ваш мужчина волнуется, — говорю Ларисе Викторовне.

— Который? — спрашивает с лёгкой улыбкой.

Киваю головой.

— Я даже не запомнила его имени, — беззаботно смеётся моя партнёрша.

«Стоит рискнуть», — думаю и не отхожу от неё весь вечер.

Чем больше общаюсь с Ларисой Викторовной, тем яснее чувствую нашу разницу. Внешность моя неброская, да и по интеллекту, чувствую, отстаю порядком. Но сердцу не прикажешь…

— Не по себе выбрал, — прямо заявляю я, но надежда теплится на её взаимность.

— Почему вы так считаете? — серьёзно, без тени кокетства спрашивает она.

— Кто я? Маленький человечек, — говорю с лёгкой грустью, — а вы такая женщина…

— Обыкновенная, — перебивает меня строго, — и не надо восхищений и красивых слов.

После танцев предлагаю пройтись. Соглашается, но по самому людному месту. Рассказываю, что я хорошо обосновался. Можно посидеть. Не обращает внимания. Я видел, как зажигательно она танцует, пытаюсь сыграть на этом.

— У меня хорошая музыка есть, можно послушать.

— По чужим номерам не хожу, — проговорила сухо, распрощалась и ушла.

Сегодня мне не повезло…

Лариса Викторовна

В Подмосковье стояла настоящая африканская жара. Целый день комната Ларисы Викторовны насыщалась жгучими лучами. Была возможность поменять на теневую сторону, но женщина не хотела причинять лишних хлопот персоналу.

«Как-нибудь вытерплю две недели», — успокаивала она себя.

После танцев зашла в комнату. Приняв душ, вышла на балкон. Там уже поджидала её соседка Людмила, коренная москвичка.

— Прогулялась? — не поворачивая головы, спросила она и затянулась сигаретой.

— Просто прошлась, — тихо выдохнула Лариса.

— Ну и зря, — так же, не поворачивая головы, проговорила Людмила.

— Зря ты так думаешь обо мне.

— Как это так? — соседка повернула лицо к собеседнице

— Да, — усмехнулась Лариса, — ты совсем маленькая девочка и не понимаешь, о чём я.

— Я-то понимаю, — Людмила погасила сигарету и подошла поближе. — А вот ты глупо себя ведёшь: свободная женщина, можешь пожить в своё удовольствие. Так нет же, придумала какой-то свой мирок и никого в него не впускаешь. Разве это умно?

— В чём-то я с тобой согласна, — задумчиво произнесла Лариса. — Но всё не так просто.

— Это я поняла, с первого дня наблюдаю за тобой. Мне кажется, ты такая правильная и не умеешь прощать.

— Ошибаешься. Мне столько пакостили в жизни. Но стоит этим самым пакостникам подойти, попросить о помощи, как я забываю все обиды.

— Насчёт завистников не сомневаюсь, ты — колоритная личность, яркая женщина.

— Не ярче, чем ты, — улыбнулась Лариса.

— Не скажи, тут даже бабульки шепчутся про тебя.

— Это плохо. Наверно, я неправильно себя веду.

— Слушай, Лора, прекращай своё нытьё. Это уже надоедает.

— Люда, я серьёзно. Только что думала об этом.

— Глупая, вот так и проживёшь с оглядкой по сторонам. И бабушки тебя не осуждают, а восхищаются тобой. Вот сегодня сидят и ждут, когда ты придёшь на танцы.

«Где, — говорят, — та изящная женщина, которая танцует, как артистка. Мы приходим только на неё смотреть».

— Да ладно тебе, — улыбнулась Лариса. — Ты не представляешь, как я люблю танцевать. В юности я не уступала ни одной девчонке из нашего села.

— Что было в юности — трудно представить, у тебя и сейчас каждая клеточка танцует. Никто не верит, что ты уже имеешь большого внука.

— Спасибо, Людмила, ты меня совсем развеселила.

— Как поэт, стихами заговорила, — коротко засмеялась соседка и серьёзно добавила:

— Надеюсь, ты читала, что на субботу запланирован вечер отдыха?

— А я и не знала!

— Как же? Ты в команде нашего корпуса. Там будут конкурсы танца, песни, юмора. Ты хорошо танцуешь и поёшь. Готовься.

— Люда, какие песни? Голоса не стало совсем.

— Народ слышал, как ты пела под караоке. Даже твой сосед по столовой, которого ты ласково называешь «поплавок», восхищался твоим талантом.

— Не знаю, что и делать…

— Ладно, утро вечера мудренее, — прикрыв зевоту, проговорила Людмила, — пойдём, обнимемся с ночкой.

Александр Михайлович

Второй вечер моего пребывания в санатории. Настроен решительно. Не отхожу ни на шаг от Ларисы Викторовны. Рассказываю ей о своём сыне, о его достижениях в математике. Она радуется искренне, говорит, что способности передаются по наследству.

— Скорее всего, от деда, — скромничаю я, — только не от меня.

Танцы в разгаре. Мне кажется, она устала. Пытаюсь увести её на прогулку. Бесполезно. Звучит музыка и она «как новенькая». Радуюсь, что я стою рядом с ней. Музыканты идут ей навстречу: играют четвёртый вальс. Боже, как восхитительно она танцует! Да, женщина явно не для меня. Но риск — благородное дело. К тому же, я навёл некоторые справки о ней… Я постараюсь дать всё, чего не хватает одинокой женщине. У меня большой опыт, и она стоит того.

Наконец-то закончились танцы. Перехожу в открытое наступление. Увожу на прогулку. Какая недогадливая! Неужели думает, что меня могут устроить вот такие прогулки?

— Я очень ласковый и нежный, — говорю, заглядывая в глаза Ларисы Викторовне.

— Вот и подарите всю свою нежность жене родной.

Признаюсь, растерялся, не приходилось выслушивать подобных ответов на мои порывы.

— Я думал, мы хорошо пообщаемся, — не сдаюсь я.

— А сейчас мы плохо общаемся?

— У меня вино хорошее есть, думал, посидим, отдохнём.

Лариса Викторовна замолчала, но ненадолго. Я ждал согласия.

— Вы — кот Лизун, — мягко сказала она, — неужели вы думаете, я выпью с вами вина и полюблю вас. — И строго добавила: — Как я понимаю, у вас свои планы на меня. Не тратьте время, я не за тем сюда приехала.

— Ну, что ж, тогда до свидания, — сказал я, проводив её до входа в корпус.

«Да, время тратить не будем. Тут ты права, дорогая», — решил я.

Лариса Викторовна

«Какая наглость!» — войдя в комнату, возмущалась Лариса Викторовна. В этот вечер она не вышла на балкон. Никого не хотелось видеть. С соседнего, как обычно, тянуло дымком.

«Как он мог обо мне подумать так отвратительно? Разве я дала повод? — грустно размышляла она. — А я ещё сочувствовала его нездоровью! Какой наглец! Вот тебе и первое восприятие: открытое добродушное лицо, приятная наружность. Не зря в народе говорят: на лицо, как яйцо, а внутри — болтун».

Через полчаса заглянула Людмила. Она и спасла Ларису Викторовну от самобичевания.

— Ну, и сегодняшний вечер впустую прошёл? — с улыбкой спросила соседка.

— Люда, ты меня просто злишь, — раздражённо бросила Лариса.

— Радоваться надо такому вниманию, — весело протянула Людмила.

— Если не считать, за кого тебя принимают.

— Как ты глупа, Лорка! И лет тебе немало, но мир ты не узнала.

Людмила легонько хлопнула себя по обеим щекам.

— Ну вот, — смеясь, проговорила она, — я уже рифмовать стала. Ладно, открою секрет. Женщины говорят, что ты очень эмоционально танцуешь. А мужчины, глядя, делают вывод, что ты ещё тёпленькая. Сама слышала такое заключение, не обижайся.

— И что теперь? Прекратить танцы?

— А ты сможешь? — Людмила сощурила глаза.

Лариса Викторовна помолчала, пристально посмотрела на собеседницу.

— Сейчас же! Может и тёпленькая, но не для таких! И танцевать не брошу. Меня это только и радует в санатории.

— Наконец-то, слышу речи зрелой женщины! Всё ещё у тебя будет! Я уверена!

Александр Михайлович

И вот мой третий вечер. Как в сказке! С третьего раза сбываются желания. Появились две новые девицы, моложавые, упитанные. Ага, вот и глазками стреляют по сторонам. Не меня ли ищут? Подкатываюсь. Задаю первый вопрос:

— Надолго сюда приехали?

— Как понравится, — не глядя, проговорила «худышка».

— Недельку погуляем, — повернувшись и смерив меня взглядом, томно проговорила «пышка».

— Я тоже сегодня приехал, — не моргнув глазом, соврал я. — Может, отметим наш общий приезд?

О, как загорелись глазки у обеих!

— Тут и посидеть негде, — неопределённо проговорила «худышка».

— У меня всё есть, — оживился я. — И корпус мой рядом.

Покутили мы хорошо. Небольшая заминка вышла в расчёте. Две мне не нужны. Вышел покурить, прикрыв за собой балкон. Пусть сами разбираются, мне всё равно: возвышенными чувствами ни к одной не воспылал. А тут ещё эта Лариса Викторовна в мозгах временами появляется. Захожу в комнату. Ну, вот и ладненько: победила «пышка»…

Теперь я на танцы не хожу. Что время терять? Каждый вечер выпивка и развлечение. Всё, как и хотел. Пожалуй, вру. Приходится ещё и на «худышку» тратиться. Как-то встретил Ларису Викторовну вечером. Смутился. Странно. Знает ли она, что я не скучаю? Не хочется, чтобы знала.

Лариса Викторовна

— Наконец-то, все поняли, что мне здесь не нужен никакой мужчина, — рассказывала Лариса Викторовна. — Приглашают танцевать и ведут себя соответственно, без всяких намёков.

После танцев она прогуливалась с Людмилой и молодой женщиной Ириной.

— Да тут для вас и женихов достойных нет, — серьёзно заметила Ирина. — Надо было вам в другой санаторий ехать.

— Я не за женихами сюда приехала, — искренне улыбнулась Лариса и грустно продолжила: — Есть один хороший человек. Я никак не могу с ним сблизиться. Конечно, я не умею вести себя с мужчинами, ведь у меня, кроме мужа, никого не было. Да и себя я не пойму. Возможно, спутала благодарность с любовью. Он столько для меня сделал…

— А сколько лет ты знаешь его? — вмешалась Людмила.

— Три года уже.

— Это много, — уверенно сказала Людмила, — всё угасло за это время.

— Почему? — спросила Лариса.

— Из собственного опыта знаю…

Женщины разошлись по комнатам, но слова Людмилы засели в голове Ларисы Викторовны. Испортилось настроение. Она не знала, на что надеялась, но привыкла, что ОН есть у неё. Не обращала внимания на мужчин, словно боялась изменить ЕМУ. Иногда понимала, что это глупо. Но жила в этом мире уже три года и ощущала светлые женские радости.

Александр Михайлович

Как судьба играет со мной! Сегодня встретился с Ларисой Викторовной в бассейне. Жаль, она быстро ушла. Скажу вам, сохранилась она хорошо. Фигура — что надо! Странная женщина! Кому всё это бережётся? Сохранилась-то хорошо, но всё же не семнадцать лет. Правда, и я не нарцисс в бутоне. Ай, глупая, я столько бы ласки подарил!

Да, эта женщина не по мне, вернее, я не для неё. Оказывается, она неплохо читает юморески. И народу собралось — полный зал. А поёт как! Не зря ей сегодня цветов подарили больше всех. Отчего может грустить такая женщина?

Вечером я перебрал спиртного — сам не знаю почему. Вру, даже себе. Знаю! Не захотелось видеть ни «пышки», ни «худышки». Хорошо, что они скоро уезжают…

Лариса Викторовна

— Поздравляю от всей души! — радостно говорила Людмила, обнимая Ларису за плечи. — Благодаря тебе наша команда победила! И цветов ты получила больше всех заслуженно. Одна не донесёшь. Может, в помощь вон того мужичка позовём, что тебе самый лучший букет подарил?

— Опять ты за своё… — отмахнулась Лариса. — Мне даже неудобно, столько лишних хлопот да и затрат.

— Как всегда, ты виновата. Ну, прямо как комплекс жертв, — продолжала шутить Людмила, но, взглянув на помрачневшее лицо спутницы, серьёзно произнесла: — Гляжу я на тебя, Лариска, и думаю: откуда ты такая взялась? Порядочна до неприличия.

— Виновата, прости. Что-то часто меланхолия стала меня посещать.

— Другое дело. Предлагаю отметить успех твоего выступления.

— Людмила, опять ты будешь критиковать меня. Я не против, но такая жара…

— Важно, что ты не против. А на счёт жары права.

— Обещаю, мы с тобой всё отметим, тем более у меня не за горами юбилей.

— Это тебе добрый знак! Жаль, что ты послезавтра уезжаешь.

— А я рада, устала от безделья.

— Не забудь телефон свой оставить.

Александр Михайлович

Вечер. Сегодня я на танцах. Мои временные спутницы уехали. Новых прибыло немного. Говорят, большой заезд будет через три дня.

Ларису Викторовну, как обычно, никому не удаётся переплясать. Странно, она ушла, не дождавшись окончания танцев.

Утро следующего дня… Встретил на крыльце Ларису Викторовну. Поприветствовали друг друга.

— Почему ушли так рано? — интересуюсь я.

— В дорогу собираться надо было.

— Вы сегодня уезжаете?

— Да.

Смотрю, народ перед центральным зданием собирается. Подумал, намечается культурная поездка. Оказалось, узнали об отъезде Ларисы Викторовны, пришли проводить. Что ж, эта женщина стоит того. Стали уговаривать остаться, даже предлагали оплатить пребывание. Стою и думаю: «Разве можно высказывать подобное такой женщине?»

Она словно услышала меня.

— Я не продаюсь, — засмеялась… и уехала, помахав всем рукой.

Лариса Викторовна

«Как приятно осознавать, что ты приносишь людям радость. Наконец-то, умиротворённость посетила меня! Вижу, окружающим хорошо рядом со мной. Какое счастье! У меня словно крылья выросли! Слава тебе, ГОСПОДИ, благодарю ТЕБЯ за милость», — с такими радостными мыслями возвращалась Лариса Викторовна домой

На следующий день ей позвонила Людмила:

— Просят номер твоего телефона, но я не могу без твоего разрешения дать.

Выслушав, о ком шла речь, Лариса разрешила сообщить её номер только женщинам.

— Александр о тебе очень хорошо отзывался.

— А что плохое он может обо мне сказать? Но телефон мой знать ему не нужно.

— А, может, подумаешь? Он вроде и неплохой.

— Я не говорю, что плохой. Но, Людмила, масло и вода никогда не соединяются. Таков закон природы.

— Конечно же, ты у нас самая студёная вода, — рассмеялась Людмила…

Когда сердца стучатся в унисон

Спадало летнее тепло, уходило. Всё настойчивее прорывались дожди и прохлада. В сыром воздухе чувствовалось дыхание осени. Владимир любил степенный благодатный август. В этом месяце он отдавал больше времени лесу, кудрявому, задумчивому, много повидавшему зелёному богатырю. Радовался, как ребёнок, когда начинала тяжелеть корзина от белых грибов, груздей, рыжиков.

«В этом году уж точно не попаду в лес, — мрачно думал Владимир, приближаясь к вокзалу. — Надо что-то решать…»

Не ладилась у него личная жизнь. Все годы семья держалась только на нём. Жена Ольга оказалась равнодушной женщиной даже к собственным детям. По ночам вставал к малышам муж. Он прощал ей всё, жалел её, но никогда не любил. Она знала об этом, но её всё устраивало. С Владимиром ей было спокойно, уютно, а главное — никаких забот. Выросли дети, разлетелись, и сейчас он чувствовал себя таким одиноким, как этот ещё не остывший август, поливаемый прорвавшимся холодным осенним дождём.

«Больше не могу терпеть: либо телевизор смотрит, либо ест», — мучительно вспоминал он. — Сколько раз говорили на эту тему. Один ответ: «Не нравится — ищи другую, меня всё устраивает»…

Владимир взял билет и вышел на платформу.

— Прости, друг, тебя случайно не Владимиром зовут? — лёгкое прикосновение сзади, и что-то знакомое в голосе заставило мужчину обернуться.

— Да, Владимир. Ну и что? — равнодушный ответ сменяется расширенными глазами и приоткрытым ртом. — Вася, ты что ли?

Василий обхватил двумя руками протянутую ладонь и крепко сжал её со словами:

— А ты молодцом выглядишь. Помнишь, Ленка часто напевала: «Володенька, молоденький».

— Помню, — задумчиво протянул Владимир. — Почти тридцать лет прошло, а никак забыть не могу.

— Это мы с тобой уже тридцать лет не виделись? — взялся за голову Василий.

— Как после института разъехались. Ничего о наших не слыхал?

— Да как-то не доводилось, — Василий хитровато прищурил глаза. — Но об одной нашей общей знакомой могу поведать с подробностями.

— О ком же?

— О твоей незабываемой Ленке, — не сдержал ухмылки Василий.

— Как? Где она?

Василий выдержал паузу. Бросил плутоватый взгляд на однокашника.

— Со мной, — весело проговорил он. — Уже 29 лет под одной крышей

Владимир сразу сник, но быстро справившись с эмоциями, поинтересовался:

— И как она?

— Не успокоится никак, — Василий махнул рукой. — Такая же общественница и модница.

В голосе Василия не чувствовалось радости и гордости за жену.

— Скоро пятьдесят, а она всё молодится, — раздражённо говорил он. — В магазин не выйдет не начупурившись. Говорит, женщина в любом возрасте должна быть обаятельной и привлекательной.

— Правильно говорит Лена.

— И ты туда же! Внуки уже растут!

— И что? Жизнь кончилась?

— Ладно, Володька, — Василий похлопал собеседника по плечу, — ты всегда был на её стороне, с самого первого курса.

Он сделал ехидную гримасу и сказал:

— А вот выбрала она меня.

— Просто она справедливая, прямолинейная и смелая, — быстро проговорил Владимир, не обращая внимания на колкость однокурсника.

Он даже пожалел Василия, сочувственно спросил:

— Она только собой занимается?

— Нет. Меня заставляет чуть ли не каждый день переодеваться. Надоела со своим чистоплюйством.

— То-то ты такой лощёный, — улыбнулся Владимир. — А по дому помогает тебе?

— Не возьму грех на душу: труженица она большая. На даче, пожалуй, одна пашет: и с косой легко управляется, и сучья отпилит. Да и весной копает больше она.

— И чего тебе не хватает?

— Заглядываются на неё. Я и денег не даю, последние годы отдельную кассу веду. Всё равно выкроит себе обнову. Пусть работает больше, может, состарится быстрее.

Василий никак не мог выбросить из головы один случай: он стоял с женой на остановке. Подошли две пожилые женщины. Разговорились. Одна из них возьми и спроси у жены: «Это ваш отец?». Лена быстро ответила «Нет! Это мой муж». Она никогда не вспоминала об этом, а он не мог забыть.

— Ты как был чудаком, так им и остался, — засмеялся Владимир.

— Хватит обо мне. Как ты здесь оказался? — натянуто улыбнулся Василий. — Я слышал, ты на Север уехал.

— Думал сердце остудить, — пошутил собеседник, — теперь вот решил согреться в вашем городе: строим квартиру, через год сдаётся.

— Как семья?

— Пора «пустого гнезда», — с нескрываемой грустью рассказывал Владимир. — А в общем, похвастать нечем.

Помолчали. Послышался стук колёс приближающейся электрички.

— Мне пора, — заторопился Василий. — Давай хоть телефонами обменяемся. Ленка будет рада, она вспоминает тебя иногда.

— Привет ей огромный передавай…

***

…Прошёл год. Приятели так и не созвонились ни разу. Встретились снова случайно. Молча протянули руки друг другу.

— Ты знаешь, всё же ушла от меня Ленка, — мрачно выговорил Василий. — Сказала, что я всю кровь ей выпил своей ревностью, и деспотом обозвала. Даже своей старости не испугалась.

— Я тоже ушёл, — без грусти проговорил Владимир.

— А как же годы?

— А что годы? Надо жить, а не мучиться, — Владимир виновато опустил глаза. — Ты прости меня, Василий.

— За что?

— За то, что я так счастлив сейчас, — Владимир повернул голову, — узнал по походке, моя Елена Прекрасная идёт.

Самый дорогой коньяк

Максим Владимирович любил перед сном пройтись по городу. Илья Лаврентьевич, напротив, только спадёт полуденная жара, спешил в парк на «охоту», так называл он поиски очередной «нечаянной радости», то есть новой женщины. Но сегодня чистая случайность свела приятелей в центре города. Они направились в городской парк.

Стоял погожий денёк. Веяло свежестью с прилегающего к парку озера. Мужчины уселись недалеко от водоёма прямо на траву.

— Все бабы одинаковы! — авторитетно заявил Илья Лаврентьевич, поправляя очки.

«Женщины» — самая излюбленная его тема.

— Разница только во времени: одна сразу соглашается, другая кокетничает, требует более длительного ухаживания, — небрежно продолжал он. — Результат один: она твоя…

— Откуда такая уверенность? — улыбнулся Максим Владимирович и спокойно рассуждал: — Я не меньше твоего прожил на этом свете, Илья, однако не обобщал бы. Случалось и в санаториях отдыхать, и на морях, повидал разных. Скажу тебе: встречались такие женщины, что дух захватывало, глядя на них. Но…

— Не спорь со мной! — твёрдо отчеканил Илья Лаврентьевич. — Я всю страну, можно сказать, исколесил. Ты знаешь, сколько их через мои руки…

Он вытянул вперёд морщинистые руки, посмотрел на них, затем почесал лысину. Едкая усмешка пробежала по его лицу.

— Если не веришь, я готов доказать тебе, — с показным равнодушием сказал Илья Лаврентьевич.

— И как же?

— У нас с тобой есть общая знакомая Светлана Михайловна, которая ставит из себя великую скромницу.

— Ну?

— Самый большой срок для неё — неделя!

— Женщина достойная по всем меркам. Думаю, ты ошибаешься.

— Плохо ты знаешь наших баб, — рассмеялся Илья Лаврентьевич. — Любая в её возрасте просто мечтает о мужском «щипке», не то, что…

— Какие мы с тобой теперь мужики? — снисходительно улыбнулся Максим Владимирович.

— Есть ещё «порох в пороховницах»!

— Кто бы сомневался! Только «порох» наш уже не стреляет, отсырел давно и лежит без дела.

— А ты обратил внимание, как она расцветает в улыбке, когда случайно повстречаемся.

— Это просто вежливость. На её лице написано, что она порядочна.

— Короче, спорим на самую дорогую бутылку коньяка, что есть в нашем городе.

— А как же твоя жена? — осторожно спросил Максим Владимирович.

— Жена — это святое — рассуждал Илья Лаврентьевич. — Она должна быть одна, как Родина.

Бросив беспечный взгляд на собеседника, сказал:

— Свою жену я давно в святые записал и в уголок к иконам приставил. Там тишина и спокойствие…

Вскоре приятели разошлись… Максим Владимирович направился домой: подходило время приёма лекарства, он строго соблюдал предписание медиков. Шёл и вспоминал про спор.

«А что, если выиграет?» — от одной только этой мысли становилось тоскливо на душе. Нет, не о проигрыше думал он. Максим Владимирович сам был не прочь приласкать Светлану Михайловну, но её строгий взгляд останавливал его порывы. В желанных снах он часто касался её тела. Просыпаясь, долго находился во власти необузданного воображения. Понимал, что эта женщина никогда не будет в его объятиях. И всё же радовался, как мальчишка, когда Илья высказывал свои подозрения на их тайную связь. «Пусть фантазирует, — думал Максим Владимирович, — может его „сказки“ станут былью когда-нибудь».

Неделя тянулась несказанно долго. Приятели ни разу не перезвонились. Встретились, как и договаривались: на том же месте и в то же время.

— Ты знаешь, Максим, совсем одичала наша Светлана Михайловна, — начал сразу Илья Лаврентьевич. — Эту «кобылку» долго придётся объезжать.

Он злобно сплюнул и продолжил:

— Понимаешь, казалось, финиш совсем близко. А она эту самую линию одна перешагнула. Ну, ничего. Пока не вечер. Ты мне дашь ещё недельку?

— Тогда коньяк вместе разопьём — повеселел Максим Владимирович.

Ударили по рукам и разошлись.

Илья Лаврентьевич отыскался только через месяц.

— Ну? — глядя на бледное измученное лицо приятеля, грустно спросил Максим Владимирович. — Вижу, удалось тебе. Порох свой весь расстрелял?

— Да, выкуси, ещё та зараза! Я на крайние меры пошёл, чуть насилия не совершил.

— Как? — подался вперёд Максим Владимирович

— Понимаю, что она следит за собой, иначе так бы не выглядела. Я решил на этом сыграть. Пригласил домой, дескать, приходите за маточным молочком. Оно кожу молодит. Пришла. Тут я и закружил ястребом. Надоело уговаривать, схватил, прижал и говорю: «Что ты теряешь?..» А эта чистюля посмотрела мне прямо в глаза и надменно бросила: «Я мусор не подбираю!» У меня всё и опустилось. Пока приходил в себя, её и след простыл.

— Не расстраивайся, — сдерживая радость, проговорил Максим Владимирович.

— Это ещё не всё… — Илья Лаврентьевич злобно выругался. — Ты понимаешь, Максим, она ведьмой оказалась. Сколько в парке бродил уже после неё, ничего не получается ни с одной бабой. Даже «Виагра» не помогает. Только подойду, присядем под кустиком, тут её голос: «Мусор подбираешь…» У меня даже руки опускаются не то что…

Он снова выругался длинной очередью. Видно было, что сильно волновался.

— Не обижайся, Илья, ты сам её вынудил. Она защищалась.

— Нет! Я не прощу ей «мусор»! Сам осыплю её таким мусором, что не отмоется.

— Не надо, Илья, ложь, хоть и взрастает на правде, но недолговечна. Уверен, Светлана Михайловна так же будет с тобой общаться. Она не злопамятна.

Максим Владимирович достал из сумки коньяк и бутерброды и протянул Илье Лаврентьевичу.

— Ты что? Я же проиграл, — удивился тот.

— Это тебе, Илья, за мой выигрыш…

Божья благодать

Молодые люди мягким неторопливым шагом приближались к намеченному месту отдыха. Уже издали их приветствовали: овсяница луговая, шалфей поникший и шалфей обыкновенный, ромашка, раковые шейки, дегтярки.

— Я так благодарна тебе, Серёженька, что ты уговорил меня этот выходной провести на природе, — ласково прошептала Лена, бережно ступая на живой пёстрый ковёр.

— Не уговорил, — улыбнулся Сергей, мимолётно касаясь губами свежей бархатистой щеки жены, — а вытащил!

— Какая всё-таки красотища вокруг нас! — Елена прикрыла восторженные глаза, глубоко вдохнула хрустально-чистый пряный воздух и с задумчивой грустью произнесла: — Неблагодарные мы, люди.

— Я бы сказал, наш глаз привык к такой красоте, и мы принимаем её как должное нашего Творца.

— А я бы сказала, что нам Он преподнёс самый щедрый подарок.

— Намного раньше тебя отметили, помнишь: «Лучше Родины нашей нет на свете друзья!

— Я совсем не об этом, — радостно сказала молодая женщина.

Она долго затаённо смотрела в безоблачное небо, открытая гордая улыбка играла на её лице. Повернувшись к мужу, неторопливо проговорила:

— Я имела в виду вот этот уголок. Разве он не похож на самый красивый праздничный сарафан? Мне ещё бабушка в детстве рассказывала об этом местечке, затерявшемся среди хлебных полей. Только и она не знала, почему участок, каким-то чудом избегающий распашки, называют «Петуховой лозой».

— Про «Петухову лозу» ничего не могу сказать, а не распахивается потому, что низина. Весной здесь воды полно.

— Так под зиму распахали бы, — прощебетала Лена и таинственно добавила: — Нет, это Божья благодать! Наши предки чем-то заслужили её.

Сергей хотел сказать жене, что вспаханное осенью всё равно пропало бы из-за невозможности обработки весной. Но…

— Может, ты и права, — выдохнул он и, раскинув руки, улёгся на расписной «холст» маленькой целины.

А Лена, как шаловливый ребёнок, бегала от цветка к цветку, ныряла в них, как пчёлка, глубоко вдыхая непередаваемый, пьянящий аромат.

— Серёженька, иди сюда! — позвала она мужа. — Ты посмотри на это чудо!

— Какая же ты у меня эмоциональная! — отозвался муж и быстро подошёл к жене.

Обнял, поцеловал её пшеничные волосы, рассыпанные по плечам.

— Нет, ты посмотри, — говорила Лена, указывая на яркую голубизну незабудкового семейства, — точь-в-точь твои глаза.

«Какое счастье подарила мне судьба», — подумал Сергей, слушая воркование жены.

— А это что за пушистики? — спросила Лена, указывая на белый кружок, обрамлённый тёмно-красной румянкой.

— Таволжанка и ромашка-нивянка.

— Словно к свадьбе приготовились.

— В самую точку попала: по древним сказаниям славян в эту пору в природе празднуется «свадьба Солнца и Земли».

— Откуда ты столько знаешь?

— С этого дня торжественно обещаю регулярно преподавать тебе уроки природоведения, — шутливо произнёс Сергей. — Согласна ли девица-красавица?

— Да! — прошептала Лена…

Домой возвращались на закате дня. На душе было светло и радостно. Не разжимая рук, прошлись по селу, свернули на свою улицу. Возле соседнего дома на лавочке сидели женщины. Молодые люди, проходя мимо, приветливо поздоровались.

— Всё никак не налюбуются друг на друга, — услышала Лена вслед едкий голос тёти Нади. — Три года женаты, а всё яловой ходит.

— Ну и язва ты, Надежда! Когда только зарубцуешься! Ленка с твоей дочкой с пелёнок дружит, — донеслось до Елены.

Но это уже не могло успокоить Лену. В голове стучало: «всё яловой ходит». Сергей сразу почувствовал, как сказанное ранило жену: рука её ослабела, лицо стало бурачно-красным. Он сжал руку, спокойно сказал:

— Не обращай внимания на глупые речи.

Лена ничего не ответила. Дома тоже была немногословной. За ужином так и не сумела побороть своё мрачное настроение. Молча улеглись спать. Сергей чувствовал, что жена не спит. Не беспокоил разговорами, оставил нежность и ласку.

«Как дивно мы провели день! — думал он. — Но нашлась же ехидна и всё испортила своим мерзким языком».

«Странно, — рассуждала, молча, Елена, — но я совсем не обиделась на тётю Надю. Она права. Столько женаты, а я всё никак не забеременею. И ничего не болит. Завтра же уговорю Серёжу поехать со мной в больницу»…

Лена проснулась поздно: сказалась бессонная ночь. Утренний рейсовый автобус давно ушёл в город, решила обстоятельно поговорить с мужем по поводу беременности.

— Я тоже об этом думал, — выслушав жену, признался Сергей. — Не говорил, потому что боялся тебя обидеть.

— Ты считаешь, что причина во мне, — всё же обиделась Елена. — Сам знаешь, ты — мой единственный мужчина.

— Но ведь рождение ребёнка зависит от женщины, — осторожно, словно оправдываясь, произнёс Сергей.

— Это раньше в отсутствии детей в семье виноватой всегда оставалась женщина.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего страшного не предлагаю. Завтра поедем с тобой на приём к врачу.

После некоторых колебаний Сергей согласился. Две недели пролетели в поездках и волнении.

— Лечиться нужно обоим, — заключила врач. — Будем надеяться на лучшее…

Летели дни, недели. Проходили месяцы, но долгожданного чуда не происходило. Уже прошли пять лет совместной жизни. Надежда на появление младенца таяла с каждым днём. Тревога сменялась болью. Стало тесно в огромном доме. По вечерам отправлялись к родным. Не выдержали, поделились с ними своей грустью.

«Разве это срок — пять лет? — успокоили молодых родители. — У людей по десять лет детей не бывает, даже дольше. Поживите для себя, пока молодые».

Серёжа промолчал. Лена обвела всех взглядом и твёрдо сказала:

— Не хочу жить только для себя! Понимаете, уже не хочу!

И быстро удалилась, не закрыв за собой дверь. Сергей вышел вслед за женой. Ночью оба долго не могли уснуть.

«Что хотела сказать Лена последней фразой?» — тревожился Сергей и никак не мог отбросить грустные думы.

Неожиданно Елена резко повернулась к мужу, прижалась к нему всем телом и тихо сказала:

— Давай возьмём себе ребёночка!

Сергей отпрянул от жены, но затем протянул обе руки к её лицу. Оно пылало.

— Алёнка, родная моя, ты потеряла надежду на собственного ребёнка?

— Не знаю, — после короткого молчания выдохнула Лена, а потом заговорила взволнованно и быстро: — Понимаешь, Серёженька! У меня столько скопилось внутри тепла, нежности, любви! Я уже не могу всё это удерживать в себе. Ещё чуть-чуть и я сгорю. Я — женщина. Сама природа наделила меня материнством. Ты только вслушайся в звучание великого слова «При-рода». Это значит, что только при родах я вправе называться женщиной. Но если мне не суждено родить, то я хочу согреть своим теплом малыша, лишённого материнской любви и ласки.

Сергей долго молчал. Молчала и Лена. Он понимал, что жена ждёт понимания и поддержки. Погладил её мягкие волнистые волосы и с трепетной нежностью спросил:

— Кого ты хочешь, сынишку или дочку?

Такого действенного ответа он не ожидал.

— Задушишь! — томно шептал муж, принимая горячие поцелуи жены.

— Завтра и поедем! Хорошо, Серёженька? — ликовала Елена, переводя дыхание.

— Хорошо, — согласился Сергей. — Только давай прежде скажем родителям.

Утром молодые пришли в родительский дом. Отец и мать Сергея, младший брат с женой и тремя детьми сидели за столом.

— Присаживайтесь, будем завтракать, — предложила мать.

— Спасибо, мама, — сказала Лена. — Мы только кофе выпьем. Торопимся на автобус.

— Куда это спозаранку? — удивилась мать.

— Мы едем, мама, в район за ребёночком, — медленно пояснил сын.

— За каким таким ребёночком? — не поняла мать.

— Вот решили с Алёнкой усыновить или удочерить малыша.

— Вы вместе живёте без году неделя, — раздражённо заговорила мать. — Будут ещё свои. И не будут — не велика беда. Сейчас от своих кровных родители плачут, а вы хотите чужого воспитать. Вон у брата трое, помогайте ему.

— Мама, мы не отказываемся от племянников, — защищалась Лена, боясь, что муж передумает, поддавшись напору матери. — Важны, конечно, одежда, обувь, еда, как вы говорите. Но самое главное — материнская любовь и нежность — у них есть.

Сергей выслушал и твёрдо сказал:

— Мама, папа, мы вас уважаем, ценим ваше мнение. Простите, но этот вопрос уже решён на совете нашей семьи.

— Делайте, что хотите, — бросила мать и опустилась на табуретку…

Казалось, бюрократической волоките по усыновлению не будет конца. Немало потрачено нервов. Но детский крик, как колокольчик, раздававшийся теперь в доме, был дороже всего. Так трёхмесячный Димка стал жить со счастливыми родителями. И покорил сердца всех с первого дня. В первый же вечер прибежала мать Сергея, недавняя противница смелого решения своих детей.

— Вы не умеете купать, ещё воды нальёте в ушки, — поучала она молодых, покрывая Димочку пелёнкой и бережно опуская в ванночку.

Мальчик, окружённый всеобщей любовью, рос добрым, ласковым. Бабушка никогда и ни в чём не отделяла его от кровных внуков.

Шумно отпраздновали шестилетие Димы. И Елена начала готовить сыночка к школе. Провожали Диму в школу вчетвером: мама, папа и обе бабушки. Дедушки также изъявили желание, но жёны остановили их: «Там, в классе, от взрослых и так дышать нечем. Вам и дома работа найдётся».

Прошло совсем немного времени. Лена почувствовала необъяснимую слабость. Решила посетить врача. Домой вернулась только вечером. Переступила порог и молча опустилась на диван. Подбежал Димка, забрался на колени, обнял маму за шею.

Подошёл Сергей, внимательно посмотрел на жену, но не смог понять её настроение. Застыл в ожидании. Лена прижимала сына, гладила его по голове, по спине, и слёзы катились из её глаз. Прислонив сынишку к щеке, тихо вымолвила:

— Серёжа, я беременна!

Сергей опустился на колени перед своим семейством, обхватил всех сильными руками и спрятал лицо в объятиях.

— А ты знаешь, — прошептала жена, — врач был удивлён не меньше меня. Сказал, что это Божья благодать снизошла на нас!

Тяжёлый статус

— Та-а-к, — медленно протянула я, отрываясь от своей школьной подруги, — сколько лет мы не виделись?

— Давай подсчитаем точно, — улыбнулась Надежда, — целых сорок годков, хотя в это трудно поверить.

Я смотрела на подругу, на её стройную фигуру, на рассыпанные вокруг маленького вздёрнутого носика веснушки, на зеленоватые, юркие, искрящиеся глаза, и радость переполняла моё сердце. Мы целый год определяли дату нашей встречи. Заветная мечта сбылась. Наденька разменяла пятый десяток, но выглядела намного моложе своих лет, в общем, прекрасно.

— А скажи-ка, моя дорогая Наденька, как это удалось тебе так сохраниться? — спросила я с неподдельным восторгом.

— Я про то же хотела спросить у тебя.

— Давай не будем «Петушком» и «Кукушкой», — тепло проговорила я, — это самый актуальный вопрос нашего возраста.

Моя Наденька улыбнулась, но мне показалось, с какой-то сердечной грустью.

— Никакой пластики не делаю, — тихо сказала Надя, — ни к чему всё это. Лишние расходы… Да и внучатам помочь хочется.

— Отчего столько грусти в твоих глазах? Правда, говорят: в каждом возрасте своя красота. Выглядишь восхитительно.

— Теперь я не уверена, что выглядеть восхитительно, в нашем возрасте — это хорошо.

— Ну ты даёшь, Наденька! Это мечта каждой женщины!

— Но только не одинокой, — выдохнула моя дорогая подружка.

— Прости, я совсем от радости встречи забыла о твоём теперешнем статусе.

— Знаешь, я никогда раньше не придавала значения этому самому статусу, — продолжила Надя, — для меня не существовало разницы в понятиях «одинокая», «замужняя». Зато теперь всё испытываю на собственной шкуре.

— А зачем ты её подвергаешь глупым испытаниям? — просто спросила я.

— Не хочу, а приходится. Кругом я виноватая: женщины стараются меня если не «оплевать» перед мужьями, то меж собой измазать дёгтем. Да и мужчины мало чем отличаются от них. Хуже того, полагают, что я жажду их внимания.

— Выходит, твой новый статус портит тебе всю жизнь, — твёрдо проговорила я и ещё твёрже добавила: — Не переживай! Это всё пустяки. Я тоже была в таком статусе. Теперь улыбаюсь сама себе.

— Да, но он такой тяжёлый, — поспешила вставить Надюша.

— Пожалуй, его надо облегчить, — весело сказала я и продолжила: — Судите строже «скромных, нужных», не знающих постельных стуж, «серьёзных…», в общем, тех замужних, которым ширмой служит муж.

— Не слышала этого автора, — задумчиво произнесла моя Наденька.

— Как тебе эти строки?

— Ты знаешь, хороши! — щедро улыбнулась подружка.

— Сегодня же идём в ресторан праздновать нашу встречу! Но есть одно условие.

— Какое?

— Ты должна навсегда выбросить из головы свой тяжёлый статус.

— Ладно! Тогда я выбираю ресторан!

Как не стать козлом

Татьяна Владимировна, не торопясь, держа внука за руку, идет по тротуару. Повсюду ощущается дыхание весны: царственные липы еще не распустились, но окутаны зеленоватой дымкой, изредка стихающий шум машин позволяет насладиться птичьим гомоном, яркие солнечные лучи ласкают все земное.

Солнце слепит глаза, паренёк делает козырек из пальчиков, прикладывает ко лбу, а яркие губки расплываются в улыбке. Он, как скворушка в долгожданный весенний день, щебечет, не умолкая. И бабушка, под стать ему, не устает задавать вопросы. На первом месте, конечно, «Не обидел ли кто в детском садике за весь день?», далее «Чем кормили сегодня?», а уже потом «Чем занимались? Ходили на прогулку или нет?»

Внук отвечает торопливо, чувствуется нетерпение поделиться своим сокровенным.

— А у нас сегодня в детском садике свадьба была! — сообщает мальчик и пытливо заглядывает в глаза бабушке.

Она улавливает веселые огоньки в глазёнках внука: «Всё понимает, сорванец», и невольно врываются мысли, возвращающие её в далёкое детство: «Совсем иные игры были в наше время».

— У меня четыре невесты, — продолжает малыш.

— Но так нельзя, — серьёзно поясняет бабушка.

— А мне нравится, когда много невест, — смеется мальчик и добавляет: — они говорят, что я красивый и любят меня.

Далее мальчишка рассказывает, как проходила свадебная церемония. Бабушка иногда возмущается и пытается доступно объяснить детские и взрослые взаимоотношения. Мальчик быстро соображает.

— Это мы так играли, то была шутка, — успокаивает он бабушку.

Оба на время замолкают, так же медленно бредут по улице. Кругом полно народу, многие торопятся домой после работы. Мальчик просит очередной альбом-раскраску и направляется к киоску. Выбирает он сам, предпочтение отдает военной технике.

Мимо проходят две молодые женщины.

— Представляешь, мой козёл сегодня не заехал за мной на работу, — раздражённо сообщает одна другой.

Эта фраза пролетает мимо ушей Татьяны Владимировны, а малыш заостряет своё внимание.

— Бабася, у нее козёл умеет ездить на машине? — спрашивает он.

— Это она так своего мужа называет, — спокойно поясняет бабушка.

— А почему он «козёл», а не муж?

— Ну, когда женился, был муж, пожили, «козлом» стал.

Внук с минуту шёл молча, затем стал рассуждать вслух:

— Да, интересно, однако. Удивительно!

Дёрнул бабушку за руку, стал перед ней и серьёзно проговорил:

— Я, наверно, жениться не буду.

— Нет, дорогой жениться надо, но… когда станешь взрослым. Будешь работать, сможешь семью свою кормить.

— И тогда стану козлом? — с грустью проговорил мальчик.

— Нет, не станешь, если не женишься на такой вот козе.

Бабушка улыбнулась и притянула внука к себе…

ПРИСЛУШАЙСЯ, ЧЕЛОВЕК!

Плач Усожи

Апрель в этом году выдался сухим, ни одной дождинки не выпало в нашем краю. В первой половине месяца ночные заморозки выдавили всю влагу из земли, дневные суховеи осушили ее, а потом — не по времени — жара.

Стали поговаривать о засухе, об испытании, которое готовит всем матушка Природа. Но мы всегда надеемся на тарелочку с голубой каёмочкой. Непременно огромных размеров!..

Наши предки строго следовали завету: родить дитя, построить дом, посадить дерево…

В селе Басово сосновый лесок и молодой березняк находятся на горке. Её старожилы называют Шалимовой. Там до революции 1917 гола было имение помещика Шалимова. Понятное дело, всё давно разгромлено, могучие дубы спилены. Но позже люди решили посадить новый лес. Тяжело было таскать воду для молодых саженцев на высокий холм. Но матери и отцы не жалели себя, надеялись, что сосновый лес принесёт радость и здоровье потомкам. И, конечно, последующие поколения будут беречь это зелёное царство. Не сберегли…

Этой трагедии могло и не произойти. Сначала кто-то поджёг траву возле леса.

«Просто так, не смысля, поджёг…» — равнодушно, без тени сожаления, бросила глава сельского совета. Верно подмечено: бояться надо равнодушных, это от их молчаливого согласия на Земле происходят предательства и убийства. Безнаказанность приносит страшные плоды. Немного спустя кто-то, тоже «не смысля», поджёг траву в самом лесу. В этот трагический день я возвращалась домой после полудня. Беду заметила в девяти километрах от села. Это было страшное зрелище: искры сыпались на поляны, во все стороны распростирались страшные багровые лохмотья. Огонь метался со ствола на ствол, как вспугнутая стая рыжих белок. Он сам, казалось, испугался своего жадного, зловещего размаха. Неистовое пламя взмывало в небо, как будто просило остановить его стремительный бег. Мне сказали, что лес горел целый день. Кто виноват? Все мы. Виновата я. Виновата, что оказалась дома под вечер, когда лес уже догорал.

…На душе скверно, не уснуть. Я отправляюсь к реке — она рядом. Наша речка называется Усожа. Я часто думаю, как можно объяснить это название. Усожа — «ус уже», то есть, много лет, как мы говорим о людях «почтенного возраста», почитаемых, нуждающихся в бережном отношении.

Я брожу по берегу, молча говорю с ней. Лунная, прозрачно — синяя ночь. Река спокойна. Но что это? Я прислушиваюсь.

Зеркальная, говорливая волна бьёт о берег, всплески воды похожи на всхлипывания. Река плачет о своём младшем брате — лесе. Вот как я понимаю её слёзы.

«И почему люди такие неблагодарные? Неужели до них не доходит, что они медленно убивают самих себя и своё потомство? — тихо вздрагивает река. — И я была когда-то полноводная. Поила луга, водила рыбу. Пудовые сомы кормили людей во время голода. Самые первые по моему течению они получили электричество. А что взамен? Сожгли моего младшего брата, осталась в живых только маленькая березовая рощица, которую защитил лес, взяв огонь на себя. Кто теперь защитит молодые берёзки в зимнюю стужу от северных, студеных ветров?

Засоряют меня всякими отходами. На берегу построили свиноферму, чтобы все нечистоты стекали в мою воду. А вот здесь уважающий себя воспитатель подрастающего поколения провел от своего дома канализационный сток, и весь мой берег усыпал мусором. Это же повторяют и живущие рядом ученики. Загоняют в меня трактора, машины, моют, не думая, что себя же травят соляром, бензином.

Эх, люди, люди, когда же вы поймете, что приближаете свою погибель?

Да, я не один век здесь протекаю, уже и «ус» появился с возрастом. Но мое название созвучно со словами «усохла ж». Это говорю вам, люди, я — Усожа. Усохла я по вашей вине. Неужели вы хотите, чтобы потомки могли видеть только на картинке леса, луга, реки, только представлять эту красоту и обижаться на своих предков? Или вы хотите, чтобы засохло ваше генеалогическое дерево?

Прислушайтесь, люди! Загляните в глубину своей души, отворите потайную дальнюю дверь её, выпустите наружу честь, достоинство, человеческую доброту, величие. Это всё есть у каждого из вас. Не дайте разрастись равнодушию!

Это говорю вам я — Усожа!»

Коровьи слёзы

Январь завершал свой путь зимней симфонией — метелью. Она продолжалась всю ночь. Тёмные косматые тучи, не переставая, до самого рассвета сыпали снег. На дворе свистело и стонало. Белые колючие кристаллики, подхваченные порывами сердитого вихря, нескончаемым роем носились в воздухе, стукались с тонким, чуть слышным звоном о гладкие стволы берёз, бились в шуршащую, сухую кору ракит. Снежные смерчи крутились, кружились, будто в дружном хороводе ночи, тьмы и ветра. В такт ветру раскачивались вершинами деревья, размахивали голыми ветвями, кланяясь земле при каждом сильном его порыве. Метель исполняла весёлые, разгульные песни и стройные марши, и буйное удальство, и скорбную печаль…

Место коровы Марты было возле самой двери. Она всегда первой встречала рассвет. Но сегодняшняя симфония, написанная и исполняемая самой природой, не давала спать Марте всю ночь. Ураганный ветер прорывался в дверную щель. В тамбуре образовался остроугольный сугроб. Сон смежил её глаза далеко за полночь. Потому и проспала она утреннюю зарю. Она лежала на правом боку и видела чудный сон: трава по колено, луговой клевер щекочет ноздри, она с «подругами» идёт по этой сочной зелени, топчет её ногами и, уже насытившись, спешит к водопою. Как хорошо напиться прохладной водицы после сытного обеда! Во сне она сделала глотательное движение, но жажды не утолила…

Проснулась Марта от резкого толчка сапогом в бок.

«Поднимайся, разлеглась тут!» — послышался грубый окрик.

Полусонная, она не сразу поняла, в чём дело, но поторопилась подняться — во избежание очередного удара.

Пробуждение пришло сразу: четыре человека возились возле её соседки Сливы. Один бил её скребком, а трое других пинали ногами в бока, пытаясь поднять на ноги. Рядом бегала девчушка лет двенадцати, дочка одной из доярок. Она подбежала к лежащей корове, похлопала её по шее.

— Ну, давай, вставай, — попросила она животное.

Голос её дрожал. Со слезами девочка обратилась к матери:

— Мамочка, не разрешай им бить её.

«Неужели и эта не растелится?» — с болью думала женщина, осознавая свою беспомощность.

Слива изо всех сил старалась подняться, напряглась, но… напрасно.

Удары продолжались с трёх сторон. Слива повернула голову к человеку со скребком. Он остановился, посмотрел на корову. Из пожелтевших уголков её глаз ручейками стекали слёзы.

В эту минуту ему вспомнилось шаловливое босоногое детство и мама. Когда она останавливала его рыдающий плач, строго говорила: «Хватит лить коровьи слёзы!» Но они были вызваны сыновним капризом. Он никогда не видел настоящих коровьих слёз.

У человека задрожали руки, задёргалось лицо. Он бросил скребок в сторону, обругал стоявших рядом заведующего фермой и зоотехника крепким мужицким словом, закурил и пошёл прочь из сарая, выговаривая:

— Сеном да мукой надо поднимать, а не скребком! Вас надо было хорошо поскрести летом и осенью! Не случилось бы такого!

А Слива дёрнулась ещё два раза и безжизненно вытянула ноги. Марта отвернулась, во рту пахло гнилой соломой.

«Видно, потому так мучила жажда даже во сне», — подумала корова. Но пить сейчас она уже не могла: мучила боль за соседку Сливу, молодую первотёлку. И покатились коровьи слёзы…

Ещё не одно животное, обессиленное голодом, вытащили люди из сарая. Перед глазами Марты проплывали картины былой жизни…

На этой ферме она была «старожилом». Уцелела потому, что, несмотря на возраст, давала много молока, почти каждый год приносила двойню.

«Мне повезло, — думала Марта, глядя на хилых молодых коров, — я укрепила своё здоровье в первые годы своей жизни, когда Человек был заботливым, настоящим хозяином. В былые времена, — вспоминала она, — на ферму часто приезжали люди в галстуках. К их приезду нас тщательно мыли, чистили, а после отъезда лучше кормили. Дважды в сутки мы ели муку. А какой душистый сенаж из клевера нам давали на завтрак!»

Марте и сейчас повезло с хозяйкой: уже не молодая тётка Матрёна очень любила животных, весь положенный корм отдавала им.

— Грех обирать бессловесное животное, — говорила она другим дояркам, рассыпая всю муку по кормушкам.

Сена было припасено совсем мало, может, за счёт муки и выживали её коровы.

С Мартой у Матрёны были особые отношения. Ничего она не рассказывала никому, но часто замечали, как, подходя к Марте, женщина ласкала её, целовала в пыку (место вокруг ноздрей) и давала кусок хлеба или пряник. Поэтому и снились Марте такие сладкие безмятежные сны: ароматный бархатистый клевер, сочная кормовая свекла и мягкая постель из жёлтой шелковистой соломы. Сейчас такой соломы и в желудок не попадает…

Вскоре закончилась и гнилая солома. Снег только что сошёл, луг был чёрный и топкий. Всё же решили выгнать оставшихся в живых коров на волю.

— Пусть хоть сухую травку съедят, может, дотянут до зелёной, — вздыхали доярки.

Шла мимо женщина, увидела на лугу медленно двигающихся странных животных. Остановилась.

«Кто это? — подумала она. — Жирафы? Шеи, словно отделены от лопаток, соединены только облезшей кожей. Нет, слишком низкие».

А когда поняла, что это коров так рано выгнали на луг, сжалась вся, и непрошеные слёзы сами покатились из глаз. Она обратила свой взор на восток и молила Бога послать сил четвероногим кормилицам, дожившим до весны в таких мучительных условиях…

К вечерней дойке недосчитались четырёх коров, они остались лежать в низине. Не хватило сил вытащить ноги из весенней топи.

Трава ещё не скоро зашумит на лугу…

Чудо природы

Весна в этом году запаздывала. Природа уже заждалась звонкого тёплого сигнала. И вот он, желанный, прозвучал. Нежный поцелуй весны осчастливил наш край: трава торопилась украсить землю ярким зелёным ковром, деревья готовили прохладу к летнему зною, надевая изумрудные платья, птицы исполняли свои чарующие песни.

Молодой клён ликовал больше всех. Сколько морозных ветров выпало на его тонкие «плечи»! Сейчас он стоял гордый, расправив ветви, так похожие на крылья, словно готовился взлететь высоко-высоко. Слива, растущая с южной стороны клёна, была очень недовольна оттого, что на нём быстро стали появляться нежно-зелёные листочки.

— Ишь, какая густая листва, — едко шипела слива. — Эта весна — моего цветения. А зелёная копна клёна будет закрывать мой нежный белый наряд. Я не услышу восхищения людей. Не будь клёна, моё кипенно-белое облако было бы далеко видать.

— И зачем тебе такой красивый наряд, — прошумела тихонько черёмуха, растущая чуть поодаль, — если таишь в себе столько злобы?

Черёмуха так же, как и клён, принимала на свои хрупкие плечи северные ветры круглый год.

— Хорошо тебе рассуждать, ведь ты цветёшь каждую весну. Только кого радует твой наряд? Твоё цветение всегда приносит похолодание, — съязвила слива.

Неизвестно, чем бы закончился разговор, но он был прерван неожиданным шумом — туча майских жуков искала себе пристанище. Молодая нежная листва клёна притянула к себе багряно-золотистую гудящую громадину. В некоторых местах майских жуков называют хрущами. Наверное, оттого что они пожирают молодую зелень с хрустом.

Молодая женщина вышла на луг встречать свою коровушку. Проходя по тропинке, услыхала странный шум. Подошла к клёну и ужаснулась. Ухватившись за молодой клён, изо всех сил стала трясти дерево. Но прожорливые жуки, казалось, приклеились к листикам. «Работали» без перерыва…

Весна продолжала своё шествие. Всё цвело и благоухало. Слива тоже нарядилась. Не было видно даже зелёных листочков. Она любовалась собой и была безмерно рада, что её «платье» теперь было видно далеко. Клён стоял печальный, с поникшими чёрными ветвями.

Вдруг нежданно-негаданно налетел порывистый морозный ветер, да такой сильный, что «снял» со сливы весь её наряд. Полил холодный дождь. Слива была в отчаянии.

— Отцвела, не успев, как следует, расцвести и полюбоваться собой, — рыдала она.

Только в горести к ней пришло прозрение, только сейчас она поняла, что любовалась всякий раз своей красотой благодаря клёну, его широкой листве.

Можно было бы закончить эту историю, но…

Чудо заметили только в октябре, когда почти вся листва облетела с деревьев. Слива давным-давно стояла голая, облетевшие листья пожухли. А рядом лёгкий ветерок только начинал кружить в медленном вальсе пёстрый наряд клёна. Чудо-ковёр неторопливо набирал под деревом удивительный узор. Все листочки были маленькие, нежные, напоминали ручонки долгожданного младенца. Им мало было отпущено времени, потому они и не достигли своей обычной величины. А надо ли? Красные, тёмно-вишнёвые, зеленоватые, жёлтые, пёстрые крошки ещё больше радовали глаз человека.

Больше всех радовалась молодая женщина. Она собрала много разноцветных листочков, принесла своим ученикам и рассказала им о чуде, которое случилось с клёном.

Решили порадовать всех: устроили праздник осени, сделали большую газету. Нарядили Осень в кленовый сарафан. Сколько радости и света было в глазах детей и взрослых!..

Свёрток у дороги

Вот уже два года потомство появлялось у них почти одновременно, разница составляла один-два дня. Уход за всеми новорожденными котятами ложился на плечи «старой матери». Мане приходилось трудно, а тут еще молодая «мама» по кличке Кити проявляла наглость: подбиралась к Мане и прикладывалась к сосочкам. В свое время котята открывали глазки, а потом, спустя некоторое время, начинали поочередно умирать. Хозяйские девочки очень переживали гибель пушистых комочков, но не могли понять причину. Дети укутывали их в свои маленькие платьица, выкапывали ямочки и хоронили. А для Кити наступала лучшая пора, она часто засыпала с соском во рту. Девочки, завидев такую картину, возмущались.

Маню жалели все жильцы дома. К тому же она была красавица: шерсть окрашена черным, как смоль, белым и огненно-рыжим цветами. Но главным ее украшением были кисточки на ушах, этим она походила на своего предка. Да и повадки у нее были рысьи: она не нуждалась в ласке, охотилась умело: запросто могла «обезвредить» взрослую утку.

Кити — это первенец Мани, они были почти ровесницы, разница составляла около года. Она тоже была трехцветной, таких же оттенков, но только более светлых тонов. Наверное, Кити просто не созрела для материнства.

Но однажды Маня пропала. Бывали времена, когда исчезала на сутки. Прошло уже трое суток, но она не явилась и позже. Кити повзрослела сразу. Задолго до окота отыскала безопасное место. И каждый день упражнялась, залезая в свой «роддом». Располагался он на чердачке коровника. Забираться туда было трудно даже кошке: прыжком она поднималась на середину столба, стоящего впритык к сараю, затем ползла, вытягиваясь и прижимаясь к тонкой жердочке, прибитой по всей ширине сарая. С дрожанием в теле Кити добиралась до середины, отрывала осторожно передние лапы, цеплялась за дверную доску и втискивалась через щель на чердачок. Этот путь короткий, но сопряжённый с большими трудностями, часто заканчивался неудачей. Кошка нередко срывалась и повисала на жёрдочке. Раскачивалась, пытаясь вновь ухватиться четырьмя лапами. Но это ей не всегда удавалось, и она падала на землю. Всё повторяла сначала.

Она тренировалась, словно понимала, что скоро ей еще тяжелее станет проходить этот путь. Кити старалась делать это незаметно для людей. Кошка боялась за свое потомство.

Вот и гнездышко уже готово из мягкого душистого сена, оставалось приготовить сосочки. Она чувствовала, что у нее будет три котёнка.

***

Действительно, родилась тройня. Сутки Кити не отходила от своих комочков, облизывала их шёрстку, пока еще закрытые глазки, ротик, подставляла сразу всем сосочки. Но чтобы хватало молока детям, надо хорошо кормиться матери. Приходилось время от времени покидать чердачок и выходить на охоту.

Рядом с жильем Человека находилось болото, сюда и спускалась Кити за лягушками. Иногда ей удавалось поймать даже рыбку у берега реки, которая протекала в двадцати метрах от болота.

Вот котята уже и глазки открыли, теперь замечали мать, как только её голова появлялась в щели.

Кити сильно похудела, тощий живот качался из стороны в сторону, что и вызвало подозрение жильцов дома. Они поняли: где-то должны быть котята. Кити стала ещё осторожней, залезала в своё укрытие и вылезала, когда никого не было во дворе.

Выдали себя глупые котята: им захотелось поиграть друг с другом; стало так весело, что все трое запищали от удовольствия. Это и услышал хозяин дома. Он подставил лестницу, открыл дверцу настежь и заглянул вовнутрь: там замерли три сереньких «столбика», широко раскрыв шесть глазёнок. Человек был удивлён не менее: котята уже смотрели на белый свет.

«Были бы слепыми — выбросил бы, — размышлял хозяин, — а сейчас не могу».

Сразу же вспомнил про дочерей.

«Скоро проснутся, радости не будет конца», — подумал он.

— Но зачем в доме четыре кошки? — уже через минуту рассуждал он вслух.

— Нашёл о чём печалиться, — проговорил родственник, сходивший с крыльца, — положи в машину, выброшу по пути.

***

Ночь Кити провела, как обычно, с котятами. Рано утром отправилась за лягушками. Охота была неудачной, мешало какое-то непонятное волнение. Мокрая Кити вернулась домой.

В три прыжка она достигла своего гнезда. Оно было пустым.

Мать обшарила все уголки чердачка — котят нигде не было. Спрыгнув, мяукая, пошла по уголкам двора. Она обошла его несколько раз, заглянула в курятник.

Хозяин провожал гостя в дорогу, открыл ворота. Кити встала перед ним с раскрытым ртом.

— Ладно, оставь их, подрастут, раздам по домам, — смутился хозяин, — про людей говорят «живуч, как кошка», а эта смотрит глазами человека. Кажись, всё понимает. Не могу я…

— Не разводи «телячьи нежности», я же не буду убивать их, подарю какой-нибудь деревне, а их у меня семь по пути, — сказал родственник, сел в машину, посигналил на прощание и скрылся.

***

Девочки, проснувшись, напомнили маме, что она обещала сходить с ними за зелёным горохом на колхозное поле. Мама всегда держала своё слово.

Первой бежала, как всегда, Алёнка. Её радовало всё: и ватные облака на небе, похожие на дедушкину бороду, и бабочки-цветочки, и чибисы, постоянно спрашивающие: «Чьи вы?».

Но вдруг девочка замерла, а потом отскочила назад. К ней подбежали мама и старшая сестра. На обочине дороги лежал пакет, плотно завязанный крепким узлом. В пакете что-то слабо шевелилось. То ли показалось, то ли на самом деле послышались еле уловимые звуки. Женщина схватила дочерей за руки и притянула к себе.

— Может, здесь змея завязана, — со страхом промолвила она, — пойдёмте быстрее отсюда. Вон уже и гороховое поле виднеется.

Но Алёнка потянула маму к пакету. Руками до него дотрагиваться все же не решились, да и вряд ли можно было развязать тот узел. У мамы была с собой палка (на случай встречи с бродячей собакой), ею она и проткнула осторожно пакет. И каково же было удивление взрослой женщины, когда она увидела вывалившихся из пакета трёх сереньких, намокших от собственного дыхания, с широко раскрытыми ртами, котят! С минуту они лежали без движения, потом замяукали и, перебирая лапками по траве, поползли к людям. Засияли от радости детские глаза…

— До такой жестокости может додуматься только двуногий зверь! — ужаснулась мама.

Её не надо было уговаривать взять котят с собой…

***

Глава семейства был поражен рассказом детей и жены. Затем стал благоустраивать «жилище» для котят: притащил из сарая картонный ящик, постелил туда старый пуховой платок. Дочери налили молока в блюдце, но котята не умели еще лакать. Сестры были расстроены. До самого вечера они не отходили от найдёнышей, то и дело опускали их мордочки в блюдце…

Девочки, проснувшись рано утром, сразу бросились к ящику. Замерли, когда увидели в ящике Кити. Она дремала, чуть вздрагивая во сне. Уткнувшись в ее теплое брюшко, спали три сереньких котёнка. Дети быстро сообщили об этом маме и папе.

Женщина была в недоумении, а папа улыбался и весь день ходил в приподнятом настроении.

Через месяц котят распределили: двух кошечек отдали в хорошие руки, а котика решили оставить себе. Назвали вначале Барсиком, но бабушка Катя, в память о бывшем коте, попросила назвать его Кузей. Так Кузя стал полноправным членом семьи…

Но это уже другая история, причём, очень интересная…

Касатки быстрокрылые

Во дворе послышался лай собаки. Никто из домашних не торопился выходить: возможно, кто-то проходил мимо. Но лай не только не прекратился, а стал истошным. Хозяйка дома с внуком на руках вышла на крыльцо. Пёс лаял на дверь сарая. Недалеко сидела кошка Тити-Кака.

— Пойдём-ка, милый, посмотрим, кто это там, в сарае дразнит нашего Филю, –быстро проговорила бабушка.

Дойдя до двери сарая, она увидела предмет беспокойства пса: на дне синего пластикового ведёрка лежало ласточкино гнездо. В нём шевелились птенцы, уже покрытые пёрышками, но ещё маленькие, беспомощные.

— Тицка, тицка, — закричал полуторагодовалый малыш и потянулся к ведру.

— Нет, дружок, нельзя тебе трогать таких крошек, — строго произнесла Мария Фёдоровна и бросила осуждающий взгляд на Тити-Каку.

— Нельзя, милый, — повторила она, — вон, видишь, и кошку не подпускает близко наш умнейший Филимон, знает, что она недруг птицам. Вот скоро подрастёшь, — продолжила бабушка, — станешь оберегать пернатых друзей. Так?

— Так, — повторил последнее слово внук.

— Вот и хорошо, моя умница, — Мария Фёдоровна прижала внука, взяла ведёрко. Филя успокоился.

— Что же будем делать? — спросила вслух женщина.

Ей было жаль птенчиков. Хотелось видеть рядом летающих, мечущихся взрослых птиц, пытающихся как-то помочь своим крохам. Но ласточек вблизи не было…

Острокрылые длиннохвостые касатки давно облюбовали этот сарай для гнездования. Жильцы дома поджидали их каждую весну, даже готовились к прилёту: торопились снять верхнюю вставку в двери, чтобы в любое время птица могла влетать и вылетать. С каждой весной ласточки захватывали всё большую территорию. Эти вестники тепла стали лепить свои маленькие опрятные жилища и снаружи: под крышей сарая, под карнизами дома.

Дом стоял на пригорке, в стороне от деревенской улицы. С двух сторон находились водоёмы: метрах в ста — река, в низине, метрах в двадцати — болото. Так что пищи этим труженикам хватало вдоволь, тем более, добывают они корм налету.

На крыльцо вышла дочь Марии Фёдоровны Светлана, молодая мама малыша, так рвавшегося к птенцам. Увидев всю картину, сильно расстроилась.

— Попробуем спасти, — сказала и побежала в дом за отцом.

Решили прибить консервную банку на место обвалившегося гнезда. Внутри выстлали мягкой растительной ветошью, пёрышками и посадили туда трёх птенцов. Дедушка мальчика решил временно заменить взрослых ласточек, надеясь на их возвращение. Он ловил мелких мух, комаров, маленьких жучков, нанизывал на тоненькую проволочку, поднимался по лестнице и подносил к гнезду. В короткие широкие клювы направлял капельки воды.

Тити-Кака находилась под арестом, все боялись, что птенцы ненароком выпадут из гнезда, а защитника Фили не окажется рядом. То ли вход в гнездо оказался слишком широким, то ли ластонята росли быстро, но вскоре птенцы вновь оказались на земле.

Светлана принялась за спасение уже подросших непосед. Она разместила их в другие гнёзда, расположенные на карнизах дома. Женская половина семейства стояла несколько минут в ожидании. Уже собрались уходить, как из одного вылетел птенец.

— Ты, видно, самый шустрый, — улыбнулась Светлана и вновь вскарабкалась на окно. Усадила шустрика на место, и все отправились в дом. Вечерело.

— Да не переживай ты, скоро уже вылетят, — успокаивала мать дочку. — И как это мы не сообразили сразу?

Все собрались в зале, а Светлана с сынишкой отправилась в спальню. Мать поняла: там окна с гнёздами… До наступления темноты дочь дважды выходила на улицу, водворяла непоседу на своё место.

Наступившее утро всех успокоило. После жаркой погоды в воздухе, наконец-то, запахло грозой. Насекомые «прибивались» к земле. Ласточки так и сновали перед глазами.

— Вот и хорошо, — с удовлетворением выдохнула Мария Фёдоровна, — всё облегчение птицам, не надо подниматься высоко…

Вскоре все гнёзда опустели. Радовали глаз стаи, летающие по приречному лугу. Тити-Кака гуляла на свободе. Филимон своим поступком заслужил пожизненное уважение всех жильцов дома. Малыш, завидев птичку, протягивал крохотную ладошку и радостно восклицал:

— Лятоцка, лятоцка!

В конце сентября ласточки улетели.

— Прилетят ли к нам те ластонята? — этот вопрос задала дочь своей матери.

— Конечно, прилетят!

Всё живое ценит заботу и ласку, тем более наша-то ласточка — деревенская, с людьми сжилась давно. Здесь ей всё родное. От любви люди дали ласточке ласкательное имя — касатка.

Семён

Стоял апрельский день. Весело звенела по водосточным трубам вешняя капель. В лужах на асфальте отражалось солнце и ярко-синее небо. Громко, задорно, наскакивая друг на друга, чирикали воробьи, купаясь в лужах. Нежно воркуя, по карнизам расхаживались степенные голуби. Елена торопилась на работу. Из соседнего подъезда вышла женщина. Она осторожно опустила котёнка на землю.

— Мои маленькие сыновья совсем замучили его, — оправдывала молодая женщина свой поступок.

Лена приблизилась к котёнку. Её поразили его нежно-голубые глаза. Густая, умеренной длины, белая шёрстка на хребте была слегка «припудрена» коричневато-серым цветом. Пушистый комочек, привыкший к домашнему теплу, прижался к её ногам. Девушка взяла котёнка на руки, быстро вернулась на пятый этаж, налила молока и ушла.

Приёмыша Лена назвала Семёном. С этого дня у неё началась весёлая жизнь. Каждый раз, приходя домой, она обнаруживала в комнате полнейший беспорядок: мягкие игрушки, а их было множество и разных размеров, валялись по всей комнате, лёгкое покрывало с дивана лежало на полу. Девушке эта картина поднимала настроение. Укладываясь спать, Лена была вынуждена держать котёнка в диване «под арестом». Иначе он залезал в пододеяльник и устраивал там гонки…

Сёмка рос избалованным. Возможно, как сыр в масле и не катался, но сосиски гонял по комнате, время от времени подбрасывая их. Была куплена под цвет его глаз кормушка с поилкой. Корм Лена разнообразила, даже кошачью траву сеяла в горшочке для своего любимца.

Пролетало время. Вскоре Семён превратился в настоящего кота. Прогулки он совершал только на балкон. Первую продолжительную — зимой, тридцать первого декабря, когда Елена отправилась с ним встречать Новый год в деревню. Там жили её родители.

Сёма покорил Марию Фёдоровну, маму Елены, сразу. Огромное удивление у женщины вызвали глаза кота. Не понравилось ей только то, что ночью этот голубоглазый баловень подобрался к самому лицу дочери. Хотела убрать, но сонная дочка обхватила кота рукой.

На следующий день зашла соседка поздравить с наступившим годом. Увидев кота, развела руками:

— Где вы отыскала такого красавца? Глаза, как у тебя, Алёнка.

Девушка улыбнулась, а Сёма, словно понимая, что удостоился восхищения, развалился на диване, вытянул задние лапы, а передними обхватил свою мордашку…

Три праздничных дня закончились. Приехавшие стали собираться в дорогу.

— Оставляй кота, здесь вольнее, на улицу будет бегать, — настойчиво просила Мари Фёдоровна дочь, желая избавить её от лишних забот и расходов.

— Какая улица, мама? Семён регулярно купается, к сухому корму привык. И я не могу без него.

— Наверно, деньги лишние, — обижалась Мария Фёдоровна.

— Не лишние, но он больше ничего не ест. Вон похудел даже.

— Оставляй, — всё ещё надеясь, проговорила мать, — здесь всё будет есть.

Уговоры не помогли.

Морозным январским днём, укутанный тёплым шарфом, Сёма отбыл в город.

Самое суровое время года у голубоглазого «блондина» прошло гладко. К весне он стал проявлять беспокойство, дольше прогуливался на балконе. Порой, подвергая себя опасности, забирался на перила, весь напружинивался, вытягивал голову. Там, внизу, его сородичи исполняли сольные номера, которые временами звучали в унисон…

В конце апреля Семён вновь посетил деревню и продолжил в ней своё житьё-бытьё. Причиной расставания стал отъезд Елены в столицу. Слёзно простившись с любимцем, она просила не обижать, беречь его.

— Могла бы этого не говорить, ты меня знаешь, — с грустью проговорила Мария Федоровна, обнимая дочь…

С первого же дня женщина принялась за воспитание Сёмы. Изнеженный теплом кот был выдворен на крыльцо, там находилась постель кошки по кличке Кити.

«Не замёрзнут, весна на дворе», — успокоила себя строгая хозяйка, постояла несколько минут, понаблюдала, как будет проходить встреча.

Семён бесцеремонно приблизился к Кити. Она тотчас подхватилась, зашипела, приняв воинственный вид. Он остановился, подергал усами и спокойно улёгся на её тёплое место. Оробевшая Кити с минуту стояла в прежней позиции, затем, опустив голову, переместилась в противоположный угол.

Со спокойной душой женщина возвратилась в дом. После ужина она вновь вышла на крыльцо и улыбнулась: Кити и Семён лежали в своей постели, тесно прижавшись друг к другу.

— Ну вот и прекрасно, — улыбнулась Мария Фёдоровна.

Чего опасалась хозяйка, так это встречи кота с Филей. Пёс передвигался на цепи по всему двору, свободно доставая до крыльца. Кити уже приловчилась к действиям Филимона и вовремя ухитрялась пробегать на своё место.

Был выходной. Стоял тёплый весенний день. Солнце золотило изумрудную зелень. Мария Фёдоровна везде освежила полы. Протёрла ступеньки и открыла узорчатую дверь, чтобы скорее просохло крылечко. Убрала ветошь и направилась в дом.

Вдруг Сёма спрыгнул на последнюю ступеньку. Внизу его поджидал Филимон.

— Филя, не смей! — испуганно закричала хозяйка. — Семён, Семён, назад!

Но Сёма стоял перед псом, полный достоинства. Филя вилял хвостом, долго ничего не предпринимая. Замерла в ожидании развязки и Мария Фёдоровна. Затем морды четвероногих потянулись друг к другу. Кот поводил своим белым носом по шее пса. А тот, в свою очередь, стал обнюхивать Семёна. Когда нос пса дошёл до спины, кот лениво повернулся к нему задом, постоял с полминуты и медленно побрёл исследовать двор. Филя, прилаживаясь к шагам кота, двинулся рядом. Самодовольный «блондин» двигался так медленно, что пёс иногда накрывал его своим животом, не опережая нового жильца.

Эта картина вызвала изумление у Марии Фёдоровны.

— Не верь глазам своим, — только и могла вымолвить она.

Поведение четвероногих продолжало удивлять хозяев дома и гостей. Семён и Филя стали закадычными друзьями, если не брать в счёт беспардонное поведение кота в момент очередных ласк дворняги. Сёма позволял себе небрежно стукнуть пса лапой по морде и удалиться. Иногда находила очередная блажь: он забирался в собачью будку и там устраивал себе тихий час. Филя, потакая баловню — перед входом или под крышей сарая.

Так Семён Котофеич сам возвёл себя в высший ранг. В девять вечера он усаживался на своё любимое место в ожидании парного молока. Когда доение чуть затягивалось, недовольно мяукал.

Мария Фёдоровна слыла строгой женщиной. Но кот подобрал ключик и к ней. Любил забираться на спину хозяйки. Семён угадывал в её взгляде позволение или запрет, понимал тон речи. Вот, вытянув тело, готовится запрыгнуть на спину, а она:

— Не смей! Когтями по спине проедешь, у меня кофта вязаная!

Котофеич присядет, сожмётся и смотрит с мольбой, надеясь на позволение. А уж если получит «добро», то изотрёт все свои белоснежные бока, лаская хозяйку.

Два года прожил Сёмка в деревне, повзрослел.

— Не кот, а котище, — радостно заметила Лена, приехавшая домой на недельку.

Где они только ни прыгали и ни скакали за это время! А через неделю после отъезда дочери кот исчез. Три дня его искала Мария Фёдоровна, звала на лугу, возле речки, а потом расплакалась. Кити всё время поиска бегала следом. Не нашли кота ни живым, ни мёртвым. Заскулил и Филя, даже перестал бросаться на кошку.

«Наверно, кто-то украл такого красавца», — решила женщина.

Прошло лето, минула слякотная осень. Тоска по завоевателю душ начала притупляться, но память жила…

Стоял морозный декабрьский вечер. Луна холодным сияньем освещала двор. Мария Фёдоровна вынесла тёплую похлёбку Филимону. Но он не бросился, как обычно, навстречу. Пёс стоял у ворот, виляя хвостом и повизгивая.

— Кто там? — спросила хозяйка с крыльца. — Ладно, знаю, что свои, иначе Филя уже охрип бы от лая.

Она направилась к двери, чтобы открыть засов. Снова спросила:

— Кто там? Шутки ни к чему!

В ответ только молчание. Мария Фёдоровна насторожилась.

— Ну, открывать не буду! — строго сказала женщина и повернула к крыльцу.

— Мяу, — совсем тихо послышалось за дверью.

Хозяйка мгновенно убрала засов, отворила ворота. Исхудалый белый ком был подхвачен на руки…

— Скажи «мяу», — иногда просил хозяин дома, с умилением глядя на Сёму.

И кот радовал всех.

«Где был наш Семён? Как нашёл дом?» — думал каждый, и души наполнялись нежностью.

На другой день, тридцать первого декабря, Семён был самым желанным подарком в канун наступающего года Собаки.

Мишка

памяти дорогих родителей

Миша, громко и гневно воркуя, кружил на подоконнике. Поднимал крылья для внезапного рывка, чтобы посильнее клюнуть свою обидчицу.

— Ну ладно, не сердись. Ишь, как расходился, — певуче проговорила Матрёна Алексеевна, протягивая руку к голубю, чтобы погладить и успокоить его.

Вот тут-то Мишка и ухватил её за ладонь. Женщина быстро отдёрнула руку.

— Это твоя благодарность за всё? Значит, когда гости в доме, — рассуждала она вслух, — ты обо мне забываешь. А когда одни остаёмся, ты сам ко мне летишь. И поёшь нежнее.

Однако хозяйке дома не удалось усмирить сизаря. Он только изредка останавливался, словно делал передышку. Затем снова бегал, взволнованно кружась.

«Не человек, — думала она, глядя на голубя, — а чувствуется в голосе обида». И уже с улыбкой вслух проговорила:

— Молодчина, Мишка, год прошёл, а ты не забыл моего сыночка.

Мать радовалась приезду сына Анатолия.

Он работал в Москве и приезжал теперь только в отпуск. Переступая порог дома, каждый раз спрашивал:

— Мама, Мишка жив?

— Жив, жив, — спешила порадовать мать.

После встреч с друзьями сын забирал голубя из коридора в комнату, играл с ним, затем укладывался спать… В этот вечер было так же. Матрёна Алексеевна заглянула в комнату к Анатолию, когда там была тишина. Он безмятежно спал. Сизаря нигде не было видно. Она отвернула одеяло и увидела: Мишка сладко дремал на груди сына.

«Ещё измажет», — забеспокоилась мать и убрала птицу. Вот тут голубь и расходился… С неостывшей обидой сизарь перелетел на лежанку, примостился на старую фуфайку, нахохлился, спрятал клюв в перышки и замолчал. Может быть, корил себя за то, что не смог перехитрить хозяйку. А ведь частенько это ему удавалось…

Начнут жечь безжалостные морозы, надо бы отогреться, хлебушка в тепле поклевать. Ждёт Мишка благоприятный момент. Вот он! Матрёна Алексеевна с коромыслом на плече, часто и в руке — третье ведро, открывает настежь двери, быстро входит в дом, чтобы меньше зашло белого морозного облака. Голубь мгновенно оказывается на голове хозяйки, и вместе с ней пробирается в дом. Попробуй, поймай в трёх комнатах! Да она и не станет. Сама даст хлебных крошек и будет вновь восхищаться этой умной птицей:

— Ну хитрец! Ну ловкач!

И в который раз она вспомнит своего покойного мужа. Он оставил ей всю свою голубятню…

Фёдор Иосифович возглавлял пожарную команду. Приносил списанные вёдра и подвешивал их под самую крышу. Потолка в сарае не было, поэтому вёдер можно было подвесить много. Голуби быстро находили там своё пристанище. В свободные минуты хозяин любовался ими, восхищался их любовными играми.

— Откуда у тебя такая привязанность к голубям? — не раз спрашивала Матрёна Алексеевна мужа. — Нам бы своих «птенцов» выходить. Еле сводим концы с концами. Уже целый сарай сизарей, только зерно на них изводишь. Скоро ступить будет некуда от этой птицы. Хотя бы проредил немного, на мясо пустил, что ли?

— Ничего ты не понимаешь, Алексеевна, — ласково говорил муж. — Эта птица для души! Привык человек приспосабливать любую живность для еды. Запомни, голубь — духовная пища.

«Коммунист, а рассуждает, как верующий, — думала женщина. — Видно, недаром назвали Фёдор — «Божий дар»

— Какое там мясо с голубя? — тихо выдыхала она. — Так можно всех птиц переловить. Что за жизнь тогда настанет на Земле?! И грех-то, какой!

— Не унывай, жёнушка, — задорный голос мужа и сейчас часто звучит в её ушах, — три сезона их кормить особо и не надо. Сизари сами себя прокормят. Они у нас вольные птицы, где желают, там и летают, а вот на ночь домой возвращаются.

Фёдор Иосифович вспоминал военные годы:

— Ты знаешь, какая это бесстрашная птица! Мы освобождали Вильнюс, Каунас, другие города и сёла. Кругом гарь, смрад, копоть, а они летают, как ангелы, над нами, встревоженные рёвом танков и ударами орудий.

Матрёна Алексеевна жалела мужа. Много здоровья отняла эта проклятая война: не раз замерзал в танке, горел, был контужен…

…Рано осталась она вдовой с четырьмя детьми. Старший только первый год служил в армии… Попрощаться с бывшим фронтовиком и с хорошим человеком собралось много народу, несмотря на страшное половодье. Ни на кого не поднял голос пёс Цыганок. Так и пролежал возле крыльца, уткнувшись мордой в лапы.

А голуби… Они облепили крышу сарая и сидели до прощальной минуты. Потом долго кружили над домом, издавая жалобные крики…

Мишку Матрёна Алексеевна обнаружила в сарае на соломе. Он был выброшен из ведра. Женщина положила птенца в гнездо, под которым его нашла. Спустя короткое время голубёнок вновь оказался на соломе. Решили кормить сами: дети давали крохотные хлебные шарики, поили изо рта. Вскоре Миша стал самостоятельным. Привязался к людям и остался с ними. Все жильцы дома охраняли его от посягательства чужих котов. Часто односельчане захаживали в дом посмотреть на ручного сизаря. Смеялись от души, глядя на его выкрутасы…

Разлетелись дети в разные стороны, а Матрёна Алексеевна с Мишкой поджидает своих кровинок в отчий дом. Всё ж веселее вдвоём.

Бережёт она эту птицу на радость детям и себя от одиночества спасает…

— Не хотела обидеть тебя, Миша, прости, — прошептала женщина, — скоро отпуск закончится у Анатолия, а мы уж как-нибудь поладим.

Хозяйка посмотрела в сторону Мишки. Закрыв глаза, он отдыхал на лежанке.

Сохрани радость

Лето подошло: звонкое, голосистое, зелёное. Полным листом шелестят деревья. Раздалось вширь, потемнело от переизбытка сил луговое разнотравье. Подошла пора заготовки сена для коров.

Нина Алексеевна, покрыв голову от палящего солнца белым платком, ловко орудовала граблями. Опасаясь перемены погоды, она сегодня в четвёртый раз ворошила траву.

— Ни разу не попало под дождик, — радовалась женщина. — Зелёное, душистое.

Вспомнила слова своей матери: «Только чай пить с таким сеном!» Так за работой и за думами она не услышала гула приближающейся машины. Сигнал серого «Опеля» заставил её поднять голову. Улыбка озарила лицо. Брошены в сторону грабли, быстрыми шагами Нина Алексеевна подошла к задней двери. Она знала: там сиденье для внука, пока ещё единственного.

Малыш дремал на руках у мамы.

— Бедненький! — взглянув на раскрасневшегося самого дорогого гостя, выдохнула женщина. Но журить молодых родителей не стала, понимая, что если ехать с открытыми окнами, то ветер, влетающий в машину, может принести беду малышу.

На лугу тишина. С трёх сторон он окружён деревьями. Эта зелёная изгородь отделяет его от частных землевладений. То ли свежий воздух, заполнивший машину через распахнутые двери, то ли радостный возглас бабушки заставили Коленьку открыть карие глазки. Он сладко зевнул, для окончательного пробуждения потёр их кулачками, осмотрелся. Увидел бабушку, улыбнулся и протянул к ней свои белые ручонки. Нина Алексеевна прижала внука к самому сердцу и бережно понесла в дом.

— Вот спадёт жара, — пыталась объяснить свои действия бабушка малышу, — и мы пойдём с тобой на лужок.

Поиграв немного с Коленькой, Нина Алексеевна вновь отправилась управляться с сеном. За делами незаметно и вечер наступил. Внук, сбитый поездкой с режима, так и не появился на улице в первый день своего приезда: рано уснул.

«Всех дел не переделаешь за день» — говорят так в селе. Однако в летнюю пору хозяева заходят в дом, когда на улице становится совсем темно. Ночь приходит и проходит незаметно. Скроется солнце — по небу разливается заря. Начинает смеркаться. Небо становится всё темнее, но заря не гаснет. Она только едва заметна на горизонте и медленно движется по небу с запада на восток. Кажется, не успело как следует потемнеть, а на востоке уже снова порозовело небо, и летнее утро вступает в свои права.

Внук просыпался всегда рано. Нина Алексеевна выводила его сразу же на воздух. В селе он и так свеж и чист, но бабушка верила, что у деревьев ещё есть и мощное биополе, которое можно почувствовать утром, на восходе солнца.

Пока мама занята приготовлением завтрака для малыша, он с бабушкой, прогуливаясь, повторяет «уроки». Прогулки проходят по строгому маршруту, чтобы не выкупаться в росе. Нина Алексеевна просит Коленьку показать подорожник, «ученик» выполняет задание безошибочно. Широкие листья этой травы расположились у самого края тропинки. Малышу только полтора годика, поэтому многие растения он называет по-своему, но понять можно: ромашка — «ламаська», земляничка — «земничка», вишенка — «исенька». А вот лопух и помидор надолго остаются «ликипики» и «пандаля».

Днем у Коленьки тоже была работа: он срывал луговой клевер и отдавал бабушке.

Она у него травница. А в этом году на лугу огромные клеверные ковры, что вызывает восхищение и радость взрослых.

Лето набирало силу, вместе с ним и любимый внук: загорели щечки, ручки, ножки. Ходить он начал в десять месяцев, поэтому сейчас в свои полтора годика маленький человечек уже твёрдо стоял на ногах. И если чуть отвернёшься в сторону, то настигнешь шустрого беглеца далеко. А он, сорванец, заметив погоню, растопырив ручонки, изо всех силёнок старается, громко смеясь, убежать ещё дальше. Но пока ещё мал, и это спасает бабушку.

Нина Алексеевна по профессии педагог. Когда Коленька с желанием брал в ручки траву, следуя действиям бабушки, и разбрасывал её, Нина Алексеевка хвалила: «Умница! Молодец! Вот труженик растет!» Понимал ли это внук? Наверное, да, потому что очень старался. А как горели глаза малыша, когда дедушка его ручонки приложил к рукоятке косы! Маленький косарь от радости открыл рот, лицо засияло. Дедушка чуть двигал косой, а внук то и дело поворачивал голову в сторону бабушки, как будто говорил: «Вот я какой! Все умею делать!» А потом долго ходил, приговаривая: «Бжик! Бжик!»

Много рассветов и закатов встретили Нина Алексеевна с Коленькой. Однажды…

Был теплый ласковый вечер. Она с внуком, как обычно, гуляла на лугу. За зеленым морем трав, за дальним полем опускалось большое, похожее на раскаленный шар, солнце. Нина Алексеевна, обернувшись на крик внука, не сразу сообразила, в чём дело.

— Сёнце! Сёнце! — малыш бежал по тропинке, вытянув руки вперед. — Сёнце! Сёнце! Там! Там!

А красный шар опускался все ниже и ниже. Сколько радостного удивления было в его широко раскрытых глазах! Казалось, ребёнок торопился, чтобы успеть обнять этот шар, удержать в крошечных ладошках — пусть солнце будет всегда и для всех!

Нина Алексеевна обняла Коленьку и задумалась: «Всё ли делаем мы, взрослые, чтобы сохранить эту радость?»

Прислушайся, Человек!!!

Такого жаркого, засушливого лета не помнят даже старожилы. В беседе с односельчанами я высказываю предположение: природа решила отогреть остывшие человеческие души. Собеседники вначале соглашаются со мной, затем высказывают мнение о том, что все равно души не согрелись, люди стали еще злее, завистливее.

— Тем хуже для нас самих, — говорю я. — Все в природе взаимосвязано, ведь мы тоже составляем ее часть, и недаром в последнее время так популярна поговорка: «Что в народе, то и в природе». У людей нет терпения, равновесия душевного, потому где-то жара, где-то все залито водой. Не предупреждает ли нас о чём-то Природа-мать? Почему мы так и не научились ее слушать, понимать? Ждем очередного удара грома? А вдруг он будет не предупреждающим, а последним!

Я часто своих детей (так называю я своих учеников) вывожу на природу, учу любить её. Всё это сейчас называется «экологическое образование». И если для всех наук нужны способности, то для этой науки нужна душа, которая есть у каждого.

Этим летом мы отправились в берёзовую рощу, которая находится вблизи села. Мы перешли реку. Она совсем обмелела. Я напомнила детям, что в народе в подобном случае шутят: «Воробью по колено». Но детишки были довольны тем, что наша Усожа еще жива, радует нас своим песчаным дном. Я разрешила им чуть побаловаться, побрызгать друг на друга тёплой водой.

Поднимались на горку медленно: мешали крутой длинный подъем и сильная жара. Подбираясь к вершине, ребята заговорили об отдыхе. Мы стали осматривать местность. Первой подала голос самая маленькая моя ученица Вика. Мы все подбежали к ней, решив, что она нашла, где разместиться. А Вика стояла возле молоденькой березки, такой же крошечной, как и сама. Глаза её были влажными, а рука протянута к поникшим листочкам…

Коллеги, принимающие моих детей в среднее звено, всегда отмечают, что учащихся отличает высокая нравственность. Прожив не так уж мало, повидав жизнь и получив немало «шишек» за эти самые высокие человеческие качества, я стала задумываться: права ли я, вселяя в души ребят милосердие, чистоту? Не подвергаю ли я их ударам в будущем? А так хотелось бы их уберечь от жестокости, зла, обмана! И все-таки побеждает одно: только вот на таких людях держится наша Земля. Значит, у моих учеников самая важная миссия на нашей планете. И меня это радует, и я продолжаю свою работу…

Вика посмотрела на меня и тихо промолвила:

— Она погибает, совсем завяла.

Я усадила детишек здесь же, недалеко от березки, и спросила, что им слышится. Отвечали наперебой: «Пение птиц, жужжание шмеля, шум ветра, шелест листвы».

— А вот что слышу я, — говорю ученикам, глядя в их настороженные лица…

«Матушка-земля, помоги, я погибаю, изнемогаю от жажды», — шелестит маленькая берёзка.

«Держись, дитя моё, борись за жизнь», — отвечает Земля.

«Но силы меня покидают, я быстро слабею и умираю так рано», — чуть слышно доносится до Земли всё тот же шелест.

«Погоди умирать, — молвит Земля. — Борись за жизнь. Ты знаешь, у Человека есть хорошая поговорка: жизнь — это борьба, вот и борись, не унывай, даже если тебе кажется, что конец совсем близок. Уныние — это большой грех, — отвлекает Земля от мрачных мыслей свою собеседницу. — А еще у Человека есть на такой случай очень поучительная сказка про двух лягушек, которые свалились в горшок со сметаной. Одна сразу, сложив лапки, пошла ко дну, подумав о безысходности своего положения. А другая боролась из последних сил, перебирая лапками сметану, пока не образовался под ногами твердый комочек — масло. Так она спасла себя. Всем трудно сейчас выжить, мне тоже нелегко, –продолжает Земля. — Я вся изранена, всё мое тело начинено смертоносным оружием, направленным против Человека руками Человека. Но я живу с надеждой на разум Человека, иначе… Не хочу произносить это страшное слово».

«Матушка-земля, ты уже несколько раз повторила мне слово „Человек“. Он самый главный?» — спрашивает берёзка-крошка.

«А это с чьей стороны смотреть, — говорит Земля. — Если с моей, то он тоже дитя моё, а вот сам Человек считает себя властелином Земли, Природы. Люди считают себя самыми главными на Земле, но они заблуждаются. А меня, Землю, даже относят к неживой природе. Какая же я неживая, если даю всему жизнь! Разве может Человек прожить без тебя, берёзонька, без твоих собратьев? Нет! Вы — его дыхание. Все вы — мои дети. Природа создала Человека, наделила его речью, разумом, надеясь на его добрые помыслы, на чистую направленность в делах и поступках. Но пока надежды не оправдались. Вот всем твоим собратьям дана жизнь в несколько сот лет, а могучие дубы (некоторые из них) проживают даже более тысячи лет. Человеческий организм тоже рассчитан на сотни лет, но пока у него короткая жизнь. Постоянно люди ищут средства для продления своей жизни любой ценой, порой, страшной ценой. Но заражаются всё новыми и новыми неизлечимыми болезнями. Не понимает Человек: надо просто наполнить свою душу добротой, честью, любовью, отзывчивостью. Это так просто и доступно каждому. И пока этого не случится, Человек не сможет оставаться долго на Земле. Надо, чтобы слова у Человека не расходились с делами. Сейчас только в песнях Человек прославляет землю: «Синеглазая мать — земля моя», «Земля — моя радость», «Скажи, а все ли сделать смог я, чтоб ты любить меня могла?”… Послушай, Человек! Отвечаю тебе я, Земля. Не все ты сделал. Сохрани меня для своих потомков цветущей, чистой, мирной. Хорошие слова ты написал, Человек: «В твоем тепле я вспоминаю ладони матери моей». Лучше и не скажешь! Так береги же эти материнские ладони, чтобы они грели, ласкали тебя и твоих потомков!»

Березоньке так захотелось выжить, что она из последних сил ухватилась за землю, стараясь обнять её крепче своими ослабевшими корешками, но не хватало влаги.

Дети попросили меня вылить воду, которую взяли для себя, чтобы напоить березку-крошку. Мы так и сделали. Хотя вряд ли это было спасением для березоньки. Она была, видимо, самой маленькой в своём семействе и не смогла набраться сил.

Закончилась наша экскурсия тем, что Вика с общего согласия, завернув корешки березки в пакет, спешно направилась домой. Глаза ее повеселели, на лице заиграла улыбка. Обещала нам поливать свою «подружку» утром и вечером и расти вместе с ней.