Романы МИФ. Прекрасные мгновения жизни

Карстен Хенн

ПИСЬМА НА ВОЩЕНОЙ БУМАГЕ

Москва
МИФ
2025

Информация
от издательства

Original title:

Die Butterbrotbriefe

by Carsten Henn

На русском языке публикуется впервые

Хенн, Карстен

Письма на вощеной бумаге / Карстен Хенн ; пер. с нем. И. Офицеровой. — Москва : МИФ, 2025. — (Романы МИФ. Прекрасные мгновения жизни).

ISBN 978-5-00214-967-4

Кто сегодня пишет письма? Настоящие, на бумаге, от руки… Накануне своего сорокалетия Кати Вальдштайн решает начать новую жизнь и попрощаться со всем, что удерживает ее в родном городке. В тридцати семи письмах она обращается к людям, оставившим след в ее судьбе, — от строгой учительницы математики до бывшего мужа.

Но однажды она встречает Северина, который пытается убежать от собственного прошлого. Северин убежден, что судьба привела его к Кати. Однако сумеет ли он понять, что его будущее возможно, только если он научится принимать прошлое? И поверит ли Кати, что не обязательно прощаться с прошлым, чтобы встретить свое будущее?

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

 

 

Всем, кому не позволяли найти собственный путь

 

 

Даже ненаписанные письма иногда доходят до адресата.

Мария фон Эбнер-Эшенбах

Глава 1

ПРИЗЕМЛЕНИЕ ЖУРАВЛЯ

Обычно судьба наносит удары.

И лишь изредка принимает нас в свои объятия.

Так, как это сейчас делала седая женщина со множеством «морщинок печали», которая плакала и так крепко прижимала к себе Кати, словно никогда больше не собиралась ее отпускать. Кати чувствовала, как слезы капля за каплей стекают по изгибу ее шеи.

Женщину звали Гудрун Люпенау, и Кати только что прочла ей письмо. Письмо номер тридцать один. За ним должны были последовать еще шесть.

Отправляясь утром 7 октября на Цейнтхофштрассе, Кати ожидала, что Гудрун Люпенау на нее накричит, а может быть, даже даст пощечину, но уж точно не обнимет.

Отдавать письма Кати всегда, когда это было возможно, ходила пешком. Времени такой способ, конечно, отнимал больше, зато и успокаивал ее сильнее, чем если бы она сидела в машине без возможности двигаться. Тем не менее сердце каждый раз дико колотилось в груди.

Проходя мимо кладбища, Кати посмотрела на деревянный крест на могиле матери и невольно подумала о письме номер один. Тогда она еще не знала, что придется написать так много других.

Кати написала его после похорон — из-за траурной речи. Она напоминала вещь на вешалке в магазине одежды по низким ценам. Универсальный размер для людей любой комплекции. Если изменить имя, дату рождения и дату смерти, то эта надгробная речь прекрасно подошла бы любому другому. Или, скорее, ужасно. Печаль из-за смерти матери усугубилась злостью на бездушные слова. Кати так старалась не плакать на похоронах, потому что знала: если начнет, то не сможет остановиться. Но из-за той ужасной речи сдерживать слезы стало невозможно. Они стекали вместе с ее подводкой для глаз, как черные чернила.

Вернувшись домой, Кати уже подняла трубку телефона, чтобы пожаловаться священнику, как вдруг испугалась, что от волнения слова посыплются из нее, причем не так, как нужно. И здание, которое сложится из них, рухнет от самого легкого порыва ветра. А в письме она смогла бы тщательно подобрать формулировки. Вот почему она пошла искать чистые листы и вспомнила о ящичке с вощеной бумагой для бутербродов, которую когда-то собрал для нее отец.

— Это для тебя, — говорил он, скрупулезно очищая бумагу от крошек и прочих остатков пищи. — Потом сделаешь из нее что-нибудь хорошее.

Он имел в виду какие-нибудь поделки или возможность использовать их как кальку. Тонкий, хрустящий материал всегда казался Кати волшебным, словно на нем можно было писать заклинания. Он неохотно впитывал краску, и печатная машинка вечно оставляла на подрезанной по размеру бумаге маленькие облачка чернил, однако этот легкий блеск даже придавал буквам и словам особое мерцание.

Кати упрекала священника в том, что из-за его речи похороны ее матери получились, по сути, анонимными. Просто пустые фразы, которые не грели ни сердца, ни души близких покойной. Сама она выбрала совсем другие слова, использовала много восклицательных знаков (как же приятно было нажимать на соответствующую клавишу на печатной машинке), прокляла имя Господа — неоднократно (это тоже оказалось так приятно, что она вставляла проклятия где только можно) и не скупилась на другие образные выражения (которые, как она надеялась, по-настоящему шокируют священника).

Письмо было напечатано, хотя на самом деле — выкрикнуто.

После того как закончила и положила его в конверт, Кати задалась вопросом, когда она в последний раз писала письма. Не СМС, не имейлы, не документы на работе, а письмо — от одного человека другому. Наверное, еще в школе, подруге по переписке, с которой она тогда общалась и от которой ее отделял целый океан. Лет двадцать с тех пор точно пролетело, ведь сейчас ей уже тридцать девять.

В школьные годы были и другие письма, жизненно важные, как ей тогда, по крайней мере, казалось: «Пойдешь со мной гулять? Поставь крестик: да/нет/может быть». Или: «Встретимся сегодня за спортзалом? Я хочу кое-что тебе сказать…» и синее сердечко, нарисованное чернилами фирмы Pelikan.

Однако самые лучшие письма, которые когда-либо получала Кати, приходили от ее бабушки Катарины. Сколько Кати себя помнила, бабушка была слишком стара для путешествий и каждое Рождество писала внучке письмо. В первые годы вложенная в конверт купюра ценилась куда больше, чем слова, однако с каждым годом ситуация все сильнее менялась, и в какой-то момент, чтобы открыть и прочитать письмо раньше всех остальных подарков, деньги уже не требовались.

Письмо — это время и усилия, это мысли о других. Самый ценный подарок. В этом оно напоминает домашнее варенье, даже если то оказывается ужасным на вкус, домашние вязаные носки, даже если они колют ступни, и первые неразборчивые каракули, которые вам с гордостью вручают дети. Все это так бесконечно ценно, когда понимаешь, что тебе на самом деле дарят.

Впрочем, если письмо священнику и можно назвать подарком, то явно таким, который он принимать не желал.

Тем не менее, отправляя его, она ощутила удовлетворение. Когда даже через неделю ответа не последовало, Кати начала сомневаться, прочитал ли священник письмо, или приходская секретарша просто выбросила его в мусорное ведро. Мгновенно в ней, подобно только что разожженному костру, снова вспыхнул гнев. Недолго думая, она написала новое письмо (с еще бо́льшим количеством восклицательных знаков), сама пошла в дом пастора, позвонила в дверь и зачитала его застывшему в недоумении священнику. Он стоял в дверях в стоптанных тапочках и домашнем халате и все это время заламывал руки, будто таким образом мог как-то повлиять на происходящее.

Зачитывать письмо вслух Кати было нелегко, очень нелегко. Она не решалась поднять на священника взгляд, не говоря уже о том, чтобы посмотреть ему в глаза. Но каждое произнесенное слово заставляло ее держать спину ровнее, а голос, поначалу еще дрожащий, становился все более звучным.

Закончив, она сунула письмо в сцепленные руки священника и ушла. На его оклики Кати не реагировала.

«Всего хорошего» — так звучали последние слова письма, которыми она закрывала за собой дверь и запирала ее.

Обратный путь домой казался Кати легче. Тем не менее она чувствовала, где еще давила тяжесть, где скопилось невысказанное, которое нужно наконец высказать. Где необходимы другие письма, чтобы разорвать ее оковы. Бумага тоже умела быть адски острой и резать краями, словно клинками.

Самыми важными были два магических слова: «Всего хорошего». В них крылось настоящее освобождение, если произносить их искренне. Благодаря им она освобождалась от всей злости, ненависти и собственного разочарования.

 

Начала Кати в хронологическом порядке и задумалась об эпизодах из детства, когда с ней поступали настолько несправедливо, что это не удавалось забыть. Даже если по мелочам. Раз уж решила вносить ясность, не оставляй темных точек. Так письмо досталось Петре Лобнер, соседской девочке, которая в пять лет не отдала ей ни одного из своих кроликов, хотя те размножались, как… ну, собственно, как кролики. Петра получила свое «Всего хорошего!». Также письма удостоился президент футбольного клуба, потому что, будучи тренером, не разрешил Кати играть вместе с мальчишками. Не то чтобы ей так нравилась эта игра, но когда тебя исключают только из-за того, что ты девочка… Всего хорошего! Грубиян водитель автобуса, который не впустил ее, хотя — стоя на светофоре — мог бы просто открыть двери, но вместо этого укоризненно посмотрел на нее и постучал пальцем по своим наручным часам. Всего хорошего! Или парень — понятие «бывший парень» стало бы для него слишком большой честью, — с которым у нее случился первый раз. После винного фестиваля. Она этого хотела, потому что была влюблена. Но не так. А он хотел только этого. А ведь все ее предупреждали. Всего, черт тебя побери, хорошего!

С каждым письмом Кати все глубже проникалась осознанием того, что прощается не только с прошлым, но и со своей жизнью здесь, в этом городке. Осознанием того, что она уедет, должна уехать. Потому что за столько лет так и не нашла здесь своего места. Ни профессии, которая бы ее удовлетворяла, ни мужчины, который по-настоящему любил бы ее и которого она могла бы любить без подстраховки, ни ребенка, который появился бы в результате этих отношений. Она не посадила ни дерева, ни даже какой-нибудь примулы. Что ж, возможно, все это отыщется где-то в другом месте. Кати хотелось в конце концов узнать, что можно сделать с этим необычным даром под названием «жизнь». Казалось, она еще и развернуть его как следует не успела, а впереди уже маячил срок годности.

До сих пор она не могла уехать, не могла оставить мать одну после смерти отца. Хотя ее никогда не покидало желание отправиться туда, где кончается радуга, чтобы искать там свое счастье, как делали герои и героини старых сказок. Но тот, кто уезжает, прощается не только с обидами и разочарованиями, он прощается и со всеми хорошими воспоминаниями.

Поэтому Кати стала писать письма и тем людям, которых хотела за что-то поблагодарить. Их она писала от руки, что было весьма непривычно, ведь она не делала этого уже пару десятков лет, и поначалу ей пришлось заново привыкать к собственному почерку.

Такое письмо получил автомеханик, который сделал ей пятипроцентную скидку, потому что счел приятным клиентом. Первая лучшая-подружка-на-веки-вечные, которая дала ей почитать свой дневник — ей, и только ей. Соседка, которая всегда одалживала Кати свою газонокосилку, с тех пор как ее собственная задымилась и испустила дух. Тридцать писем, тридцать раз сердце уходило в пятки, тридцать раз всего хорошего.

 

Адресат тридцать первого письма не получил рукописных строчек.

Гудрун Люпенау жила в увитом плющом бунгало. Когда Кати нажала на потертую медную кнопку дверного звонка, никто не открыл.

Кати подождет. Час. Это одно из правил, которые она сама для себя установила. Второе заключалось в том, чтобы начинать зачитывать письмо сразу, как только перед ней появлялся адресат, чтобы не забыться во время разговора (как это случилось с напечатанным письмом Маркусу — мальчику, с которым она в первый раз поцеловалась, и с письмом от руки Франку, с которым она впервые поцеловалась по-настоящему).

Через сорок три минуты на подъездной дорожке припарковался желтый «Фиат 500», и оттуда вышла Гудрун Люпенау, даже в семьдесят два года не растерявшая ни капли присущей ей импозантности. Высокая, в бежевом кардигане, с седыми волосами и практичной стрижкой «паж». Когда сквозь стекла очков в красной оправе женщина заметила Кати, у нее радостно заблестели глаза.

— Боже мой, Кати! Что ты здесь делаешь? Как же я рада видеть тебя спустя столько лет! Кстати, а сколько их уже прошло? Ах, да неважно. Мне всегда так нравился твой смех, и ты так красиво улыбалась! — Она достала из кармана брюк ключ от дома. — Если бы я знала, что ты решишь сегодня навестить свою бывшую классную руководительницу, приехала бы пораньше. Я сейчас была у скамейки на берегу реки, знаешь, где она? Ее в прошлом году установил муниципалитет. Нужно просто пройти мимо старой фермы, ну, той, заброшенной, а там недалеко. Мне всегда казалось, что это отличное место, чтобы подумать и отдохнуть душой. — Гудрун открыла дверь. — А теперь рассказывай, что тебя ко мне привело. Хочешь пить? Ой, у меня же совсем ничего нет. Кроме кофе, он есть всегда!

Кати уже несколько десятилетий не слышала этот дружелюбный голос, который на каждом четко произнесенном слоге мог с легкостью переключиться на выговор. Но на первом же слове она занервничала так же, как в шесть лет, когда ее вызвали к доске решать перед всем классом пример по математике. Кати почувствовала себя деревом, у которого с годами прибавилось много колец, но сердцевина под ними всегда оставалась прежней.

Судорожными движениями она достала письмо из конверта и развернула вощеную бумагу для бутербродов. Затем дрожащим голосом начала читать:

Фрау Люпенау,

вы отняли у меня веру в себя, когда встал вопрос о рекомендации в среднюю школу. Перед четвертым классом я столько занималась, корпела над учебниками и улучшила оценки по всем предметам. Весь учебный год вы так часто меня хвалили, а в итоге не дали мне рекомендацию для зачисления в гимназию. Я просто не могла в это поверить. Проплакала целую неделю, не понимая, что сделала не так. И зачем вы все это время притворялись, чтобы в конце концов так со мной поступить?

Потому что вы мне очень нравились. Глядя на вас, я тогда даже захотела стать учительницей.

И это лишь усугубляет ваше предательство в моих глазах.

Другие в тот момент снова взяли бы себя в руки и встали на ноги с желанием показать всему миру, на что они способны. Но я была просто сломленной маленькой девочкой, которая с тех пор думает, что недостаточно умна для этого мира. Стоит мне узнать, что у кого-то есть диплом, я чувствую себя человеком второго сорта.

При этом в глубине души я знаю, что тоже смогла бы, если бы однажды вы дали мне шанс, а не растоптали мою самооценку.

Кати протянула письмо Гудрун Люпенау. Последние два слова она давно знала наизусть. Как всегда, последний шаг был самым трудным. Как всегда, ей пришлось набрать полную грудь воздуха, чтобы найти в себе силы произнести это на полном серьезе. Пусть и всего лишь на краткий миг.

Всего хорошего.

После этого Кати сама вложила в руку Гудрун Люпенау письмо вместе с конвертом. Прежде чем развернуться к ней спиной. Важно было поскорее уйти, не давая адресату времени среагировать. Однако ее бывшая классная руководительница среагировала моментально, догнала Кати всего несколькими быстрыми шагами и, разрыдавшись, заключила ее в объятия.

— Ах, Кати, моя Кати! Мне так жаль! Мне очень-очень жаль, ужасно жаль!

Кати не обняла ее в ответ; не хотела принимать симпатию от Гудрун Люпенау и уж тем более не хотела выражать симпатию ей. Она просто хотела уйти.

— Я ведь лишь старалась поступить как лучше! — через запинку выдавила из себя учительница.

Предложение, которое Кати всегда терпеть не могла. Чересчур самоуверенное, оно будто никого не воспринимало всерьез.

— Нет, ничего подобного!

Старая женщина разомкнула объятия и кое-как вытерла слезы с лица тыльной стороной ладони.

— Я сделала так только потому, что твоя мать настояла!

— Моя мать?

— Да, тогда на родительском собрании я с радостью рассказала ей, какая ты старательная, и сообщила, что могу дать тебе рекомендацию в гимназию, но она не захотела.

— Но… это же бессмыслица какая-то.

Гудрун Люпенау так держала в руках письмо, словно оно было липким и противным, как ловушка для мух.

— Она сказала, что тебе это нужно, что ты из тех девочек, которым необходимо преодолевать трудности. Я ответила, что она не обязана отправлять тебя в гимназию, несмотря на рекомендацию, но я в любом случае хочу в письменной форме отметить твои успехи. Тогда она взмолилась, чтобы я этого не делала, потому что это спровоцирует ссору между вами, а я же не могла этого хотеть. Настраивать дочь против матери. Я ничего не понимала, это полностью противоречило моей интуиции. Я не сомневалась, что ты обладаешь всеми необходимыми качествами, чтобы поступить в университет. Но передо мной стояла плачущая мать, которая твердила, что хочет для своего ребенка только лучшего. — Гудрун Люпенау тяжело сглотнула. — Тогда я была еще молодой учительницей. Случись это несколько лет спустя, я бы не позволила себя переубедить, но тогда… я всегда надеялась, что приняла правильное решение. Но сейчас… я ужасно сожалею! Мне никогда не загладить свою вину.

Она снова обняла свою маленькую ученицу.

В тот миг Кати поняла, что иногда даже объятия могут быть ударом судьбы.

***

Кати нарушила свое самое главное правило: не ушла, прочитав письмо. Она пила свежесваренный фильтр-кофе со сгущенным молоком, хотя на самом деле ей вообще ничего не хотелось. Вытирала слезы на лице Гудрун Люпенау голубой салфеткой, которая лежала на кухонном столе, и успокаивала свою старую учительницу, хотя сама нуждалась в этом гораздо больше.

Спустя добрых два часа Кати сказала:

— Всего хорошего. — И действительно имела в виду именно это.

 

Потом она пошла к реке: мимо нескольких палисадников к окраине городка, вдоль заброшенной фермы, к скамейке, где можно отдохнуть душой. Душа Кати казалась такой тяжелой, что от этого груза, наверное, прогнулась до земли.

Небольшая речка делала здесь плавный изгиб, по берегам лежали гладко отесанная водой галька и по-осеннему разноцветные листья. Дети соорудили из веток небольшую плотину, и река весело журчала, дергая за тонкие прутики.

В детстве она тоже играла здесь, но в какой-то момент потеряла интерес. Потому что река могла просто взять и покинуть это место, никто ее не останавливал. В отличие от Кати, которая не могла уйти куда хотела и делать что хотела. Все это решала ее мать. Которая, разумеется, желала ей только добра.

Скамейка для отдыха душой была сделана из нержавеющей стали, сиденье и спинка состояли из решеток, напоминающих кухонную терку. Под ней не росла трава: видимо, ее стирали ботинки сидящих здесь людей… а может, сами отдыхающие души. Кроме Кати, у реки никого не наблюдалось, только ветер шелестел в верхушках дубов, лип и каштанов. Здесь снаружи все так красиво, думала Кати, присаживаясь на скамейку, а у нее внутри все так безобразно.

Ей хотелось спросить у матери, почему она тогда так поступила. Но мертвые не слышат вопросов сквозь могильную землю, как громко их ни задавай. Даже если будешь кричать. Поэтому крики Кати так в ней и остались, не сумев вырваться наружу.

Ее мать была из тех, кого когда-то называли леди. Симпатичная стройная женщина, всегда безупречно одетая, с французским шиком, манерами и выражениями. Представительница высшего общества этого городка. И главный секретарь мэра, причем с ударением на слово «главный».

Ее нельзя было назвать добросердечной, но она неизменно находилась рядом с Кати и активно участвовала в ее жизни. Мама относилась к категории женщин, которые зимой натягивают тебе шапку пониже, постоянно заворачивают тебе в вощеную бумагу на один бутерброд больше и трижды напоминают не перебегать через дорогу, а пользоваться пешеходным переходом. Мать с удовольствием надела бы на Кати стеклянный колпак. Это не прекратилось даже после того, как ее дочь выросла. Кати поддерживала с ней хорошие отношения, но они до последнего больше походили на общение с гувернанткой, чем с матерью. Она всегда надеялась, что однажды это изменится, что из гувернантки, как бабочка из кокона, вылупится настоящая мама. Но она в итоге даже не окуклилась.

Кати встала и направилась к реке в поисках места с неглубоким руслом и медленным течением. Ее отражение рябило, расплывалось. И все же вот они, глаза ее матери. Кати искала в них ответ, который бы все объяснил, все оправдал и не нанес при этом новых ран.

— Почему? — спросила она, как будто этот вопрос требовалось произнести вслух, явить миру, чтобы получить ответ.

Внезапно раздался какой-то шелестящий звук, словно сильный ветер подхватил кучу листьев.

Лишь когда он постепенно затих, Кати различила взмахи больших крыльев.

А в следующий момент он уже стоял перед ней в воде и пил. Посмотрев вверх, издал горловой звук, похожий на «гру-гру». Над каждым глазом, теперь внимательно изучающим Кати, красовалась ярко-красная точка. Журавль был больше метра в высоту, а его распростертые крылья выглядели вдвое больше. С серебристо-серым оперением и широкой черной полосой от основания шеи до головы. Кончики крыльев тоже были черными, как будто птица носила длинные перчатки из мягкой блестящей кожи.

Кати стояла очень тихо.

Длинноногий журавль подошел ближе и теперь склонял голову то в одну, то в другую сторону. Черные зрачки не отрывались от нее, словно пятнышки в желтом свете глаз.

— Что ты делаешь здесь один? — прошептала Кати. Он поджал одну ногу вверх и спрятал в перьях. Сохранять равновесие ему удавалось без особых усилий. — Ты что, заблудился?

Над небом появился темный клин, тоже издававший горловые крики. Песня журавлей рассказывала о тоске по далеким местам, по теплым южным краям.

Кати еще никогда не оказывалась настолько близко к такой крупной птице. Это заставило ее на мгновение забыть весь свой гнев и разочарование. Этот момент — настоящий дар.

А потом тишину, словно топором, разрубил мужской голос:

— Стойте на месте! Не двигайтесь!

Кати посмотрела на другой берег, сощурилась на солнце и различила силуэт мужчины, лица которого не узнала.

— Только никуда не уходите! — воскликнул тот и приблизился. — Не делайте ни шага! Пожалуйста!

Журавль испуганно оглянулся на мужчину, а затем помчался по течению реки, набирая скорость, пока не расправил крылья и мощными взмахами не взмыл в небо навстречу сородичам.

Человек подошел еще ближе. Ему оставалось совсем немного до русла реки.

Кати провожала взглядом журавля, который, похоже, забрал с собой тот идеальный краткий миг. Глубоко вздохнув, она отвернулась от реки.

— Нет! — прокричал мужчина. — Все наконец-то стало идеально!

Кати ощутила, как холодная костлявая рука, именуемая страхом, сомкнулась вокруг ее горла. Она ускорилась, потом побежала к старой ферме и мимо нее, пока, совсем запыхавшись, не добралась до городка.

Незнакомец ее не преследовал.

Кати остановилась, уперев руки в бока, чтобы выровнять дыхание, и подняла глаза к небу — листу голубой бумаги без единого символа. И уже без журавлей. Птицы чувствовали, когда наступала пора покидать то или иное место, законы природы отзывались в их костях и мышцах. Не пропустить нужный момент — для них вопрос жизни и смерти, потому что слишком долгое ожидание могло обернуться гибелью.

Сама она пока не решила, когда уедет. И сейчас, вглядываясь в пустые бескрайние небеса, неожиданно поняла. Это намерение словно превратилось в магнитный северный полюс ее мира, на который отныне будет ориентировано абсолютно все. Когда в конце октября в путь отправится последний журавль, она вместе с ним покинет родину и найдет новую. Полетит с ними на юг и разгонит в стороны огромные серые тучи.

***

Место, где жила Кати, никак не могло определиться, чем хотело быть — деревней или городом. Его окружали деревни, а рядом находился город, в статусе которого никто не сомневался. Те же, кто жил в родных краях Кати, не относились ни к деревенским, ни к городским жителям. Местные объединяли в себе не лучшее, а худшее из обоих миров: ассортимент товаров и культурную жизнь от деревни, а анонимность и цены на жилье — от города.

Но все-таки было здесь кое-что, отличающее это место от всех остальных: Арктический музей. Им управлял дядя Кати Мартин, эксцентричный человек, который обожал земли за полярным кругом, хотя никогда там не был. Он окрестил свое царство «Полярный мир Свенссона», хотя на самом деле носил фамилию не Свенссон, а Вальдштайн, но «Полярный мир Вальдштайна» звучало недостаточно аутентично.

Сколько Кати себя помнила, Мартин перестраивал свои дом и сад так, под шестьдесят шестую параллель. Сначала он обшил внешние стены дома деревянными досками и покрасил их в красный цвет, чтобы они напоминали рыбацкие домики на Лофотенских островах. Затем проложил в саду шланги, через которые выходил горячий пар, имитируя геотермальные источники в Исландии. Со временем к ним добавились иглу из пенопласта, юрта, поросшая травой деревянная хижина викингов (с манекенами внутри, одетыми как настоящие викинги) и прутья, на которых Мартин действительно сушил рыбу (правда, всего одно лето, после чего муниципалитет чрезвычайным распоряжением запретил ему это делать). Однако главной достопримечательностью все же считались два живых экспоната. Одного из них, ворчливого и упрямого, со слабым слухом, бородой, очень широкой верхней губой, которую называют храпом и которая нависала над нижней, звали Харальд Прекрасноволосый, и он был старым лосем. Другую, чрезвычайно ласковую самочку северного оленя, звали Беттина. Как и у всех самок оленей, ее голову тоже украшали рога.

Мартин высадил разные виды травы, чтобы вырисовались очертания всех стран Арктики, причем Харальд то и дело съедал Швецию. Никто не знал почему, наверное, даже сам Харальд.

На первом этаже дома, на переоборудованном чердаке которого теперь жил Мартин, со временем накопились следующие экспонаты: небольшая библиотека, бесчисленные картины и фотографии, аквариум с северными рыбами и медузами, три чучела животных (белый медведь, песец, заяц), копия хижины китобоя с полной внутренней обстановкой, различные образцы горных пород в подсвеченной витрине, миниатюра памятника-глобуса на мысе Нордкап и все флаги стран полярного круга (с толкованием их значения). На полу даже была нарисована линия, чтобы имитировать прыжок за полярный круг, как часто делают на круизных лайнерах. Последним экспонатом стал снежок со Шпицбергена в морозилке, перевозку которого организовал один его хороший друг, сотворив тем самым настоящее логистическое чудо. И каждый год добавлялось что-то новое, так что маленький музей уже трещал по швам.

Местные жители утверждали, что на самом деле Мартин работал страховым агентом. Но это неправда, на самом деле Мартин работал директором музея, а ставка страхового агента просто приносила ему дополнительный доход.

Раньше всех на своей улице Кати называла дядями и тетями. Всех считала родственниками, единомышленниками. Чудесная ложь. Но Мартин действительно приходился ей дядей и младшим братом ее отцу, который умер несколько лет назад.

Когда Кати пришла, он сидел рядом с входной дверью за открытым окном бывшего туалета для гостей, в котором теперь располагалась билетная касса и по совместительству крошечный музейный магазин. Лучше всего продавались плюшевые животные; для смельчаков предлагался сюрстрёмминг — шведский деликатес из квашеной рыбы, банки с которым покрывались опасными вмятинками от содержащегося в них газа.

Когда музей работал, высокий бородатый дядя Кати всегда носил тяжелый колючий норвежский свитер, даже в разгар лета — разве что тогда надевал с ним шорты и шлепанцы.

Его впечатляющая борода от природы имела оттенок «нордический блонд», что позволяло ему экономить на осветлении.

Увидев Кати, Мартин поднял руки, словно защищаясь.

— Не дай бог ты принесла мне письмо! В этом случае можешь сразу разворачиваться и уходить обратно!

— А ведь оно может быть очень, очень позитивным, — ответила племянница и поцеловала его в щеку в знак приветствия. — Много дел?

— Сегодня утром приходила группа из детского сада «Семь гномов», а сейчас Лукас водит по музею пару, которая на следующей неделе собирается на Шпицберген и хочет проникнуться атмосферой. Всегда бы так!

В свои четырнадцать лет Лукас напоминал ходячую энциклопедию. Он впитывал информацию по своей любимой теме, вечной мерзлоте, как губка, но при этом обладал одной скверной особенностью: выдавать то, что впитал, когда его никто об этом не просил. Лукас был не семи пядей во лбу, а как минимум десяти. Разбудите его посреди ночи, он без запинки перечислит все полярные экспедиции последних двухсот лет. Плюс названия кораблей. И клички ездовых собак. Юноша подрабатывал экскурсоводом в музее, в чем, в общем-то, не было необходимости, потому что его родители — супружеская пара врачей, владеющая несколькими клиниками, — относились к числу самых богатых людей в городке. Тем не менее они несказанно обрадовались, что у их сына появилась работа, что он находится где-то в другом месте и читает лекции не только им. Раньше он увлекался динозаврами, но когда родители Лукаса услышали о «Полярном мире Свенссона», то быстренько сообразили, что им представился шанс, и с помощью хитрого маневра с сибирскими мамонтами пробудили у мальчика интерес к ледяным красотам севера. Они очень любили сына, но даже любовь способна выдержать лишь определенное количество специфических лекций о трицератопсах и диплодоках. Благодаря круглым очкам и стрижке Лукас внешне был похож на Гарри Поттера.

Кати протянула Мартину небольшую коробочку, обернутую бумагой.

— Держи, твоя еженедельная поставка тонкоизмельченной ливерной колбасы от Хамучера. Моника передает привет.

Мартин обожал ливерную колбасу мясника Хамучера, лучшую в их краях, но не мог смириться с тем, что помощница мясника Моника флиртует с ним между свиным жиром и сервелатом. В прошлый раз Моника спросила, не удастся ли им вместе выпить кофе. С тех пор все покупки у мясника за Мартина приходилось делать Кати. Моника всегда передавала Мартину привет, когда Кати заказывала у нее двести граммов ливерной колбасы тонкого измельчения. И каждый раз отрезала на пятьдесят граммов больше. Бесплатно.

— Только не надо передавать ей ответный привет от меня.

— Рано или поздно тебе, старый ворчливый медведь, придется рассказать мне, почему ты не хочешь дать ей шанс.

Мартин прочистил горло.

— Рано или поздно, да.

Кати сделала еще один шаг вперед.

— У тебя найдется для меня немного времени? Я хотела кое о чем спросить.

— Учитывая, какой серьезный у тебя сейчас вид, я определенно найду для тебя время. В Арктике всегда нужно помогать сразу, иначе будет слишком поздно. Ведь часто это вопрос жизни и смерти!

Мартин достал из-под прилавка табличку «Скоро вернусь!» с нарисованным на ней белым медведем с коктейлем в руке и повесил ее на гвоздь над оконным проемом.

Они зашли в саамскую юрту, которая была полностью выстлана мехами и где Мартин иногда проводил мастер-классы по горловому пению. Как-то раз на такой мастер-класс пришел даже церковный хор, но их больше интересовала бесплатная водка, чем техника пения.

Кати рассказала ему, что узнала о матери от фрау Люпенау. Затем Мартин вручил ей шведскую лакричную конфету с большим количеством соли, завернутую в серебряную фольгу. Конфета якобы отлично поднимала настроение. По крайней мере, если ты швед.

— Ты можешь как-то это объяснить? — спросила Кати, посасывая конфету. — У меня просто в голове не укладывается.

— Твоя мама была сложным человеком. Может, так она хотела тебя защитить?

— Она никогда не говорила со мной об этом! Хотя я тогда умоляла ее отправить меня в гимназию. Всем моим подружкам дали разрешение, только мне — нет. Меня официально признали слишком глупой. Это выбило меня из колеи на несколько недель, даже месяцев, и она прекрасно это видела. — Кати сложила фольгу в небольшой конвертик. — Она никогда не говорила с тобой об этом?

— Нет, прости.

— А с кем она могла об этом поговорить? За исключением папы, конечно.

— Твоя мама никогда особо не делилась своими мотивами или переживаниями. Все держала в себе. Сама знаешь. Она бы хорошо вписалась в арктическую жизнь, там люди тоже мало разговаривают.

— Я не могу вот так просто поставить галочку и забыть об этом.

— Понимаю.

Внезапно в юрту вошел Лукас.

— А, вот вы где. Герр и фрау Константин, которые живут по адресу: Энгельбертштрассе, 73, на третьем этаже, хотели бы купить плюшевую игрушку, желательно горбатого кита, для своей восьмилетней внучки Мары. Но в музейном магазине в данный момент никого нет. — Он укоризненно приподнял брови. — Кроме того, должен сообщить, что Харальд только что съел Стокгольм. А Беттина снова заснула на Гренландии.

***

Мысль о предательстве матери легла с Кати в постель, как дурно пахнущий и возмутительно громко храпящий парень. Когда утром она пыталась смыть ночь с волос, с лица и особенно с головы, ей казалось, что она не сомкнула глаз.

Обычно суббота становилась для Кати главным событием недели. После сытного завтрака — важного начала длинного дня — она отправлялась в салон. Официально он назывался «Женская парикмахерская „Роза“», но все называли его просто «салон». Как будто для того, чтобы попасть туда, нужно было в платье с оборками и цокая туфлями на высоких каблуках пройти через зеркальный зал в западном крыле.

Салон, полностью выкрашенный в абрикосовый цвет, располагался между небольшим цветочным магазином «Кавалер розы», который не так давно начал предлагать самодельные плетеные корзины, и тату-студией «Чернильное сердце», которая всевозможными рисунками и фотографиями с покрасневшей кожей рекламировала на витрине свои услуги. После ее открытия мать Кати постоянно причитала, какой безвкусицей считает такое разрисовывание своего тела.

Салоном управляла мадам Катрин — с ударением на последний слог и буквой «е» на конце, которая на французском пишется, но не произносится. «Как говорят на Лазурном Берегу», — любила повторять она.

Когда Кати открыла дверь, навстречу ей поплыл аромат шампуня, спрея, краски для волос и средств для химической завивки, разогретых фенами и сушильными аппаратами — сушуарами. Она любила это сочетание с самого детства, особенно когда оно дополнялось обрывками разговоров и смехом. А иногда и музыкой, потому что мадам Катрин имела обыкновение напевать во время укладки волос. В основном песни из мюзиклов, а также классику — ABBA, Bee Gees и особенно любимых The Beatles (она утверждала, что однажды у нее состоялась романтическая встреча с Ринго Старром и что барабанщики — самые горячие мужчины). Кати нравилось и то, что в салоне кипела жизнь, а люди приходили и уходили веселые и с улыбкой на губах. Именно поэтому она в какой-то момент захотела стать парикмахером, но, к сожалению, мадам Катрин так и не предложила ей пройти стажировку.

— Мадам Кати здесь! — крикнула молодая помощница за стойкой администратора, делая ударение в имени на второй слог, как говорят на Лазурном Берегу.

— Для тебя уже все готово, дорогая, — прощебетала мадам Катрин, которая в это время наносила лак для волос на прическу одной клиентки так, словно это золотая пыль. Как всегда, на ней было струящееся платье, сегодня бордовое с серебряными полосками, из-за которого создавалось впечатление, словно она умела читать будущее по хрустальному шару. Хотя на самом деле читала его по прическам посетительниц. — Еще я положила тебе все образцы средств после бритья, которые поступили на этой неделе. — Она подправила несколько непокорных прядей, затем через зеркало посмотрела в лицо клиентке: — В таком виде можете появиться на любой королевской свадьбе!

Напевая себе под нос, мадам Катрин подошла к Кати и вручила ей сумку, ожидавшую за ресепшеном. Бросив неодобрительный взгляд на лицо Кати, она намочила слюной вышитый носовой платок и вытерла пятно с ее щеки.

— Клубничное варенье, поросенок?

— Малиновое. Подарок от фрау Люпенау.

— Твоей бывшей учительницы? Она получила письмо? Наверняка напечатанное на машинке. И все же?.. — Хозяйка салона указала на пятно на носовом платке.

— Иногда в жизни случаются удивительные вещи.

Кати произнесла эту фразу, не вкладывая в нее особого смысла, но если судьба действительно существовала, то в этот момент она многозначительно улыбнулась. Ведь всего через несколько дней она перевернет жизнь Кати с ног на голову.

 

Кати направилась в город, где на площади Мюнстерплац сегодня работал фермерский рынок. Она всегда устанавливала свой павильон недалеко от церкви. Воду и электричество Кати получала через шланг и кабель из ближайшей азиатской закусочной. Рядом с ней находились киоск со срезанными цветами, ларек с дешевой одеждой и автолавка пекарни из соседней деревни, перед которой уже образовалась очередь. Пекарь в берете и его молодая коллега едва успевали отпускать товар.

Раскладывая парикмахерские принадлежности на маленьком разборном столике и ощущая, как они сегодня ложатся в руку, Кати — уже не в первый раз — почувствовала себя музыкантом, настраивающим инструмент перед концертом. Она проверила, чтобы шампунь, гель для волос и лосьон после бритья были с цитрусовыми и цветочными ароматами, которые наводили на мысли о свежевыстиранных простынях, закрепленных разноцветными прищепками на вращающейся сушилке для белья в саду.

Как обычно, на брусчатку перед своим маленьким павильоном она поставила небольшую корзинку, выложенную красно-белой тканевой салфеткой. Деньгами, которые жертвовали прохожие, она покрывала свои расходы, а остальное отдавала Вокзальной миссии1. Поскольку Кати стригла только бездомных, городские власти не брали с нее плату за пользование местом на площади.

Конечно же, Камбала в очередной раз первым занял место в кресле напротив Кати. Он уже давно нетерпеливо ждал на ступенях собора, внимательно следя за тем, когда она начнет. С виду Камбала напоминал огромную каменную глыбу. Такое прозвище он получил не из-за сходства с одноименной рыбой, а из-за одного-единственного случая, когда с восторгом и в красках описывал, как ел вкуснейшую камбалу. На улице не так уж много и требовалось, чтобы получить прозвище. И тогда оно приставало к человеку крепче, чем старая жевательная резинка прилипает к подошвам ботинок. Камбала еще радовался, что никому тогда не ляпнул, как сильно любит заумаген2.

— Сзади покороче. Чтобы все могли полюбоваться моей татуировкой с тигром!

— Герр Камбала, как приятно, что вы сегодня снова почтили нас своим присутствием. — Кати застегнула парикмахерскую накидку с рисунком в виде подсолнухов на шее Камбалы. — Удастся ли мне на этот раз убедить вас сделать классическую завивку? Или лучше мелкие кудряшки? Осмелюсь заметить, что вам все пойдет!

Камбала разразился громким хохотом.

— Мини-завивка? Этого мне только не хватало! — подмигнул он Кати. — Ты ведь знаешь, как сделать меня красивым. Всегда знаешь! — Вдруг уголки рта Камбалы опустились. — Скажи-ка, у тебя правда грустный вид или это у меня очки заляпаны?

Очки Камбалы, многократно подклеенные пластырями и резинками для стеклянных консервных банок, действительно были заляпаны, но Кати, конечно же, не стала этого упоминать.

— Все в порядке. Спасибо, что беспокоишься обо мне.

— Хочешь, я набью кому-нибудь рыло за тебя? Я набью, ты только скажи!

— Как будто ты стал бы кого-то избивать! Ты же настоящий ягненок, Камбала. Как раз за это ты мне и нравишься. Волков и так хватает.

— Я тебе нравлюсь? — Камбала провел пальцами по волосам. — Наверняка из-за моей буйной шевелюры!

Он снова рассмеялся, и Кати постепенно расслабилась. Сегодня ее мама точно сюда не явится. Сегодня ее ждали только благодарные головы. Только мытье, стрижка, укладка. Все бесплатно.

Пришло много знакомых. После Камбалы в кресло сели Зора, Угол, Ильзебилль, Президент, Хелен Кёпфен, Цацка и 911. Ее постоянные клиенты. Все они — люди, которые каждый день наблюдали, как мимо них проплывает роскошь в форме дорогой обуви на уровне их глаз. Кати хотела, чтобы, сидя в ее кресле, каждый из них на какое-то время почувствовал себя тем, кто обут в эксклюзивную обувь.

Солнце уже поднялось в полуденное положение над западной башней собора, когда к ней подошел необычно одетый мужчина: потрепанный темно-синий костюм с сочетающимся с ним жилетом и когда-то белой рубашкой под ним. Несмотря на изношенность одежды, он напоминал Кати звезд старых черно-белых голливудских фильмов. Высоких элегантных мужчин вроде Кэри Гранта или Рока Хадсона, которых невольно представляешь себе на шикарных званых ужинах или за рулеточным столом в солидном казино. Впрочем, под копной волос едва удавалось рассмотреть его лицо. Больше всего Кати нравилось, когда у нее получалось открыть лицо под такой гривой и всклокоченной бородой, словно она археолог, раскапывающий сокровище. А потом наблюдать за выражением глаз человека, который снова увидел самого себя спустя столько времени.

Мужчина ничего не сказал, просто ошеломленно смотрел на нее.

— Пожалуйста, садитесь, это бесплатно. — Кати указала на стул.

Он поставил на пол рюкзак и три объемных полиэтиленовых пакета со своими пожитками, затем нерешительно сел, ни на секунду не отрывая от нее глаз.

— Я Кати. — Она протянула ему руку. — С кем имею честь познакомиться?

Ответа не последовало. Кати попробовала обратиться к нему на английском, испанском и еще на нескольких языках, на которых говорили на улице. Но мужчина не ответил ни на одном из них.

— А вы, случайно, не глухой? — Кати указала на свои уши и покачала головой.

Мужчина тоже покачал головой.

— Так вы слышите? — спросила Кати на всякий случай. Вдруг мужчина лишь повторил ее движение головой?

На этот раз он кивнул.

— Тишина — это прекрасно. Я и так много сегодня проговорила. Как насчет модной короткой стрижки? И бороду полностью убрать?

Опять кивок. А за ним еще один.

— Так и сделаем. Теперь просто откиньтесь назад и расслабьтесь.

От безымянного мужчины резко пахло. От его одежды тоже резко пахло. А почему, собственно, так принято говорить? Родители бывали резки, учителя, начальство, но одежда? Резкие люди не стали бы носить одежду, от которой так резко пахнет. От этой мысли Кати не сдержала улыбку.

Сначала она смыла с его волос грязь и уличную пыль, также попадались сосновые иголки и пыльца. Кати наслаждалась их постукиванием по металлической чаше для мытья головы: так ее работу действительно становилось слышно. Затем она элегантно обернула полотенце вокруг головы мужчины и немного потерла его волосы, чтобы посушить. Безымянный оставался необычайно неподвижен, как будто находился в состоянии шока. Из-за этого Кати обращалась с ним особенно осторожно. Ритмично расчесывая его волосы, она творила свою собственную мелодию из ярких, высоких нот, будто песню, созданную из стекла.

С каждым волоском с его головы падал день, так быстро пролетели недели, потом месяцы. Открывшееся лицо выглядело исхудалым, но красивым, а глаза оттенка лесной зелени — мудрыми и внимательными. На вид ему было около сорока, и морщины беспокойства явно преобладали над морщинами смеха. Впрочем, несколько последних тоже обнаружилось.

Наконец безымянный мужчина посмотрел в зеркало и увидел человека, с которым когда-то давно попрощался.

Ему стало тяжелее дышать, как будто из легких внезапно вытек весь воздух.

— Нравится? — спросила Кати, проводя пальцами по его блестящим волосам. — Я могу подстричь еще короче. Но мне нравится так.

Незнакомец посмотрел ей в глаза и улыбнулся, его взгляд словно остекленел.

— Рада, что вы считаете так же. Сейчас вы немного напоминаете мне кинозвезду эпохи «Техниколора»! — Она подмигнула ему, сняла парикмахерскую накидку и смахнула несколько волос с шеи и затылка. — Тогда желаю удачного дня. И никаких дождей, бурь и града!

 

Пока Кати разбирала павильон и один за другим переносила инструменты в свой оранжевый «жук», Безымянный наблюдал за ней с недоверием, будто она исполняла какой-то магический трюк.

Кати подумала, что заслужила пирожное из пекарни. Чтобы подсластить себе день. За прилавком стояли пожилая дама с туго завязанным пучком и маленькая девочка. Когда подошла очередь Кати, малышка направила на нее волшебную палочку, с конца которой свисал сверкающий «дождик».

— Ты благословлена!

Кати не могла не улыбнуться.

— А разве маленьким пекарям можно благословлять других?

— Если она говорит, что вы благословлены, значит, вы благословлены! — вмешалась старуха тоном армейского командира. — Или хотите сказать, что ребенок лжет?

— Нет, конечно нет.

— То-то же! Радуйтесь, что вас благословили. Вам не повредит! Чего вы хотите? Кроме как пугать бедного ребенка.

— Виндбойтель3?

— Это вопрос или заказ?

— Заказ.

— Тогда ладно! — Продавщица упаковала одно пирожное, передала ей через прилавок и взяла деньги.

— Благословляю тебя еще раз! — объявила девочка. — Один раз хорошо, а два — лучше перестраховаться. Ты уже что-нибудь чувствуешь?

— Да, — откликнулась Кати и подавила смех, чтобы на нее снова не рявкнули. — Чувствую себя как минимум на сто грамм счастливее.

Малышка просияла.

— Это же как целая шоколадка!

***

Северин слишком хорошо знал, насколько тяжело таскать с собой заботы и угрызения совести, даже надежды и мечты. Однако на улице больше всего весило то, что находилось в рюкзаке или в полиэтиленовых пакетах. Каждый грамм весил в три раза больше, чем должен. Тем не менее Северин неизменно носил с собой книгу. Она всегда представлялась ему самым легким грузом. Когда кто-то спрашивал, почему для него это так важно, он всегда с улыбкой отвечал: «Это мой неприкосновенный словарный запас». Потому что так и есть: в самом прямом смысле, каждое слово — неприкосновенное сокровище.

Когда началось странствие Северина по улицам, у него не было ни одной книги. Не было и слов — ни для себя, ни для других. Но в какой-то момент его голова вновь затосковала по ним, а сердце — еще сильнее. Однако, поскольку Северин не хотел ни с кем разговаривать, он раздобыл себе роман, потому что внутри него жили люди, которые рассказывали ему свои истории, не желая слышать его собственную. И все же мысленно он тоже рассказывал некоторым из них кое-что о себе. Говорил молча. Но при этом никогда не затрагивал тему несчастья, которое привело его на улицу.

Первую книгу он взял в общедоступном книжном шкафу, в который превратили списанную телефонную будку. Некоторые из последующих покупал из корзин магазинов подержанных вещей. Прочитав, он всегда клал их в такое место, где они были защищены и где их обязательно мог кто-нибудь найти. В какой-то момент Северин начинал записывать на полях свои мысли по поводу определенных строк из книги. Таким образом он вел беседу со следующим читателем, в руки которого она попадет.

Но сегодня Северин не мог нормально читать свой «словарный запас», не говоря уже о том, чтобы писать что-то на полях.

Ему никак не удавалось выбросить из головы женщину, проворно щелкающую ножницами. Потому что ее существование было абсолютно, категорически невозможно.

Река мягко плескалась у ног Северина, когда он подсел поближе к Камбале. Железнодорожный мост над ними защищал их и остальных таких же от моросящего дождя, а уличные фонари не позволяли ночи поглотить весь свет.

Камбала защитным жестом накрыл рукой полиэтиленовые пакеты, в которых лежали его самые важные вещи.

— Чего тебе надо?

— Спросить тебя кое о чем.

— Я тебе не доверяю. — Камбала отодвинулся от Северина.

— Но можешь доверять.

— Нет, не могу. У тебя чересчур красивые зубы, такие ровные и без пятен. С тобой что-то не так!

Северин сунул руку в карман темно-синего пиджака и достал смятую пачку сигарет с фильтром.

— Возьми. В знак моих добрых намерений.

Камбала скептически посмотрел на пачку и понюхал содержимое.

— Что с ними не так?

— Могу забрать обратно.

— Ладно уж. Оставлю себе, коли на то пошло. — Камбала сплюнул в траву рядом с собой, затем достал из пачки сигарету. — Но лучше я их проверю.

Северин молчал. В конце концов, ничего не говорить — это тоже разговор. А суетливость всегда вызывала у окружающих подозрения. Он дал Камбале спокойно закурить, что тот и сделал, выдохнув пышные завитки дыма.

— А сигаретка-то нормальная. — Камбала спрятал пачку в карман. — Только не знаю, относится ли то же самое к твоему вопросу.

— Он касается Кати, парикмахера.

— Я в курсе, что Кати — парикмахер. Мы с ней вот так вот общаемся! — Камбала положил средний палец на указательный.

— Тебе известно, где она живет?

— Хочешь знать, где она живет? Да что ты за тип!

— Ты неправильно понял. Я…

— Если ты что-нибудь с ней сделаешь, хоть что-нибудь, тебе придется иметь дело со мной! Это я тебе обещаю! — Камбала снова выудил пачку сигарет и бросил ее в лицо Северину. — Проваливай, разговор окончен!

— Я просто хочу ее поблагодарить, я забыл сегодня.

Камбала недовольно заворчал:

— Почему ты вообще не заговорил с Кати? Ты же умеешь разговаривать. Не люблю, когда люди странно себя с ней ведут. Она такого не заслуживает.

— Боялся сказать что-то не то, поэтому предпочел вообще ничего не говорить.

— Даже когда ничего не говоришь, все равно может получиться что-то не то.

Наверху, на мосту, по рельсам лениво дребезжал товарный поезд.

— Я хочу подарить ей что-нибудь в качестве благодарности.

— Кати вернется на то же место в следующую субботу, тогда и подаришь.

— К следующей субботе я уже уйду. — Ложь, потому что Северин хотел сперва понять, что же такого было в Кати. Насколько это в принципе возможно понять.

— Представления не имею, где именно она живет. С чего бы ей мне рассказывать? Я знаю только место.

— Это уже кое-что.

Камбала сказал ему название городка. И направление.

— Всегда на юг.

Северин встал.

— Тогда я пошел.

— Посреди ночи?

— Ночью дороги пустые. — Он потянулся за рюкзаком и пакетами из супермаркета.

— Вот чудной. Завтра воскресенье, парикмахерские все равно закрыты.

— Всего хорошего, Камбала.

— И тебе.

 

Северин никогда не задерживался на одном месте надолго, ему всегда нужно было двигаться дальше, нужно было уйти. Каждый шаг означал прощание, каждый брошенный через плечо взгляд — прощание навеки. Булыжники площади Мюнстерплац простирались перед ним в лунно-серебристом свете, вокруг не было ни души, лишь изредка вдалеке раздавались звуки автомобильных двигателей, похожие на странных насекомых. Северин внимательно прислушивался к тому, что улавливали его уши; в конце концов, когда-то в этом заключалась его профессия. И несмотря на то, что он отказался от нее, не слышать все равно не мог. Мог закрыть глаза, но не уши.

Неосвещенные витрины магазинов на торговой улице казались безжизненными, как театральные подмостки без актеров. Только одна отличалась от других. Она принадлежала книжному магазину, где трехногая кошка скреблась в дверь одной лапой, как будто внутри находился кто-то, с кем ей не терпелось снова встретиться. А возможно, как с улыбкой подумал Северин, она хотела познакомиться со всеми кошками, живущими между книжными обложками.

— Привет, кошка, — произнес Северин. Та никак не отреагировала.

Но когда он подошел ближе и наклонился, животное все-таки позволило почесать его головку и издало звук, больше похожий на тихий лай, чем на мяуканье.

— Ты ведь тоже не знаешь, кто ты на самом деле, верно? — Северин погладил кошку по спине, и она прогнулась от удовольствия. — У нас есть кое-что общее. Хочешь пойти со мной? Я собираюсь в деревню, уверен, мышеловам там хорошо живется.

Но кошка побежала обратно к двери книжного магазина и свернулась там клубочком.

— Видимо, ты уже нашла свое место, — сказал Северин и встал.

А затем в одиночестве отправился вглубь ночи.

Глава 2

ПИСЬМО БЕЗ АДРЕСАТА

На следующий вечер Кати вошла в комнату в конце коридора.

— Привет, папа, — поздоровалась она, кинув взгляд на старую черную вешалку для одежды, какие и по сей день можно встретить в венских кофейнях. На ней висели широкополая шляпа-федора и тренч, точно такой же, какой носил Хамфри Богарт в «Касабланке», одном из любимых фильмов ее отца. Кати расположила вешалку-стойку таким образом, чтобы отец всегда мог смотреть в сад.

— Еще одно прощание? — спросил бы он ее. Если бы еще был жив. И если бы не перестал разговаривать с ней, когда еще был жив. С ее восьмого дня рождения они почти не общались. Только по минимуму. Кати мечтала услышать от него больше слов. Сейчас ей удавалось наверстывать их по чуть-чуть в этой комнате, пока она писала одно из своих писем. — Прощальные сцены в фильмах — это всегда моменты, которые нужно снимать крупным планом.

— Новое начало, — ответила она.

Бог не бросал кости. А Кати бросала.

Целых пять пожелтевших кубиков в специальном кожаном стаканчике. Они были взяты из разных настольных игр, в каждой из которых уже давно не хватало каких-нибудь элементов. Если выпадал дубль, она писала письмо от руки. Во всех остальных случаях — печатала.

Кати всегда бросала кости в этой комнате, которая раньше служила кабинетом Ахима. После его поспешного отъезда она превратила ее в комнату для чтения — хотя больше всего ей нравилось проглатывать романы, сидя в ванне. Затем она превратилась в спортивный зал, хотя занималась спортом Кати только на улице, а потом — в комнату для хобби, хотя у нее не было никаких увлечений, для которых требовалась бы отдельная комната.

Теперь же она стала ее кабинетом для письма, где реликвии, свидетельствующие о прежних назначениях этого помещения, стояли, как древние колонны в современном городе.

К древесно-стружечным обоям был прикреплен большой прямоугольный кусок оберточной бумаги, изнаночной стороной вперед. На нем значилось тридцать семь имен, на большинстве которых стоял штамп со словом «Доставлено». В момент, когда печать касалась имени, у Кати всякий раз будто валун падал с плеч.

Она села за стол, который на самом деле был швейной машинкой, утапливающейся в деревянную столешницу, и встряхнула приготовленные кубики в кожаном стаканчике. Клацанье пластиковых кубиков, подпрыгивающих внутри, звучало еще долго, прежде чем Кати с громким хлопком поставила стаканчик на столешницу и подняла его.

Выпало две четверки.

— Дубль. Замечательно, — сказал бы ее отец. И, возможно, отпустил бы еще какой-нибудь комментарий о Джеймсе Бонде в казино. — Мне больше нравится, когда ты выбрасываешь дубли.

Протяжно вздохнув, Кати перевернула один из кубиков на тройку.

— Нет никакого дубля. Печатное письмо.

— Этот день настал? — спросил бы ее отец.

Кати кивнула. Пришло время для особого письма.

Ахиму, ее бывшему мужу.

Он прекрасно ладил с ее матерью, пока был женат на Кати, даже более того — они стали близкими друзьями.

Оставалось надеяться, что он любезно ответит ей на парочку вопросов.

Это было одно из тех писем, которые Кати писала бесчисленное множество раз, лежа ночью в постели, на темной бумаге между бодрствованием и сном. Какое же облегчение наконец-то выпустить эти слова из головы и знать, что они вот-вот отпечатаются на слегка помятой бумаге для бутербродов, благодаря легкому блеску которой каждое слово будет казаться навечно высеченным в алебастре.

Пока Кати писала, она не выглядывала в окно, не смотрела в сад или на крыши других домов, не видела ни сойку, расправившую крылья с небесно-голубыми пятнышками, ни светло-коричневую белку среди желтых осенних листьев, которая смело спрыгнула с толстой ветки на тоненькую, ни старую соседскую кошку, которая, виляя попой, бросилась к белке, но пробежала всего несколько метров, а потом остановилась и принялась вылизывать задние лапы, как будто этим и собиралась заняться с самого начала.

Кати обращала внимание только на вощеную бумагу на бумагоопорном валике, печатала стремительно, потом все медленнее и медленнее и в какой-то момент вообще не смогла писать дальше.

Тогда она продолжила от руки, причем так сильно вдавливала кончик ручки в листок, что он оставлял на нем глубокие бороздки.

На следующем этапе она вычеркнула все, что на самом деле не требовалось произносить, о чем достаточно было подумать. Та же участь ожидала все предложения о второстепенных проблемах, когда их отношения развалились, как межгосударственное объединение, страны которого отныне перешли в состояние войны. Это продолжалось до тех пор, пока от ее письма не осталось лишь самое главное, как если бы она отрезала от яблока всю мякоть, вплоть до неперевариваемой сердцевины.

Кати сложила бумагу для бутербродов так плотно, что согнутый край заострился, и спрятала письмо в конверт, на котором написала порядковый номер (32) и имя Ахима.

Самой большой проблемой Кати с письмами было время до их доставки. Как только она заканчивала письмо, ей хотелось, чтобы его как можно скорее получили.

Но этому письму предстояло подождать до следующего дня, как и самой Кати, потому что сегодня было уже поздно.

Завтра она прочтет его бывшему мужу.

***

Ночью ее голова просто-напросто продолжила писать письмо, однако, следя за этим процессом, Кати заснула. А когда пила утренний кофе за кухонным столом, чувствовала себя измотанной, как после долгого разговора.

Выйдя за дверь и остановившись на коврике из кокосового волокна, Кати почувствовала аромат осени. Ветер пах чем-то пряным, а когда она шла по усыпанному листьями тротуару, они потрескивали у нее под ногами, словно маленькие костерки.

Сначала нужно зайти в салон, чтобы вернуть парикмахерскую сумку и расплатиться за средства, которые она использовала. Мадам Катрин должна быть там — несмотря на то, что по понедельникам салон не работал. Дело в том, что хозяйке нравился тот промежуток времени, когда салон еще пустовал, а она могла заниматься последними приготовлениями. Все должно быть на своих местах, все закуплено, все чисто. Как в танцевальном зале перед тем, как туда войдут празднично одетые пары.

Кати осторожно постучала в стеклянную входную дверь.

Открывшая ее мадам Катрин предстала перед ней с идеальной завивкой и макияжем. Кати не помнила, чтобы эта женщина когда-либо выглядела как-то иначе, независимо от времени суток.

— Хочешь кофе, дорогая? Я только что поставила. Черный и крепкий! — Мадам Катрин гостеприимно распахнула дверь.

— Уже пила. Но спасибо.

— Да не за что, — отмахнулась она. — Как все прошло вчера?

— Хорошо, работы было много. Только попрошайки не приходят, потому что хорошая стрижка плохо сказывается на бизнесе. Так люди думают, что они просто притворяются бедными.

— Если бы по классу стрижки можно было определить, насколько человек богат, то меня бы считали миллионершей!

Мадам Катрин тряхнула поразительно упругими локонами, словно снималась в рекламе лака для волос.

— Меня даже благословили в конце. — Кати усмехнулась. — По мне видно, правда?

— Благословили? А меня еще никогда не благословляли клиенты, хотя, видит Бог, я не раз этого заслуживала.

— Я расскажу вам все позже, сейчас мне нужно в паспортный стол. — Кати передала ей сумку.

— Зря ты там работаешь! Такая, как ты, должна быть мэром! Но ты меня не слушаешь, дорогая.

— Нет, слушаю, — отозвалась Кати. — И, между прочим, всегда с момента нашего знакомства.

Мадам Катрин театрально помахала на себя ладонями, как веером.

— Ну вот, ты меня смущаешь! Уходи быстрее, пока никто не увидел, как я краснею.

— Вам идет!

После этого мадам Катрин по-настоящему покраснела и быстро закрыла за Кати дверь салона.

Когда Кати повернулась в сторону улицы, ей в глаза сразу же бросилась одна прическа. Она узнавала свои собственные стрижки, как другие узнают домашних питомцев.

А все потому, что она всегда совершала одни и те же ошибки.

Мужчина сидел на скамейке автобусной остановки, держал в руках книгу с солнечно-желтым рисунком на обложке и теперь с радостью смотрел в ее сторону.

Затем незнакомец встал и направился к ней.

Он шел через дорогу, как будто на ней не было машин. Однако они были, и они сигналили. Мужчина не реагировал, глядя только на Кати, как будто лишь она одна достойна его внимания.

Когда он приблизился, Кати уловила запах лака для волос, которым сама пользовалась. Красное яблоко, роза и нотки ванили — как только что вынутое из духовки печенье курабье.

Мужчина начал насвистывать. И свистел он хорошо, нет, даже превосходно. Красивая мелодия, не попсовая, скорее торжественная. Этот человек напоминал Кати чрезвычайно талантливого дрозда, что вызвало у нее улыбку.

И вот мужчина остановился перед ней.

— Здравствуйте, фрау парикмахер.

Теперь она узнала его. Это же Безымянный.

— Значит, вы все-таки умеете разговаривать!

— Сначала я должен был приберечь для вас несколько хороших слов, чтобы не наговорить глупостей.

— Так вы из-за меня?.. — Кати отпрянула.

Мужчина позволил ей увеличить расстояние между ними и не стал подходить ближе, вместо этого подняв руки в знак того, что не собирается нападать.

— Это не слежка и не сталкинг, не бойтесь. Я просто хотел сказать спасибо.

— Очень мило, но, к сожалению, мне пора идти. В субботу можете снова прийти подстричься.

— Вы узнали мелодию, которую я только что насвистывал?

— Нет. А должна?

— Она вам понравилась?

Кати нахмурилась.

— Приятная, да. А что?

— Это хорошо. — Он кивнул. — Я рад.

Кати постучала пальцем по своим наручным часам.

— Мне действительно срочно надо…

— Вам, видимо, неприятен наш разговор.

— Что? Нет. — Кати сильно замотала головой. Причем даже слегка перестаралась.

— Глупо было приходить сюда. Наверняка я вас пугаю. — Он поджал губы. — Извините.

В его голосе звучала теплота, а манера произносить слова казалась приятно мелодичной. Хочется, чтобы таким голосом кто-то пел тебе песни, когда ты болеешь и лежишь в постели.

— Все в порядке. Вы действительно немного меня напугали. Но вы ведь просто пытались быть вежливым. А я иногда чрезмерно осмотрительна. — Кати протянула руку. — Я Кати Вальдштайн, а вы?

Мужчина заколебался и склонил голову:

— У меня нет имени.

— У каждого есть имя.

— Мне оно уже не нужно. Для большинства людей я «Эй ты» или «Эй, парень в смешной жилетке».

— И вам этого достаточно?

Безымянный пожал плечами.

— Имя мне ни к чему. Но если вы хотите дать мне какое-то, я готов его принять.

Кати снова нахмурила лоб и, когда поймала себя на этом, тут же расслабилась. Она никогда не хотела становиться женщиной, которая хмурит лоб. Вот только, к сожалению, ее лоб иногда испытывал острую необходимость встревоженно морщиться.

— Может быть, вы вспомните свое, когда я буду стричь вас в следующий раз?

— Думаете, оно спрятано под моими волосами?

— Под волосами прячется больше, чем люди себе представляют.

— Тогда я с удовольствием приду снова.

— Хорошо, «Эй ты». Значит, до встречи.

— Жду с нетерпением.

Коротко улыбнувшись на прощание, она оставила Безымянного и ушла.

— Ты можешь встретить тысячу людей и забыть каждого из них за пять минут. Ты можешь встретить кого-то всего на пять минут и не забыть его за тысячу лет, — сказал он ей вслед.

Кати не обернулась.

Ведь тогда ей пришлось бы что-то ответить. А она понятия не имела, что именно. Раньше с ней такого не случалось.

***

Чуть позже Кати сидела за своим пепельно-серым письменным столом в офисе и, выдавая удостоверения личности, свидетельства о регистрации, справки об отсутствии судимости и свидетельства о нахождении в живых, параллельно перекатывала на губах разные имена, чтобы проверить, подходят ли они незнакомцу. Михаэль? Андреас? Штефан? Райнер? Йохен? Александр? Нет, нет и еще раз нет.

Только при выдаче загранпаспортов она не примеряла имена, потому что посетители любили подробно рассказывать ей, куда собираются с ними поехать. И где бы ни находилось это их «где-то», там всегда было намного лучше, чем здесь.

В обеденный перерыв Кати отправилась к Ахиму.

Сейчас он уже должен вернуться домой с работы на центральном складе. Ахим существовал как часовой механизм. Вот почему ей всегда было с ним так спокойно.

И так скучно.

Он жил со своей новой женой Бригиттой, которую все называли Бигги, в доме блокированной застройки, в последнем в ряду, на окраине их городка. За садом, выходящим на север, простирались прямоугольные поля с битумными фермерскими дорогами. Когда Кати припарковалась перед домом, небо затянули облака, словно пожелтевшие белые занавески, пропускающие лишь грязный свет.

Окно на кухне было приоткрыто, и Кати еще с тротуара уловила запах горячего жира со сковороды, на которой Бригитта жарила фрикадельки. Их будут подавать с отварным картофелем и кольраби. Как и каждый понедельник у Ахима.

Кнопка звонка была в форме подсолнуха. Нажав на нее, Кати почувствовала холод кончиком пальца.

— Она здесь! — крикнула Бигги из кухни.

— Иду, — раздался голос Ахима из глубины дома.

Кати поправила волосы. Сегодня она предпочла классический конский хвост, потому что знала: Ахим считает его недостаточно привлекательным. Он любил объемные прически, как у женщин из сериалов восьмидесятых.

И вот он открыл дверь, к которой вели две ступеньки. На его ногах красовались бежевые тапочки. С годами ее бывший муж потерял все четкие линии на лице и теле и округлился со всех сторон, как камень, который долгое время омывала вода.

— Кати.

— Ахим.

Даже большая любовь со временем может стать пугающе маленькой. Настолько, что ты вдруг понимаешь: тебе уже никогда в ней не уместиться.

— Я ожидал тебя гораздо раньше.

Они прожили в браке двенадцать лет. С момента расставания годовщина их свадьбы прошла уже четырежды, с каждым разом все менее болезненно.

Кати развернула бумагу для бутербродов. Лист, в углу которого осталось небольшое жирное пятно. Несовершенный лист. Она намеренно выбрала его для этого письма.

— Не надо, — попросил Ахим, подняв руки в защитном жесте. — Я не хочу слушать это письмо. И не буду его слушать.

— Ахим, — начала Кати.

— Прочитаешь еще хоть слово, и я закрываю дверь! А если ты бросишь письмо в почтовый ящик, то оно сразу попадет в мусорное ведро. Я не хочу слышать твои обвинения, не хочу слышать, как ты уверена в собственной правоте. Оставь все это при себе. Я не окажу тебе такую услугу и не собираюсь молчать, пока ты вываливаешь на меня свой мусор. И не надо так на меня смотреть.

— А как я смотрю?

— В твоих больших глазах столько разочарования. Это уже давно не работает.

Кати опустила письмо.

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— Ты всегда так делаешь, когда тебе не разрешают зачитать твое письмо?

Кати снова сложила вощеную бумагу.

— Нет, но мне нужно кое-что узнать.

— О нас?

— О моей маме.

Ахим скрестил руки.

— Если речь о том, что меня не было на похоронах, то я…

— Нет, речь о… Ты расскажешь мне о ней? Какие у вас с ней сложились отношения?

— Ты же и сама знаешь. — Мышцы на его шее напряглись.

— Да, но я никогда не спрашивала тебя о подробностях, о встречах, разговорах.

— Зачем тебе?..

— Я прошу тебя, ладно?

Ахим тяжело вдохнул и выдохнул. Но Кати знала, как он любит поговорить. При этом его голос менялся на голос ведущего исторической программы по телевизору.

— Твоя мама всегда была добра ко мне, Кати. Более того, это она когда-то посоветовала мне заговорить с тобой на празднике стрелкового общества. У меня почти сложилось впечатление, что она хотела нас свести. А позже твоя мать даже подсказывала мне, какие фильмы тебе нравятся, какая еда, ну, и все такое, чтобы я заставил тебя почувствовать, что мы родственные души. С Бигги мне пришлось все выяснять самому, разговаривая и слушая.

Кати старалась спокойно вдыхать и выдыхать через нос, в то время как ее сердце то и дело пропускало удары. Ее саму, Кати, мама тогда отговаривала встречаться с Ахимом, твердила, что он не для нее, что он играет в другой лиге. Именно это в первую очередь и заставило ее по-настоящему его захотеть. Ее предыдущего парня, Хольгера, мать нахваливала. С каждым положительным словом образ Хольгера становился чуть бледнее, пока в конце концов не утратил весь соблазнительный блеск.

— Я не знала, что…

— С тобой я никогда не мог говорить так же открыто, как с твоей матерью! Даже когда моя бывшая вдруг снова заинтересовалась мной на народном фестивале, ну, ты помнишь, Сильвия, и я задумался. Твоя мама тогда проявила понимание ко мне и моим сомнениям.

Глубоко вдохнуть. Глубоко выдохнуть.

— И как же все пошло с Сильвией? — Кати не знала, хочет ли она услышать ответ.

— У нее внезапно пропал ко мне интерес. Она сказала, что это была просто последняя вспышка старого огня. Собственно, выразилась она не так, не буквально, но имела в виду именно это.

— А в наших отношениях? Моя мама тоже превращалась в твоего консультанта, когда у нас возникали проблемы?

— Кати, к чему это все? Почему это вдруг стало так важно?

— Потому что это просто важно. Мне нужно разобраться в своих отношениях с мамой. Даже если на самом деле сейчас уже слишком поздно.

Ахим вздохнул.

— Твоя мама всегда была моей главной советчицей и во время нашего брака, но она не хотела, чтобы я тебе рассказывал. Уверяла, что тебе это не понравится и что это вобьет клин между мной и тобой.

— Что еще она тебе говорила?

— Что мне не стоит слишком баловать тебя и что я в целом должен больше концентрироваться на своей карьере, чем на наших отношениях. Говорила, что ты — женщина, которая ценит, когда мужчина целиком погружается в свою работу, даже если сама никогда в этом не признается. Но в итоге это все равно не помогло. — Ахим покачал головой. — Не знаю, какой в этом смысл, и у меня действительно сейчас есть другие дела. — Его глаза сузились. — И только попробуй оставить тут где-нибудь это письмо!

Спустя секунду дверь за ним закрылась.

— Всего… — начала Кати.

Не то. Эти слова нужно говорить не закрытой двери. Им нужно лицо.

Кати сжимала письмо в руке, как табель с плохими оценками.

Затем положила его в конверт и бросила в почтовый ящик.

Когда оно ударилось о его металлическое дно, раздался глухой и пустой звук.

Она развернулась.

Неожиданно дверь снова открылась.

— Кати, подожди. Я хочу его послушать. — В одной руке Бигги держала письмо, а другой пригладила волосы, немного растрепавшиеся после готовки. Пахло от нее как от гигантской фрикадельки.

— Но это же письмо для Ахима.

— Я — твой единственный шанс, что он узнает о его содержании. — Она взяла Кати под руку. — Пойдем со мной.

Они вместе зашли за угол, где у стены дома стояли старые оранжево-белые полосатые качели, зафиксированные снизу, чтобы нельзя было раскачиваться. Бригитта села на них и похлопала по подушке рядом с собой.

— Не очень-то тут удобно, — сказала Кати, присоединяясь к ней.

— Вот почему Ахим не любит эти качели, — ответила Бигги. — А у меня здесь тишина и покой, когда хочется побыть одной и подумать. — Она зажгла сигарету. — К тому же здесь я могу покурить, оставшись незамеченной. — Бигги кивнула Кати. — Что ж, я готова.

Кати развернула бумагу для бутербродов во второй раз, причем сейчас это далось ей гораздо легче.

Ахим,

ты никогда не любил меня, не любил по-настоящему. Ты притворялся — ради меня, ради наших семей, но в основном ради себя самого. Я не была для тебя лучшим выбором, всего лишь самым простым.

Нам изначально особо не о чем было поговорить. А когда мы стали парой, невысказанные слова скопились между нами, как стена, из-за которой нам стало не видно друг друга. Не видно так, как нужно, по-настоящему.

Мы никогда не строили любовь, мы строили отношения.

Это не упрек. Вина лежит на нас обоих, нет, на нас обоих лежит ответственность.

А может, дело даже не в этом. Может, это цепочка неудачных совпадений или злополучная судьба.

Впрочем, я с первого поцелуя могла бы понять, что ты не тот самый. Но мы ведь вечно думаем, что все еще изменится к лучшему.

Возможно, ты тоже так думал. А когда этого не произошло, каждый из нас начал заставлять второго за это расплачиваться. Всеми этими мелкими обидами, придирками, которыми мы задевали друг друга, потому что больше не испытывали счастья и винили в этом другого человека.

Вместо того чтобы просто уйти.

Я не виню тебя за то, что ты изменил мне, потому что мы оба начали изменять гораздо раньше, годами, каждый сам себе.

Меня возмущает лишь то, как ты ушел: не поговорив ни о чем, без сожалений. Когда ты закрываешь за собой дверь, ты не оглядываешься. Но на самом деле ты не закрываешь за собой двери, а заставляешь их исчезнуть. Ты стер меня, время, которое мы провели вместе. А ведь были и хорошие моменты, было счастье. Общее счастье среди несчастья. Мне бы очень хотелось очистить его от грязи, положить в шкатулку и сберечь.

Но, возможно, нам просто нужно отпустить и это счастье или особенно это счастье, если мы оба желаем обрести мир.

Кати подняла глаза.

Всего хорошего.

Бигги улыбнулась, хотя ее глаза будто остекленели.

— Сейчас он уже лучше целуется. Спасибо, что ты его научила.

— У вас все в порядке? — Кати обняла ее.

— Я только что осознала кое-какие вещи. А это всегда хорошо, не так ли? — Бигги положила голову ей на плечо.

— Задай мне этот вопрос через несколько дней, — ответила Кати.

***

Кати открыла скрипучие ворота старого кладбища. Возможно ли, что здесь деревья сбрасывают листву раньше, чем те, что растут по другую сторону ограды? Во всяком случае, по дороге Кати казалось, будто растения проникаются настроениями людей, вынужденных отпускать в этом месте своих близких.

Она уже видела деревянный крест в третьем ряду, который в конце месяца заменят надгробным камнем. Полированный черный гранит с выгравированной розой. «Здесь покоится Хельга Вальдштайн, любимая жена и мать». Свободного места для могилы рядом с мужем не нашлось, поэтому она лежала прямо напротив, отделенная от него острыми краями гравия.

Кати остановилась.

— Привет, мама! — крикнула она через пустынное кладбище в сторону могилы. — Это я, твоя любимая дочь. А может, вовсе и не любимая? Лично я вот теперь не уверена.

Кати сделала паузу, пытаясь представить себе ответ матери. Не получилось.

— Что за игру ты со мной вела? — Голос Кати стал громче. — И, черт возьми, почему? Неужели думала, что для меня так будет лучше?

Кати взвизгнула от испуга, когда ей на плечо вдруг легла чья-то рука.

Обернувшись, она увидела встревоженное лицо своего дяди.

— Привет, малышка. Полагаю, можно не спрашивать, все ли в порядке.

Она кивнула.

— Сейчас все в порядке.

— Хочешь поговорить об этом?

Кати казалось, что мать в этот момент укоризненно взирает на нее из могилы, сквозь крышку гроба из натурального дуба, сквозь гниющие цветы на ней, сквозь комья земли. Для нее всегда имело огромное значение, что другие подумают о ней и ее семье. Ревущая на кладбище дочь точно не вписалась бы в ее последнее желание.

Кати ощутила необходимость создать дистанцию между собой и ею.

— Не знаю, готова ли я в данный момент к ответам.

— По-моему, на самом деле нет важнее тех ответов, к которым мы не готовы. — Он слабо улыбнулся. — Может, тебе стоит написать письмо маме и прочитать его ей прямо здесь?

— Мертвым я еще не писала. С ними вроде бы уже не нужно прощаться.

Мартин указал на пожилую женщину, которая с лейкой ковыляла к могиле, густо засаженной, как маленький замковый сад.

— Помнишь фрау Брёдель? Она уже двадцать два года никак не может попрощаться с мужем. Он был настоящим извергом. Я до сих пор удивляюсь, что священник не отказался похоронить его здесь.

Кати видела, как шевелится рот фрау Брёдель, но не могла разобрать, что та говорит.

— Рассказывает ему обо всем, что с ней произошло, с тех пор как она в последний раз приходила на кладбище?

— Нет, каждый раз она перечисляет старому мерзавцу все, что он сделал не так. И на это всегда уходит чертовски много времени. Но он еще ни разу не извинился.

— И тем не менее?.. — Кати указала на невинно-белое растение в горшке, которое фрау Брёдель в настоящий момент высаживала в землю.

— А иначе что подумают соседи!

— Тебя ведь это никогда не волновало, верно?

— Еще как волновало.

— Да?

— Я всегда стремился к тому, чтобы они считали меня вконец спятившим. — Мартин не сдержал ухмылку. — Так жизнь становится намного спокойнее.

Кати взяла его под руку.

— Ты добился этого самое позднее, когда завел лося в палисаднике.

— А я думаю, что нужный эффект был достигнут, когда я в одежде эскимоса раздавал листовки возле бассейна и предлагал поцелуи носами.

Он наградил Кати как раз таким поцелуем-потиранием носом о щеку.

— У тебя ледяной нос! — Рассмеявшись, Кати дернула головой в сторону.

— Видишь, какой я аутентичный! — Мартин поднял повыше пакет с покупками из ближайшего супермаркета, который Кати до этого даже не заметила. — А сейчас, к сожалению, мне пора домой, иначе продукты пропадут.

— Что вкусненького ты там набрал?

Он протянул ей скомканную бумажку со списком.

— Ультрапастеризованное молоко, кисломолочное масло, горький шоколад, соленая лакрица, помидоры, кочанный салат… а это еще что значит? Пищерыбалочки?

— Так пишут в Арктике.

Кати ткнула его в бок.

— Ой, прекрати уже придуриваться и покажи, что ты купил. Мне любопытно.

Мартин протянул ей рулон пищевой пленки.

— Я так и думала, — сказала Кати.

Тогда он протянул ей пачку рыбных палочек. Затем замороженные шоколадные палочки с начинкой.

— То есть ты сам не смог это прочитать?

— Ничего подобного, — подмигнув, откликнулся Мартин. — В Арктике экономия места — это вопрос выживания. Поэтому я объединил три покупки в одно слово.

— Как же я рада, — ответила Кати, все ему возвращая, — что ты не пишешь мои письма.

Смеясь, они попрощались друг с другом.

 

Выйдя за кладбищенские ворота, Кати увидела, что под щеткой стеклоочистителя ее «жука» торчит квитанция за неправильную парковку. Но она ведь правильно припарковалась! В чем дело: одна из шин касалась тротуара, задний бампер на два сантиметра выходил за какую-то воображаемую линию или цвет кузова был слишком оранжевым?

Шаги Кати становились все тверже и быстрее, словно она хотела отомстить тротуару за несправедливость.

Однако с каждым шагом квитанция приобретала все больший размер и более солнечный желтый оттенок.

Пока не превратилась в книгу. «Наши души в ночи» Кента Харуфа4.

Кати освободила ее из-под тисков «дворников» и открыла.

На полях повсюду были заметки, сделанные очень красивым почерком, которые будто танцевали, как ноты, на невидимой линии рядом с печатными буквами… по сравнению с ними слова ее дяди в списке покупок выглядели как следы когтей пьяной птицы. Кати быстро поняла, что эти заметки комментируют сюжет романа или пересказывают личный опыт, связанный с типографским текстом. Мудрые фразы и душевные истории. Кати уже не могла оторваться и перестать читать.

Когда ветер начал то и дело переворачивать страницы, она села в машину, ни на секунду не отрывая взгляда от книги.

***

В мире постоянно ускоряющегося движения те, кто стоял на месте, становились невидимы.

Северин долго неподвижно наблюдал за Кати. По каждой улыбке, по каждому тяжелому вздоху он пытался угадать, какой отрывок она читает. Казалось, она переворачивала страницы все осторожнее, все бережнее. А после того как наконец положила книгу рядом с собой, нежно погладила солнечно-желтую картинку на обложке. После этого Кати некоторое время смотрела прямо перед собой, пока не завела машину и не уехала.

Северин последовал за «жуком», но уже через несколько шагов тот скрылся из виду. Тем не менее Северин пошел дальше в том же направлении, потому что если он чему и научился за последние годы, так это ходить пешком. Медленно и неуклонно это стало для него настолько естественным, что он уже почти этого не замечал — как дыхание. И все это время он искал глазами оранжевый «жук» Кати, единственный в городке.

 

В какой-то момент все улицы и дома стали выглядеть одинаково: вечер окрасил их в серый оттенок, который становился темнее с каждым слоем.

Нигде не было ни проблеска яркого оранжевого цвета.

Зато темноту, как светящаяся гирлянда, вдруг осветили звуки пианино. Они поймали Северина и потянули к дому, где была открыта дверь выходящей на палисадник веранды.

Прелюдия до мажор Иоганна Себастьяна Баха, первое произведение из его «Хорошо темперированного клавира».

Северин давно не слышал ее, но ему нравилась ее безупречная простота, струящиеся жемчужины непрерывных шестнадцатых нот, которые дарили покой и чувство безопасности.

Северину хотелось и того и другого, он мечтал искупаться в этом звуке и — не задумываясь — шагнул в палисадник. С оттягивающими руки пухлыми полиэтиленовыми пакетами из супермаркета и рюкзаком, заштопанным в стольких местах, что он был скорее лоскутным, чем оригинальным. Признаки бедности, которой люди так боялись, словно это заразная болезнь.

Чем дольше Северин стоял в палисаднике, тем грустнее ему становилось, потому что пианино немного расстроилось, а некоторые ноты звучали нечисто.

— Извините за беспокойство! — крикнул Северин, направляясь к террасе. — Здравствуйте!

Пианино смолкло, и в дверном проеме возникла женщина. На вид около пятидесяти, темные волосы заплетены в венок, платье с крупными складками, которое, как и ее блестящие туфли, подошло бы для новогоднего концерта.

— Немедленно сойдите с газона! Мы не подаем!

— Вы замечательно играете.

— Спасибо, но… пожалуйста, уходите сейчас же!

— К сожалению, ваше пианино расстроено.

— Что?

— Не сильно. Всего три клавиши.

— Спасибо за подсказку. — Хозяйка дома собралась закрыть дверь.

— Знаю, что по моему виду не скажешь, но я настройщик пианино и могу быстро починить ваш инструмент. — Северин заглянул в лицо, кажется, такое же расстроенное, как и пианино. — Извините, глупая была идея. Желаю вам приятного вечера.

— Подождите. — Женщина обернулась и крикнула вглубь дома: — Пауль, подойди, пожалуйста, сюда!

— Мам, серьезно, — раздался голос со второго этажа. — Ты же знаешь, что я играю в Playstation!

— У нас в саду какой-то мужчина. Он хочет настроить пианино.

Буквально через несколько секунд за спиной празднично одетой матери послышался голос Пауля.

— Опять играешь в оперный бал? — Он появился в дверном проеме, на две головы выше своей мамы и, в отличие от нее, неуместно одетый для оперного бала: в застиранную футболку и боксерские шорты. — Ого, какой ухоженный бомж.

Северин поставил один из пластиковых пакетов на землю и запустил в него руку.

— Смотрите: настроечный ключ, демпфер, обратный пинцет, войлочные полоски и тюнер. И это не займет много времени.

Он так и не расстался со своими инструментами, без них Северин чувствовал себя неполноценным.

Несмотря на то, что случилось в последний раз, когда он настраивал с их помощью пианино.

С тех пор он не использовал их, даже не держал в руках. Они были реликвиями той жизни, которая осталась далеко в прошлом. Но он не мог смириться с таким уровнем расстройки.

— По-моему, твое пианино звучит суперски, мам.

— Любое пианино, — объяснял Северин, который воспринимал инструмент как раненое животное, которому срочно нужно помочь, — со временем расстраивается. Однако распознать это не так-то просто. Наш слух привыкает к меняющемуся звучанию. По той же причине некоторые годами не задумываются о настройке пианино. Хочу дать вам совет на будущее: следите за повышенной влажностью воздуха. Например, заведите несколько комнатных растений. Пианино будет вам за это благодарно.

— Не думаю, что этот парень притворяется, — заявил Пауль. — Сколько он просит за настройку?

— А сколько вы хотите за работу? — уточнила мать Пауля.

— Это неважно. Сколько бы вы мне ни дали, меня все устроит.

— Но только без глупостей! Мой сын занимается боевыми искусствами!

— Мам, я тебе тысячу раз говорил, что йога…

— У меня и в мыслях нет никаких глупостей, — заверил ее Северин. В его голове было полно глупостей, однако все они касались исключительно его самого.

— Мы будем за вами присматривать!

Северин кивнул. Недостойный доверия, вот он какой. Именно поэтому они держались от него на расстоянии, когда он входил в дом.

В гостиной повсюду горели свечи.

— Я устроила себе красивую атмосферу, — виноватым тоном объяснилась мама Пауля. — Вам достаточно света?

— Я все равно закрываю глаза во время работы.

Черное полированное пианино стояло рядом с искусственным камином, который мерцал в соответствии с заданной программой, совсем как настоящий.

Северин положил пакеты и рюкзак рядом с пианино и открыл его.

Его родители мечтали, чтобы он стал пианистом. Но на первом же уроке он отказался играть, потому что ноты не чистые… высказывание, за которое плоховато слышащая учительница оттаскала его за уши. Правда, от этого ноты не стали звучать чище. Северин убежал и спрятался за церковью, где его только поздно вечером нашла заплаканная мать и еще раз оттаскала за уши. А ведь они совершенно не виноваты в ужасно нескладных звуках. Но за долгие часы тревожного неподвижного ожидания в нем успело созреть желание навести порядок в звуках этого мира. Северин хотел, чтобы все звучало так, как должно. И чтобы больше ни одного ребенка за это не дергали за уши.

Хорошая настройка пианино занимала полтора-два часа. Отклонения в тональности определялись с помощью тюнера и исправлялись посредством ослабления или натяжения струн настроечным молоточком. Кроме того, процесс включал в себя регулировку глубины нажатия всех клавиш, а также мелкий ремонт, например, заедающих клавиш или скрипящих педалей.

Пальцы Северина ложились на белые и черные клавиши так нежно, словно он прикасался к трусливому оленю, который вот-вот испуганно исчезнет в лесу.

— У вас хорошее пианино, — отметил он.

Затем прикрыл веки, сыграл первую ноту и позволил ей угаснуть. Мгновение в его мире не существовало ничего, кроме этого единственного звука. Северин всегда любил эту простоту. Если нота расстроена, она, казалось, сама стремилась в том направлении, где зазвучит чисто и свободно. А Северин был счастлив помочь ей туда попасть.

Наверное, это знак судьбы, раз он вернулся к своему призванию, впервые оказавшись в этом месте. Здесь, где встретил ту женщину у изгиба реки. Кати Вальдштайн.

Северин все так же испытывал стыд за тот кошмар, который случился, когда он в последний раз настраивал пианино. Но счастье от того, что он наконец-то снова мог исполнять свое предназначение, затмевало это мрачное чувство.

Северин брал ноту за нотой, напрочь забыв о времени. В конце концов дошел до последней и привел ее в состояние, в котором она зазвучала идеально.

Он снова открыл глаза.

— Ни одна музыка не сможет звучать по-настоящему, если отдельные ноты звучат неправильно. Даже одна диссонирующая разрушает всю мелодию. Только чистые тона способны создать идеальный звук. — Северин встал.

Пауль сел за пианино и небрежно нажал несколько клавиш.

— Действительно звучит лучше. — Он сыграл нечто, что, по всей видимости, считал аккордом. — Рок-н-ролл!

Его мама огляделась по сторонам.

— Куда я положила свой бумажник?

— Наверное, лежит в прихожей, мам. Как обычно. Могу я теперь вернуться наверх?

— Подожди секунду, пока мужчина не уйдет. — Женщина исчезла на мгновение и вернулась с купюрой в руке. — Вот, десять евро. Но не тратьте на алкоголь! Или на наркотики!

Северин не мог позволить себе не взять деньги.

— Спасибо.

— Это я должна вас благодарить.

По пути на выход он краем глаза заметил на полке для обуви буклет о новых техниках окрашивания волос. В белом прямоугольнике стояла синяя печать парикмахерской, перед которой он встретил Кати.

Это не могло быть совпадением. Это еще один знак того, что судьба направляет его в нужную сторону.

— Вы знакомы с Кати? Из парикмахерской «Роза»?

— Кати там не работает, она госслужащая. А стрижками занимается просто так. На днях о ней писали в газете. У них есть раздел под названием «Наши негласные героини». Кто бы мог подумать, что одна из них живет за углом и ты иногда сталкиваешься с ней в булочной по утрам!

— Кати живет здесь?

— Да, на Вайнбергштрассе. — Она указала направо. — Отсюда не больше ста метров. А вы один из клиентов Кати… ну конечно, иначе у вас не было бы такой модной стрижки.

— Мам, я хочу вернуться к игре!

— Мужчина уже уходит. — Хозяйка открыла дверь. — Приятного вечера.

— Да, и вам.

Закрывая дверь, женщина впервые улыбнулась ему как нормальному человеку.

 

Через две минуты Северин уже находился на Вайнбергштрассе. А еще через три минуты после этого стоял перед оранжевым «жуком» Кати.

Небольшой дом с зелеными ставнями почти полностью зарос плющом, который вился по кирпичным стенам и черной шиферной черепице крыши до самого дымохода.

Из окон на тротуар падал свет. Справа от входной двери к стене был прикреплен чугунный номер дома: 6.

Совсем как «Пасторальная симфония» Бетховена — шестая.

Такого количества совпадений не бывает.

Северин поискал Кати, бродя взглядом по окнам с решетчатым переплетом, и обнаружил на втором этаже. Кажется, рядом с ней стоял мужчина в тренче.

Нельзя звонить в дверь. Ни при каких обстоятельствах.

Это будет выглядеть так, словно он ее преследует. Как сумасшедший, как человек, представляющий опасность.

Кати уткнулась лицом в ладони, и ее тело затряслось в приступе рыданий.

Северин шагнул к входной двери и нажал на кнопку звонка.

Глава 3

СИМФОНИЧЕСКАЯ ЖЕНЩИНА

На вечный вопрос о том, что делать, чтобы человек перестал плакать, ни у кого нет ответа.

В тот вечер Северин этот ответ нашел: позвонить в дверь. Особенно действенно, если непонятно, кто звонит. Еще и происходит это поздно вечером.

Это выдернуло Кати из печали, в которую она погрузилась с головой из-за того, что поговорила с умершим отцом и не получила ответа. Шляпа и тренч безжизненно висели на черной вешалке для одежды.

Спускаясь по ступенькам, Кати вытирала слезы с лица тыльной стороной ладони. Она бы с удовольствием одернула блузку или подтянула пояс брюк, но уже успела переодеться в домашнюю одежду: мешковатые зеленые пижамные брюки в клеточку и футболку из музейного магазина дяди Мартина, на которой предполагался рисунок с широко улыбающимися Харальдом и Беттиной. Однако принт получился настолько неудачным, что выглядело это так, будто они оба больны бешенством и вот-вот укусят. Неликвид — поэтому Кати купила сразу целую дюжину таких футболок.

В наружной двери располагалось узкое зарешеченное окошко, которое Кати сейчас и открыла. Она узнала бездомного в полночно-синем костюме, улыбающегося ей с виноватым видом.

— Безымянный…

Мужчина покачал головой.

— Уже нет.

— Нет? Имя нашлось? — Кати смахнула с уголка глаза прядь волос, которая прилипла к дорожке слез.

— Меня зовут Северин. Ну, то есть меня снова так зовут, потому что только Северин мог настроить пианино. — Он почесал в затылке. — Вам это объяснение пока, конечно, ни о чем не говорит…

Кати исчезла. А когда вернулась, Северин поднял руки, защищаясь.

— Вы достали дубинку? Или вызвали полицию? Не бойтесь меня.

Кати держала в руках книгу с примечаниями Северина.

— Это ведь ваша, да? На полях написано так много о жизни на улице.

Северин опустил руки и кивнул.

— Вы производите впечатление женщины, которую можно немного порадовать книгой.

Спроси ее кто-нибудь раньше, она не смогла бы сказать, какие именно фразы ее обезоруживают. Но эта определенно была из их числа. Кати сделала глубокий вдох и открыла дверь, открыла свой дом, а заодно и совсем немного сердце.

— Мне показалось, что я получила… — Она не договорила это слово. — В любом случае я с большим удовольствием прочла ваши комментарии. Даже с бо́ьшим удовольствием, чем саму эту замечательную книгу. Такое ощущение, что мы с вами обсуждали роман. Мне понравилось. Хотя иногда вы несли откровенную чушь! — Она рассмеялась.

— С трудом могу себе это представить. — Северин усмехнулся.

Кати опустила книгу.

Ее мать никогда бы не позволила бездомному войти в свой дом. Тем более ночью. Даже если бы он производил впечатление надежного человека, как Северин.

Но она не ее мать. Она не играла в безопасность.

Она играла в жизнь.

— Проходите. И с этого момента будем обращаться друг к другу на «ты». Каждый, кто переступает порог, должен быть со мной на «ты». Старый обычай.

Северин шагнул внутрь.

— Спасибо за кредит доверия. Я уже от такого отвык. Приятное ощущение.

Кати направилась на кухню.

— Будешь чай?

— Разве ты не хочешь сначала узнать, почему я здесь? И как я тебя нашел?

— Это гораздо лучше рассказывать за чаем. Черный? — спросила Кати.

— Неважно. Главное, чтобы был горячий.

— Сахар? Мед?

— Неважно. Главное, чтобы было сладко.

— Шоколадное печенье? Овсяное печенье?

— Неважно. Главное, чтобы было вкусно.

— Неприхотливый гость! Мой любимый тип гостей. — Кати указала на большой дубовый стол в гостиной. — Я сейчас как будто в одной из этих хипповых кофеен, где заказывают все ингредиенты по отдельности.

Северин улыбнулся.

— Тогда мне овсяное молоко и тростниковый сахар, пожалуйста!

Когда через несколько минут Кати вошла в гостиную, Северин сидел за столом с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, словно пришел на собеседование. Его взгляд блуждал по многочисленным фотографиям на стенах: изображениям знаменитых актрис и актеров, причем все с весьма причудливыми прическами.

На серванте перед окном, выходящим в сад, стояли три пластмассовые головы в париках с длинными волосами, заплетенными каким-то замысловатым образом.

Кати вручила Северину чашку чая и поставила в центр тарелку с бисквитным печеньем в форме палочек, из которого изначально собиралась приготовить тирамису… полгода назад.

— А теперь рассказывай, что привело тебя сюда.

— Я увидел твою машину возле дома.

— Неподходящая причина, чтобы звонить в дверь вечером.

— Ты стояла у окна и плакала.

Кати задумчиво помешивала ложечкой в чашке и наблюдала, как на дне постепенно растворяется леденцовый сахар.

— Да, плакала.

— И тогда я позвонил в дверь. Не задумываясь.

— Ты хотел успокоить меня?

Северин кивнул.

— Сам не зная как. Но ты тоже успокоила меня, когда подстригла. — Он сделал глоток чая, хотя пакетик все еще находился в чашке. — Вкусный эрл грей.

— Это апельсиново-имбирный.

— Вкусный апельсиново-имбирный.

— Раньше был еще вкуснее. — Кати подула на свой чай. — Чайные пакетики немного залежались.

— Могу я спросить, почему ты плакала? Если это не слишком личное. И если ты вообще хочешь об этом говорить.

Кати снова подула. Очень энергично. Будь чашка океаном, Кати бы вызвала цунами.

— Не думаю, что мы когда-то плачем по какой-то одной причине. Например, когда кто-то умирает, ты плачешь, поскольку тебе грустно оттого, что вы с этим человеком больше никогда не встретитесь, но вместе с тем ты плачешь из сочувствия, потому что умерший больше не может жить, ты плачешь, потому что злишься на мир, который позволяет плохим людям жить долго, а хорошим — умирать рано.

— Как ты умело уходишь от вопроса.

— Здорово, правда? — Кати снова создала волны в чае.

— Вопрос действительно был слишком интимным.

— Да. Но все равно это хороший вопрос. Потому что я заплакала, но за своим плачем даже не успела задуматься, из-за чего плачу. В смысле, из-за чего конкретно.

Северин не стал допытываться. Вместо этого он тоже подул на свой чай.

— А мне есть из чего выбирать, — продолжила Кати. — И думаю, мне нужно еще немного времени, чтобы определить главную причину. В данный момент я немного ошеломлена. Как марионетка, у которой оборвали ниточки и она только сейчас поняла, что вообще висела на них. Потому что…

Голос Кати надломился, как нависающий утес на море, когда о него сильно бьются волны.

— Может, вместо этого лучше поговорим о книге? Продолжим нашу «беседу на полях»?

— С удовольствием.

Потом они говорили о романе, о заметках Северина и о заметках, которые сделала бы Кати, если бы писала на книжных страницах. Чем хороши разговоры о книгах — в них всегда одновременно рассказываешь и о себе самом. В большинстве случаев совершенно этого не осознавая.

Между ними завязался один из тех разговоров, где одно слово уступает место другому — в хорошем смысле, безо всяких усилий, — и не приходится задумываться о том, о чем лучше сказать или спросить, — ты просто говоришь. И после этого возникает ощущение, что с этим человеком у вас уже было бесчисленное множество подобных бесед.

 

Они разговаривали так долго, что у Кати, несмотря на пять чашек чая, закрылись глаза.

— А осенью бывает синдром весенней усталости?

— Иногда, — ответил Северин, — весенняя усталость затягивается до осени. Но это значит, что тебя очень сильно зацепило.

— В любом случае мне нужно ложиться спать. — Кати хлопнула по столу. — Тебе нравится Арктика?

— Ар… ты имеешь в виду Северный полюс?

— В том числе.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что именно там ты будешь сегодня спать.

— Это название какого-то приюта для бездомных?

— Нет, гораздо лучше. Пойдем.

Когда она отперла «жук» и распахнула водительскую дверь, у Северина расширились глаза.

— Тут недалеко, — сказала Кати.

— Тогда я лучше пойду пешком.

Кати заметила, что он слишком часто задышал и нервно взлохматил пальцами волосы.

— Но для этого все-таки слишком далеко, особенно в такое время суток.

Ее новый знакомый отступил от машины так поспешно, словно это дикое животное, которое может на него напасть.

— Тогда просто желаю тебе спокойной ночи. Я найду где переночевать.

Кати снова закрыла водительскую дверь.

— Знаешь, я отведу тебя туда пешком. Мне будет полезно немного пройтись. — Она улыбнулась. — К тому же так даже лучше.

— Почему?

— Ну, до Арктики нельзя добраться на машине. Это нужно сделать пешком!

***

Гру. Гру. Гру.

Северин повернулся на провисшем пружинном матрасе, но гортанные звуки не прекращались.

Гру. Гру. Гру.

Когда он открыл глаза, вместо журавлей, с громким клекотом летящих по небу, Северин увидел мальчика, который стоял рядом с его подушкой и смотрел на него сверху вниз как на нечто неопределенное, выброшенное волнами на берег.

— Эта комната — кладовая. Все, что обычно не нужно нам срочно, можно найти здесь. Например, ледогенератор, который достают только летом. Или экспозицию арктической флоры, которую выставляют зимой, когда в саду не на что смотреть из-за снега. Она включает в себя мхи, осоки и травы, поскольку они преобладают в болотистой местности, а также вересковые растения, которые чаще встречаются в засушливых регионах. Азот — жизненно важное питательное вещество и главный ограничивающий фактор для роста растений по причине холодного климата и замедленного разложения. — Он поднял указательный палец. — Экскременты морских птиц служат органическим удобрением, известным как гуано. В основном оно встречается на птичьих скалах и под ними, поэтому растительность там чрезвычайно продуктивна и эффектна. На нашей выставке даже есть несколько экспонатов высушенного гуано.

Мальчик посмотрел на Северина, словно ожидая ответа.

— Впечатляет, — пробормотал Северин.

— Да, я тоже так думаю, — кивнул мальчик в знак согласия. — Только в нижних областях Арктики, то есть в основном в России и Северной Америке, встречаются отдельные участки древостоя. В арктических болотах…

— Мне кажется или я чувствую запах кофе? — перебил его Северин и встал.

— В арктических болотах… — снова начал Лукас.

— Я иду за кофе. Даже если он не арктический, на что я и надеюсь.

— Финляндия — самый большой потребитель кофе в мире: двенадцать килограммов на душу населения в год, на втором месте Норвегия — девять целых девять десятых килограмма.

Северин протянул ему руку.

— Очень рад с тобой познакомиться. Я Северин. Ты сын Мартина?

— Меня зовут Лукас Лоснер, мне четырнадцать лет и два месяца, и я единственный сотрудник герра Вальдштайна. Когда-нибудь я стану директором музея. Если желаете экскурсию по музею, я с радостью проведу ее для вас.

— Приятно слышать!

 

Мартин сидел в имитации хижины китобоя, которая занимала почти всю площадь бывшей гостиной. Он пил кофе из большой кружки и читал газету. Когда Северин спустился по лестнице, хозяин музея на мгновение поднял взгляд.

— Кофеварка стоит в музейном магазине. Сгущенное молоко — в маленьком холодильнике, рядом с рыбными консервами.

Следом за Северином вошел Лукас.

— Мне заняться музейными животными?

— Груминг будет весьма кстати. А перед этим можешь дать им парочку лакомств.

— Сколько именно?

— Два-три.

Лукас наклонил голову набок.

— Три, — уточнил Мартин.

Лукас принялся за работу.

— Разве мальчику не нужно идти на занятия? — поинтересовался Северин, когда чуть позже подсел к Мартину с чашкой кофе.

— Школьная практика. Иначе он приходил бы сюда только по выходным. Чистое золото этот Лукас.

Северин кивнул и чокнулся чашкой о чашку Мартина.

— Еще раз спасибо, что позволили мне провести тут ночь.

— В Арктике гостеприимству придается очень большое значение! Это вопрос выживания. Можете оставаться здесь столько, сколько захотите. Друзья Кати — это и мои друзья тоже.

— Когда она вчера привела меня сюда, вы очень тепло общались друг с другом.

— Кати росла больше со мной, чем со своими родителями. У ее отца, моего брата, на уме было только кино. Мысленно он всегда находился в каком-нибудь фильме. Никогда не возвращался в настоящее. — Мартин опустил газету. — Вам еще что-нибудь понадобится в комнате? Еще одно одеяло? Или лампа для чтения? Просто дайте мне знать, я хочу, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— Я бы с удовольствием выразил признательность за ваше гостеприимство. Могу я чем-нибудь помочь?

Мартин огладил пальцами густую бороду.

— Вы когда-нибудь бывали за полярным кругом?

— Много лет назад, да, по маршруту почтовых судов до мыса Нордкап. Там, где заканчивается мир.

Кустистые брови Мартина приподнялись.

— Замечательно! Завтра у нас будет группа из добровольной пожарной бригады, уверен, они бы дорого заплатили, чтобы пообщаться с настоящим полярным путешественником.

— Я постараюсь! — Северин огляделся по сторонам. — И на это можно прожить?

— Если бы! — Мартин сложил газету. — Я занимаюсь страхованием. Особенно страхованием жизни. Почему вы улыбаетесь?

— Да ничего особенного.

— Ничего выглядит иначе.

— Не хочу показаться грубым.

— Всегда говорите начистоту! Мы в Арктике ценим прямолинейность.

Северин сделал глубокий вдох.

— Вы продаете не страхование жизни.

— Что вы имеете в виду?

— Страхование от пожара покрывает ущерб, причиненный пожаром. Страхование от удара молнии покрывает ущерб, вызванный ударом молнии, то же самое касается наводнения и кражи.

— Да, и что?

— Вы продаете не страхование жизни, а страхование от смерти. Но поскольку это неприятно звучит, его стали называть по-другому. Так создается впечатление, что можно застраховать самое ценное, что у нас есть, — нашу жизнь. Но ее застраховать невозможно. — Его голос стал хрупким, как тонкий фарфор. — Ущерб от смерти невосполним, никакие деньги его не покроют. Есть вещи, которые нельзя застраховать.

Когда Мартин ответил, его голос тоже прозвучал очень тонко. Вряд ли его можно было соотнести с человеком, который всегда выглядел так, будто никакая буря не свалит его с ног.

— Да, есть такие вещи. Увы. — Он откинулся назад. — Мне на ум приходит еще кое-что, от чего нельзя застраховаться. Но это уведет нас на философскую почву. А для этого сейчас еще слишком раннее утро.

— Но ведь на самом деле мы, люди, всегда блуждаем по философской почве, не так ли? Просто обычно не осознаем этого.

Мартин медленно кивнул. Он знал, что в действительности означали для людей эти полисы: успокоительные средства против страха потерять то, что им важно. Дом. Здоровье. Солидные счета.

— Любовь тоже нельзя застраховать. Только представьте, если бы все было иначе и существовала страховка от разлуки. Брак развалился, но ты, по крайней мере, получишь сто тысяч евро. — Мартин покачал головой. — Но и это никому бы не помогло. Любовь просчитать труднее, чем удар молнии, — да, в принципе, вообще невозможно. К ней никак не подготовишься, не подготовишься по-настоящему, как и к тому, что она закончится. Любовь непредсказуема. Нужно осознавать это, когда погружаешься в нее. Впрочем, в этом и заключается часть ее очарования, а возможно, даже ее суть.

Северин непроизвольно улыбнулся.

— Никогда не думал, что услышу нечто подобное от страхового агента.

— А я никогда не думал, что заведу подобный разговор с бездомным. — Мартин встал. — Работа зовет. Вы тут нормально справитесь?

— У вас есть какой-нибудь музыкальный проигрыватель? Бумбокс или кассетный магнитофон? Если что-то подобное еще существует.

— Рядом с белым медведем висит портативный CD-плеер со звуком раскалывающихся ледников.

— Не возражаете, если я его позаимствую?

— Конечно. Но лучше проверьте, работают ли еще батарейки.

Северин подошел к чучелу гиганта.

— А в городке есть музыкальный магазин? С отделом классической музыки?

— Нет, но местная библиотека выдает диски напрокат. Она находится в здании мэрии. — Мартин посмотрел на свои полярные часы. — Сейчас уже должна быть открыта. Там еще есть неплохой арктический уголок, который я обустроил.

— Тогда я пошел.

Уже стоя в дверях, Северин снова обернулся. Он открыл рот, но заколебался, как часто бывает в случае с вопросами, ответы на которые могут нам не понравиться.

— Кстати, а Кати играет на каком-нибудь инструменте?

— Раньше играла на блокфлейте, но в какой-то момент просто перестала ходить на уроки.

— Но она слушает музыку?

— Конечно, как и все.

— А какую?

— Всякую британскую ерунду: группы вроде The Verve, Blur или Oasis. Время от времени она включает мне что-нибудь, но это не мое. Я больше люблю шанти5.

Северин не знал ни одной из любимых групп Кати. И это его беспокоило.

***

Мартин стоял в приполярной тундре, высаживая новый карликовый кустарниковый вереск, когда днем Кати открыла низкую калитку в музейный сад. Дядя тут же вскинул измазанные землей руки в знак защиты.

— Можешь опускать! — крикнула ему Кати. — У меня нет для тебя письма.

Она выглядела усталой. Ночь получилась короткой, отчасти потому, что она еще немного почитала книгу Северина, после того как доставила его в Арктику.

Мартин вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Значит, мне снова повезло. Кто сегодня неудачник? Или счастливчик?

— Счастливица. Фрау Лист из супермаркета, у меня выпал дубль. — Кати огляделась. — Северин еще здесь?

— Переживаешь, что он уже ушел? — Мартин наклонился к горшку с черной водяникой.

— Я понятия не имею, как долго такие люди, как он, задерживаются на одном месте.

— Имеешь в виду бомжей, бездомных, бродяг? — Северин вышел из музея. Он только что принял душ и надел одежду Мартина, которая была ему сильно велика: красно-белый норвежский свитер, тяжелые зеленые вельветовые брюки и рабочие ботинки. — Мне больше всего нравится вариант «скиталец». Есть в нем что-то поэтическое, хотя, как правило, ничего поэтического в этом состоянии нет.

— Ты все это время ждал подходящего момента для эффектного появления? — спросила Кати.

Северин не мог не усмехнуться.

— Нет, я не настолько театрален. Кстати, хотел спросить, у тебя не найдется времени провести мне небольшую экскурсию?

— Мне нужно доставить письмо, и вообще-то я здесь только для того, чтобы спросить Мартина, не нужно ли ему что-то в супермаркете.

— Мешок цветочного грунта.

Кати рассмеялась.

— А чего-нибудь полегче не мог придумать?

— Я могу пойти с тобой и донести его, — предложил Северин.

— А еще у меня есть одна небольшая просьба. — Мартин вытер руки о джинсы. — Четвероногая просьба.

— О нет! — Кати скорчила рожицу.

— Харальду нужно снова выйти на прогулку, ему так скучно. Он сегодня перекопал все Лофотенские острова.

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу сейчас тебе отказать.

— Можешь, но тогда ты будешь невероятно бессердечной племянницей.

 

Итак, на Харальда надели поводок, и они втроем отправились в супермаркет. То, что лосю нужно было идти на прогулку, еще не означало, что он хотел на нее идти, о чем громко заявлял, особенно когда мимо них проходили другие гуляющие, которых животное звало на помощь. Те, к кому обращались таким образом, часто интересовались у Кати или Северина здоровьем Харальда, потому что протяжный вой лося всегда напоминал проблемы с пищеварением. Реветь Харальд, конечно, тоже умел. И когда это делал, звуками напоминал трубача, чистящего свой инструмент.

По дороге Кати объясняла двум спутникам идею своих писем.

Харальд то и дело вопросительно посматривал на нее, если только не останавливался у очередного пучка травы, чтобы вырвать его с корнем. Северин же хотел узнать все о проекте Кати и считал его просто потрясающим.

 

Малоэтажное здание супермаркета находилось на краю городка и было окружено большой автостоянкой.

— Там можно привязывать собак. — Северин указал на знак рядом с тележками для покупок. — При большом желании или в плохих очках животное на рисунке вполне можно принять за лося.

Кати привязала Харальда и ласково погладила его по голове.

— Да его тут знают как облупленного… лося.

Харальд издал одобрительный звук и выжидательно принюхался, повернув голову в сторону входа в магазин.

— Думаю, он не прочь пойти с нами.

— Думаю, ему не терпится снова получить свои лосиные лакомства: грибы. Ты не поверишь, какой он прожорливый. На днях съел целый кочан салата из тележки одного парня… вместе с фольгой!

Кати улыбнулась, но затем выражение ее лица изменилось. Она стала очень серьезной и сильно потерла глаза.

— Все в порядке? — спросил Северин, нажимая на дозатор дезинфицирующего средства рядом с тележками для покупок. Он всегда пользовался любой возможностью очистить руки.

— Мне просто нужна минутка. — Кати достала конверт из кармана куртки и разгладила его.

— Тяжелое письмо?

Она взвесила его в руке.

— Нет, очень легкое. Во всех смыслах. Но на этот раз, когда я буду его зачитывать, у меня будет публика, а я к такому не привыкла.

— Тогда почему бы тебе просто не прочитать письмо…

— Нет, в данном случае это должно произойти на работе. Идем, зажмуриться, и вперед!

Они прошли через открывшуюся раздвижную дверь.

Фрау Лист, как обычно, сидела за третьей кассой. Огораживающие ее прозрачные пластины она украсила забавными наклейками из шоколадных батончиков и фигурками из яиц с сюрпризами.

В зале было много народу, но стоило Кати остановиться перед кассой фрау Лист, как в супермаркете воцарилась тишина.

Кассирша уставилась на Кати и конверт в ее руках.

— Для меня?

Кати кивнула, вытащила письмо и развернула вощеную бумагу. На ней виднелась карандашная штриховка, потому что в детстве через этот лист она срисовала большое сердце из аптекарского журнала. Кати специально выбрала его для фрау Лист.

Кто-то прошептал:

— Оно написано от руки!

Кати прочистила горло.

Дорогая фрау Лист,

я знаю вас уже много лет, но на самом деле совсем вас не знаю. Все, что мне о вас известно, — это что вы одариваете меня мимолетной улыбкой, даже когда магазин переполнен и вы едва успеваете перевести дух. И что вы самый быстрый кассир, поэтому я всегда стараюсь занять очередь к вам, даже если она длиннее, чем у трех других продавцов. Я не успеваю складывать покупки, настолько быстро вы пробиваете их через свой сканер. Скорость, достойная мирового рекорда!

Прошло уже больше полугода с тех пор, как я как-то пришла сюда за покупками, а нервы у меня были на пределе. Незадолго до этого мама сообщила мне, что ей осталось жить совсем недолго. И что же я сделала? Я отправилась за покупками, чтобы приготовить ее любимое блюдо. Говяжьи рулетики с картофельным пюре, горохом и морковью. Я никогда их раньше не готовила, поэтому стояла в супермаркете в полном отчаянии и рыдала. А потом вы спокойно объяснили мне, что понадобится для этого блюда. Когда я собиралась все оплатить, то поняла, что забыла кошелек. И было уже слишком поздно, чтобы успеть сбегать за ним до закрытия. Поэтому вы просто положили передо мной деньги и поверили, что я принесу их на следующий день. Хотя до того момента мы обменялись не более чем тремя словами!

 

Это была последняя еда, которую я приготовила для мамы.

Кати ненадолго замолчала. Внутри собрался весь гнев на мать, но под ним скрывалась и любовь. Любовь, которая ничего не понимала.

Рулетики из говядины у меня получились ужасно, как и пюре, потому что во время готовки я была сама не своя. Но мама все равно очень обрадовалась. И даже улыбалась, хотя на самом деле ей совсем не хотелось улыбаться. Этой улыбкой я обязана исключительно вам, вот почему и написала это письмо.

Спасибо вам, фрау Лист. От всего сердца!

Всего хорошего.

Кати подняла взгляд от бумаги, смявшейся по бокам от того, как сильно она в нее вцепилась, и перевела его на фрау Лист, которая тоже замялась из-за содержания письма, но в хорошем смысле, как бумага никогда не сможет. Она вышла из-за кассы и, всхлипнув, заключила Кати в объятия. Ее коллеги и покупатели зааплодировали. Некоторые подходили к трем другим кассирам, вытиравшим слезы с глаз, и тоже говорили им что-то приятное. В этом и заключалась чудесная особенность доброты: она умножается.

— Я никогда не получала настоящих писем, — призналась фрау Лист. Наиболее похожими на письма можно было назвать записки на стикерах от ее мужа, на которых он иногда рисовал то, что задумывалось как поцелуйчик, но выглядело как гонки двух улиток. Или трехстрочные рождественские открытки от ее родителей. Но ни у кого в ее семье не сохранился настоящий почерк, все просто складывали печатные буквы друг за другом. — Оно займет почетное место у меня на кухне!

Другие, возможно, выбрали бы почетное место на камине, но у фрау Лист не было камина. Все дорогие ей воспоминания висели на магнитах на холодильнике, где каждый день попадались ей на глаза.

Пожилая покупательница в шубе из искусственного меха взяла Кати за руку.

— Вы так напоминаете мне вашу маму! Она излучала такую же энергию и была страшно умна. Мы все думали, что однажды она станет канцлером. — Женщина подмигнула Кати. — А у вас еще может получиться!

Кати улыбнулась, потому что это самый простой способ избежать необходимости что-то отвечать.

 

Только когда Кати и Северин снова оказались на улице и накормили Харальда его любимыми грибами прямо из пакета, они снова заговорили друг с другом.

— Это был очень добрый поступок, — заметил Северин.

Кати отмахнулась.

— С добротой это никак не связано, а поступок просто справедливый.

— Может ведь быть и то, и другое. А тот случай — это судьба. То, что ты встретилась с фрау Лист.

— Судьбы не бывает, — ответила Кати. — Обыкновенная удача.

Северин долго на нее смотрел.

— Пожалуйста, позволь мне доказать, что ты ошибаешься. — Он погладил бок Харальда, который уже доел все грибы и теперь грыз картонную коробку. — Твой четвероногий друг, разумеется, может пойти с нами.

***

Кати не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь так долго гуляла с Харальдом. Он, казалось, пришел в настоящий восторг от того, насколько разная на вкус трава в разных палисадниках. Как лося, его не волновал странный дождь, зато Кати не могла оторвать от него глаз. Слева от нее дорога оставалась сухой, и солнце заливало асфальт ослепительным светом, а справа висели тучи и заливали все дождем. Граница проходила прямо перед ней, струи били вертикально вниз, как жемчужный занавес. Раньше во время ливней она никогда не задумывалась, как выглядит точка, где на землю перестают падать капли. А теперь знала: волшебно.

— Это путь к реке, — сказала Кати. — Мы туда и направляемся?

— Да и как бы нет.

Она расплылась в улыбке.

— Что может быть более загадочным?

Северин оттащил ворчащего Харальда от живой изгороди из роз.

— Ты сама должна это увидеть. И услышать.

— И часто ты занимаешься подобными вещами? Чем бы ни были эти вещи.

— Нет, это первый раз. И не думаю, что такое когда-нибудь повторится. Потому что причина, по которой я это делаю, раньше никогда не случалась.

Кати не сдержала смех.

— Становится все более и более непонятно! Лучше не буду больше задавать вопросы. А ты за это не будешь больше позволять Харальду обращаться с палисадниками как с лакомствами.

Оставшуюся часть пути Кати отпустила мысли, которые быстро вернулись к ее дому, к столу с бумагой для бутербродов. От таких писем, как получила фрау Лист, ей становилось так хорошо на душе. В жизни мы слишком редко говорим «спасибо», а еще реже делаем это в форме письма.

Как только Кати придет домой, имя фрау Лист будет с особой добротой отмечено печатью. И Кати расскажет об этом событии отцу, потому что ему всегда нравилось расплачиваться у фрау Лист, которая каждый раз, не дожидаясь просьбы, открывала для него отсек с сигаретами.

— Мы пришли, — неожиданно объявил Северин и привязал Харальда к дубу на берегу, чтобы тот мог напиться прохладной воды.

Кати огляделась.

— Я столько лет не ходила к реке, а сейчас очутилась здесь во второй раз за неделю. Правда, в прошлый раз стояла на другом берегу.

— Здесь стоял я.

Кати в недоумении повернулась к Северину, когда тот продолжил:

— Боюсь, я напугал тебя, когда помахал рукой. Я не хотел.

— Ты…

Он кивнул.

— А когда выяснилось, что ты — тот самый парикмахер на Мюнстерплац, от изумления я не мог выговорить ни слова.

Кати сдвинула брови над переносицей.

— А почему ты, собственно, позвал меня?

— Чтобы я мог объяснить, тебе нужно встать вот сюда. — Он осторожно потянул Кати за плечи к месту, откуда ей открывался вид на изгиб реки. — Потому что именно с этого места я тебя и увидел. — Северин положил рюкзак и достал из него CD-плеер Мартина, на котором красовалось множество наклеек с белыми медведями. — Теперь тебе осталось только надеть наушники.

Кати указала на диск в прозрачном окошке плеера.

— Что там?

— Шестая симфония Бетховена, «Пасторальная».

— Я не очень люблю классическую музыку.

— Просто послушай, тогда поймешь.

— Ты странный. В смысле, еще более странный, чем я думала.

Северин надел наушники ей на голову.

— Удобно сидят?

— Думаю, да.

— Тогда закрой глаза. Я дотронусь до твоей руки, когда можно будет снова их открыть.

— Северин, правда, это совсем не мое.

— Это не займет много времени.

Вздохнув, Кати закрыла глаза, а Северин между тем нажал на кнопку.

Зазвучали струнные, мягко и медленно, ноты весело перетекали по гальке, звуки оркестра превратились в пение птиц на берегу: соловьев, перепелок и кукушек.

Казалось, золотые солнечные лучи отражаются в реке, блестящая серебряная рыбка устремляется к морю под поверхностью воды.

Тишина.

Северин нежно коснулся ее руки чуть выше локтя. Кати открыла глаза.

Посмотрела на Северина, который улыбался ей, но не произносил ни слова. У него в голове продолжала играть музыка.

— Я не понимаю, что это значит, — нарушила молчание Кати.

— Это вторая часть, «Сцена у ручья».

— А, ладно.

— Ты видела его? Журчащий ручей?

— Я же стояла с закрытыми глазами.

— На черном экране за закрытыми веками?

— Эмм, нет. — Она протянула ему CD-плеер и наушники. — Почему у тебя сейчас такой разочарованный вид?

Северин провел рукой по волосам.

— Знаешь, когда я слушаю классическую музыку — я имею в виду осознанно, в филармонии, например, — то закрываю глаза, и каждая нота словно превращается в мазок кисти. Так постепенно возникает целая картина. Шестая симфония Бетховена — моя любимая симфония, моя любимая картина. Это единственное музыкальное произведение, которое вызывает у меня ощущение, что оно написано специально для меня.

— У меня так с Bitter Sweet Symphony группы The Verve.

Северин толком не слушал ее, а раскинул руки в стороны, будто заключал в рамку изгиб реки, как произведение искусства в музее.

— Вот что я вижу, слушая «Пасторальную симфонию». Каждый раз.

— Ты всегда видишь изгиб реки?

Он решительно покачал головой.

— Нет, я вижу конкретно этот изгиб реки, это место. Эти старые деревья, эти разросшиеся кусты, эту деревянную скамейку, эту заброшенную ферму позади — все именно так. И это при том, что я никогда здесь раньше не бывал.

— Ты меня разыгрываешь, да? — Однако по его лицу Кати видела, что это не так.

— Я не поверил собственным глазам, когда вдруг оказался здесь.

— А я испортила тебе картину. Вот почему ты закричал. Извини, но я же не могла этого знать.

И вновь он мотнул головой, на этот раз еще резче. Затем Северин повернулся к Кати, заглянул ей в глаза и внезапно полностью успокоился.

— «Пасторальная симфония» — единственное музыкальное произведение, от образа которого у меня складывалось впечатление, что для его совершенства не хватает чего-то важного. Не просто какого-то элемента, а центрального.

— Ты нашел его?

— Да. — Голос Северина стал очень ласковым.

— И что же это? — Мягко журчащая вода, деревья и кусты — все вокруг неожиданно показалось Кати нереальным.

— Ты! — просиял Северин. — С тобой картина вдруг стала идеальной.

У Кати раскрылся рот.

— Я? Но… что это значит?

— Судьба нарисовала в мире стрелку, указывающую на тебя. Большую стрелку, мигающую всеми цветами. Я только не знаю почему. — Кати уже собиралась что-то ответить, но Северин ее опередил: — Знаю, ты не веришь в судьбу. Но как могло случиться, что через день я столкнулся с тобой в городе? Как могло случиться, что я снова впервые настроил пианино в твоем родном городке? Или что в том доме кто-то знал дорогу к тебе? — Северин подошел к сверкающему руслу реки. — Может быть, ты тот человек, который укажет мне путь в будущее, а может, это я должен помочь тебе найти дорогу. Я не знаю, ведь я никогда не испытывал ничего подобного. — Его голос зазвучал тонко, как лист бумаги. — Надеюсь, теперь ты не считаешь меня совсем уж сумасшедшим.

— Мы только что ходили в супермаркет с самым прожорливым в мире лосем, так что, по-моему, понятие «сумасшедший» осталось далеко позади. — Кати опустилась на колени и погрузила руки в сверкающую воду. От холода ей сразу стало лучше. — Но да, это звучит как сумасшествие. Полное сумасшествие. — Она вытащила руки и встряхнула их, чтобы высушить. — Если я действительно твоя судьба, то мне очень жаль. Потому что судьба иногда бывает бременем.

— Но ведь не обязательно! Она может быть и полной противоположностью.

Кати прикусила верхнюю губу.

— Думаю, теперь тебе стоит пойти со мной. — Она отвязала Харальда, который совсем не желал, чтобы его отвязывали, и не двигался с места. — Пошли, для тебя будет попкорн. Вкусный. Ну, наверное.

Харальд лениво зашевелился и издал один из своих звонких ревов. Благодаря длинным ногам казалось, что старый лось вышагивает на высоких каблуках. Кати протянула Северину раскрытую ладонь.

— Дай мне плеер. По дороге еще раз послушаю реку Бетховена.

***

На потрескавшемся асфальте перед кинотеатром выросли сорняки, преимущественно мать-и-мачеха и одуванчики. Над входной дверью, запертой на тяжелую цепь, висела большая покосившаяся вывеска с желтой подсветкой: «Кинотеатр Вальдштайн». В больших стеклянных рамах виднелись пожелтевшие киноафиши. Пауки уже оплели их паутиной, словно террариумы. Тем не менее вид выкрашенного в небесно-голубой цвет двухэтажного здания вызывал желание зайти. Даже в таком запущенном состоянии сохранились остатки магии, которую когда-то излучало это ностальгическое место, полное движущихся изображений.

— Просто следуй за Харальдом, — сказала Кати. — Он хорошо знает дорогу.

Животное остановилось перед боковым входом, огражденным еще одной цепью, и подтолкнуло его мордой, словно пыталось постучаться. Кати отперла навесной замок и скрипучую дверь. Внутри она щелкнула выключателем, и над ними зажглось неоновое освещение.

— Подростком мой отец бесплатно проводил сюда мою мать. Наверняка это был отличный способ произвести впечатление на девушку.

Она открыла неприметную дверь, по другую сторону которой находилось помещение, вовсе не выглядевшее неприметным, золото и красный бархат на стенах делали его скорее похожим на сказочный замок. Четыре большие хрустальные люстры ожили, освещая высокие столы, барные стулья и огромный прилавок с кассовым аппаратом. Все покрывал прозрачный пластиковый брезент. На них и на паркетном полу в елочку, словно свежевыпавший снег, скопилась пыль.

Кати расчехлила прилавок, взяла с полки стеллажа крупное бумажное ведро и высыпала в него пакет соленого попкорна для Харальда. Старый лось тем временем вертелся на месте в предвкушении.

— Он может храниться годами, — объяснила Кати, ставя угощение перед их четвероногим спутником.

— Поразительно, что здесь до сих пор есть электричество, — пробормотал Северин, оставляя на полу следы шагов.

— Из-за охранной системы. После того как нас взломали, мама распорядилась ее установить. Чтобы тут все не разнесли вандалы, пока не найдется покупатель.

— Значит, теперь это твой кинотеатр?

— Хотя у меня и нет такого ощущения. Это кинотеатр моего отца. И всегда им будет. — Кати оглянулась на Северина, устремившись к единственному кинозалу. — Это здание было для него всем. Его жизнью. Его судьбой. Он твердо в это верил. — Она толкнула распашную двустворчатую дверь. — Добро пожаловать туда, где мои родители впервые поцеловались, пока Ретт Батлер и Скарлетт О’Хара тоже страстно целовались на большом экране. — Кати указала на два места в последнем ряду. — Это случилось прямо там. Информация, о которой я на самом деле не просила!

Зал оказался еще более роскошным, чем фойе: сиденья с толстой обивкой, перед каждым из них — маленькая полированная деревянная полочка, куда ставили напитки и закуски, которые раньше разносил персонал. Стены были обиты жатым бархатом с бесчисленными лампочками, напоминающими звезды, а пол покрыт толстым ковром, поглощающим каждый звук шагов.

— Думаю, это замечательная судьба — быть владельцем такого прекрасного кинотеатра. — Северин сел в одно из кресел. — И встретить здесь же будущую жену.

— Да, казалось бы… — Кати проводила кончиками пальцев по обивке спинок сидений, приближаясь к экрану. — Папа был здесь универсальным работником: киномехаником, техником, уборщиком, билетером, продавцом мороженого с лотком. Лишь иногда на больших премьерах ему помогал Мартин. Было даже два-три случая, когда сюда приезжали настоящие звезды, и папа тогда очень гордился… а я гордилась им. — Кати потерла лоб, как будто у нее поднялась температура. — Мне так тут нравилось.

Харальд съел попкорн и теперь, все еще голодный, ходил по залу, опустив морду в поисках упавшего на пол лакомства. Ноздри лося раздувались от предвкушения.

Кати застыла.

— Однажды в городе построили большой современный кинотеатр с двенадцатью залами. С новейшими световыми и звуковыми технологиями и двумя ресторанами с трендовой едой.

— Звучит не очень.

— Потом выросли цены на электричество и газ. Отцу следовало бы остановиться, но он не мог, ведь кинотеатр был его судьбой. Построенный его отцом и унаследованный им. Это было его место в мире. Однако в тот момент слово «судьба» перестало вписываться в происходящее, она превратилась в проклятие. Папа, который всегда любил выпить, начал пить еще больше, чтобы смыть переживания. В какой-то момент он уже не мог это скрывать, и зрителей стало еще меньше.

— Наверняка вам с мамой от этого тоже приходилось несладко.

— Мы очень хорошо научились обманывать самих себя.

Кати давно не появлялась в этом зале. Казалось, что в каждом кресле сидят ее родители. Только что влюбившимися подростками, на свадьбе во фраке и в платье с рюшами, после рождения Кати с ребенком на руках… и в более зрелые годы, когда блеск в их глазах все чаще уступал место унынию. Все они смотрели на Кати.

— Хотел бы я встретиться с твоим отцом в старые добрые времена и посмотреть здесь кино.

Кати указала на экран.

— А не хочешь посмотреть последний фильм, который здесь показывали?

— Проектор до сих пор работает?

— Вообще-то должен. Эта штука практически неубиваемая.

Она вернулась в фойе и через потайную дверь поднялась в кинопроекционную комнату, где в воздухе все еще висел запах тяжелого парфюма ее отца… и дешевой выпивки. Кати не смогла бы словами описать, как запускается проектор, но ее руки ничего не забыли. Жужжание при вращении катушки с фильмом, мерцание света на большом экране, который она видела сквозь маленькое окошко, всего этого ей ужасно не хватало.

Когда она вернулась в кинозал и села рядом с Северином, начались титры фильма «Эта замечательная жизнь». Мягкие сиденья были такими же удобными, как она запомнила. Создавалось ощущение, что они обнимают тебя, что ты в безопасности, независимо от происходящего на экране.

— В какой-то момент я поняла, что дальше так продолжаться не может, — вновь заговорила Кати. — Отец назначил последний киносеанс на второй рождественский выходной. Развесил по всему городу большие афиши о том, что это будет прощальный показ. Зима тогда выдалась очень морозной, просто ледяной, так что, когда Мартин стоял у кинотеатра с Харальдом, который в то время был намного моложе, это выглядело великолепно.

Словно сообразив, что его обсуждают, лось на мгновение поднял голову, но затем продолжил поиски забытого попкорна между рядами.

— Грандиозный финал! — произнесла Кати. — Чудесная возможность для всех попрощаться с кинотеатром, где они провели столько замечательных часов. Папа надел черные костюмные брюки, свежевыглаженную белую рубашку с запонками, золотые подтяжки и красный галстук-бабочку, как на больших премьерах. — Кати увидела отца перед собой и улыбнулась ему. — Хороший выбор фильма, правда? — спросила она у Северина.

— Мне всегда нравилась «Эта замечательная жизнь». Как и все фильмы с Джеймсом Стюартом.

— Моему папе тоже. — Кати опустила голову. — Но тогда… никто не пришел.

— Никто?

— Может быть, десяток человек. И все. Это разбило отцу сердце. Поэтому он сделал то, что делал всегда, когда что-то причиняло ему боль: напился. Вышел на улицу с тремя бутылками водки и сел на землю, прислонившись спиной к стене своего кинотеатра. А потом пил и пил, пока не уснул. Он не надел ни куртку, ни шарф, ни перчатки. — Кати замолчала, опустив взгляд на руки, которые она заламывала, словно разминала неподатливое тесто. Сделав глубокий вдох, заговорила вновь: — Первая катушка закончилась, и появился ослепительно-белый экран. Сначала мы ничего не заподозрили, потому что такое часто случалось с отцом в последние месяцы. Мы просто сидели и ждали. Но даже спустя несколько минут ничего не произошло. Тогда мама отправила меня в кинопроекционную. Ей стало ужасно неловко перед другими зрителями, несмотря на то что их было очень мало. В те времена она всегда стеснялась папу, поэтому они жили двумя разными жизнями. Он — в кино, она — дома. Когда он приходил домой, она уже спала. Когда он вставал, она уже уходила на работу. Их брак был уже не любовным романом, а союзом судьбы. — Кати оглянулась через плечо на маленькое окошко, за которым располагался проектор. — Я быстро поставила следующую катушку и отправилась на поиски отца. В фойе, в туалетах, в кладовке, в кабинете — ни следа.

В мгновение ока Кати увидела перед собой кабинет. Маленькая комнатка без окон, заваленная всякой всячиной. Рекламные флаеры фильмов, ручки, подставки под пивные кружки, старые винтики и гвозди, обрывки обоев и ковролина. Здесь же отец собирал для нее оберточную бумагу из-под бутербродов. В большом деревянном ящике, в котором раньше хранилось вино, созревавшее на южном море. На нем крупными буквами значилось имя Кати. Ящик был похож на сокровищницу, которую ей в какой-то момент разрешили открыть.

— Я вышла и проверила снаружи кинотеатра, но и там его не обнаружила. А когда уже собиралась вернуться обратно, заметила следы на снегу, которые вели за угол кинотеатра…

— Ты не обязана рассказывать дальше.

— Он свернулся калачиком на полу, сжимая обеими руками пустую бутылку, как любимого ребенка. Когда я дотронулась до его головы, он оказался уже совсем холодным. — Она медленно погладила бархат сиденья около себя, расправила все тонкие ворсинки в одном направлении так, чтобы они заблестели. — Но была ли это его судьба? Нет. Это была череда неверных решений. Судьба — это то, что нельзя изменить. Наши гены — вот что такое судьба, а еще страна и место, где мы родились, наша семья. Мы рождаемся со всем этим. Кроме этого, есть только одна неизбежная судьба, и это смерть. — Кати подняла глаза на экран. — Я так и не досмотрела его до конца. Когда его показывают по телевизору, я смотрю только до момента, на котором заканчивается первая катушка. Потому что до него папа был еще жив.

В эти драгоценные минуты она почувствовала себя ближе к отцу, чем когда-либо прежде.

Северин взял ее ладонь и нежно сжал.

— Ты должна написать отцу письмо.

Кати потерла глаза.

— Так же, как и маме, во всяком случае, так считает Мартин. Но разве есть какой-то толк в письмах, которые никогда не дойдут до адресата?

— Некоторые письма не обязательно отправлять, но все равно нужно написать.

На это она ничего не ответила.

— Через минуту докрутится первая катушка.

— Мне хотелось бы узнать, чем закончится кино.

— Ты ведь недавно сказал, что, по-твоему, это отличный фильм. Так не говорят, если не видели финал.

— Я тогда… неправильно выразился.

Кати встала.

— Лгун из тебя ужасный.

— Может быть, сегодня подходящий день, чтобы досмотреть этот фильм, — мягко предложил Северин. — Я буду рядом.

— Нет. Харальду срочно нужно домой. Иначе он получит взбучку от Беттины. — Она подошла к лосю.

— Из тебя тоже вышла ужасная лгунья, — отметил Северин.

Кати повернулась к нему с серьезным выражением лица, в глазах читались печаль и вся боль, которую она долгие годы носила в себе и отказывалась выпускать.

— Я не желаю ничего слышать о судьбе. И уж точно не желаю быть чьей-то судьбой.

Глава 4

ДВОРЕЦ ВЗЯТ ШТУРМОМ

Некоторые люди не замечают слона в комнате, даже если сами его туда приводят.

Северин входил в их число.

Все еще полностью одетый, он лежал на матрасе и нерешительно признавался себе, что Кати, которая так сильно от него отличалась, завораживала его и что он чувствовал связь с ней, даже более того — влечение к ней.

Однако для Северина было немыслимо, что кто-нибудь мог заинтересоваться им, не говоря уже о том, чтобы полюбить его. Это объяснялось тем, что он только-только начал жить заново. И в то же время стыдился этого из-за несчастья, которое случилось по его вине и произросло на почве его чрезмерной любви к музыке.

Поскольку думать и чувствовать сразу так много было утомительно, в конце концов он уснул.

 

Северин порадовался, что первым делом, проснувшись, не увидел перед собой лицо Лукаса. Через наклонный световой люк в комнату проникали теплые солнечные лучи, а в саду слышалось пение птиц. Еще один знак судьбы? Ведь первая часть «Пасторальной симфонии» Бетховена называется «Пробуждение радостных чувств от прибытия в деревню».

Когда Северин вышел на улицу, умывшись и позавтракав, он с удивлением обнаружил на входной двери табличку, гласившую, что музей сегодня внепланово закрыт. Мартина Северин нашел с внешней стороны дома, где он возился с чем-то вместе с Лукасом.

— Всем доброе утро!

— А, наш путешественник к Нордкапу проснулся!

— Почему музей сегодня не работает?

— Так надо. Иногда у меня случается «пресыщение» людьми, и тогда мне требуются тишина и покой. Но это скоро пройдет.

— Благодаря этому у нас наконец-то появилось время начать установку новой экспозиции, которая привлечет больше посетителей, — тоном лектора сообщил ему Лукас. — Даже из других районов.

— Мы установим здесь «зомби-пожар», — пояснил Мартин. — Громкое название наверняка попадет в прессу. Оно обозначает пожары, которые зимой горят под ледяным арктическим покровом, а летом снова вырываются на поверхность.

Северин благодарно кивнул.

— Если у тебя найдется немного времени после, я хотел бы кое о чем спросить.

Вчера вечером они вместе принимали средство, облегчающее засыпание, — финскую водку с укропом, — и перешли на «ты».

Мартин передал крестовую отвертку Лукасу.

— Мальчик все равно справится с этим лучше меня. — Заходя в дом, он указал на Харальда. — Лось сегодня ни на метр не вышел из стойла, хотя я пересадил Шпицберген. Видимо, у бедняги болят мышцы.

Вернувшись в музей, Мартин поставил кофейник.

— Итак, чем я могу тебе помочь?

— Длинную или короткую версию?

— Оптимальную.

— Это длинная.

— Вообще-то, всегда так. Давай лучше сядем в хижине китобоя, там будет комфортней всего.

Северин рассказал Мартину все, начиная со своего появления в излучине реки и заканчивая прошлым вечером.

— И теперь ты хочешь?.. — спросил Мартин.

— Узнать больше о Кати. Чтобы понять, почему судьба послала ее мне.

— Из твоих уст это звучит почти религиозно, а с религией у меня не сложилось. Но я все равно тебе помогу. — Мартин долил кофе Северину, а затем и себе.

— Ты удивляешь меня не меньше, чем Кати.

— Потому что готовлю чертовски вкусный кофе? — Мартин сделал глоток из чашки, над которой поднимался пар.

— Потому что помогаешь мне вот так. Проходимцу, о прошлом которого ничего не знаешь.

— Ну, во-первых, ты предпочитаешь вариант «скиталец». А во-вторых, ты не проходимец. Бывший муж Кати — вот кто проходимец. В Арктике мы судим о людях не по тому, что они делали раньше, а по тому, что делают сейчас.

Северин улыбнулся — из-за теплых слов Мартина и из-за того, что тот в очередной раз умудрился упомянуть Арктику.

— И, в-третьих, у меня есть отличная идея, как тебе узнать больше о Кати. Ее отец снимал ролики на восьмимиллиметровую кинопленку, чтобы запечатлеть ее детство. Сейчас все они оцифрованы. Можешь посмотреть их в соседней комнате на большом мониторе, который висит над погребальной ладьей викингов. Думаю, там можно увидеть все, что характеризует Кати. Говорят, что люди меняются, но, если тебя интересует мое мнение, душа всегда остается прежней. Просто вокруг нее образуется все больше и больше мозолей.

— Аппетитные сравнения — не твой конек, верно?

Мартин пожал плечами, встал и прошел в соседнюю комнату, а следом за ним и Северин.

— Я сделал небольшую склейку записей. — Хозяин музея достал из шкафа DVD и вставил его в проигрыватель.

На экране вспыхнули слова «Кати — молодая императрица»6, после чего — сначала в виде маленького сердечка, которое становилось все крупнее, — появилось первое видео. Кати, одетая в капитанскую фуражку, сидела на качелях в форме небольшой лодки. К ней по траве полз мужчина, вероятно, ее отец, так держа плюшевого дельфина, что создавалось впечатление, будто он плывет к Кати. Наконец морское млекопитающее напало на нее, Кати громко закричала, а потом рассмеялась и уже не могла остановиться. На экране появилось слово «Челюсти». Следующая сцена показала Кати в темной комнате, подозрительно похожей на подвал из-за белой стиральной машины. Они с отцом сражались на мечах — мечами служили две втулки из-под бумажных полотенец, покрытые неоновой краской из баллончиков. Звездные войны. Кати в плаще и шляпе рядом с игрушечным самолетом, который выглядел как настоящий, потому что его держали очень близко к камере. Касабланка. Вот она удирает от полчища надувных динозавров на лосе. (Неужели это молодой Харальд? «Нет, — ответил Мартин. — Лоси живут примерно двадцать лет, а это предшественник Харальда — Эрик Рыжий».) Парк Юрского периода. Кати в «Опеле-Манта», как будто участвует в диких гонках. Рискованные гонки.

Кати хихикала, хохотала, улюлюкала, фыркала, хрюкала. Настоящее солнышко. Это отражалось и на лице ее отца… но не на лице матери, которая время от времени мелькала в кадре — всегда безупречно одетая, никогда не улыбающаяся.

Теперь Кати предстала с красным зонтиком, танцуя посреди лужи и напевая. Поющие под дождем.

Она идеально попала в ритм, ее переполняла безудержная радость. Девочка на экране буквально купалась в музыке.

И при этом ее глаза были закрыты! Интересно, что она видела?

Мартин все это время сидел рядом с Северином и несколько раз растроганно всхлипнул.

— Давно я их не пересматривал. Слишком давно.

— Похоже, ее мать была очень серьезным человеком.

— Из-за этих странных появлений на видео? Хельга тоже умела быть жизнерадостной. — Он указал на фотографию в оттенках сепии на стене, висящую среди снимков знаменитых полярников. — Она не такая старая, как кажется на первый взгляд. Как же мне тогда было весело.

Северин встал и присмотрелся повнимательнее. Мама Кати на ней действительно сияла. Она стояла рядом с Мартином и человеком, которого, судя по подписи к снимку, звали Райнхольд Месснер.

— Месснер выступал в приходском центре с докладом о своем неудачном арктическом переходе.

— А где Кати и ее отец?

— Кати еще не родилась, она появилась на свет только почти через год, а мой брат, как обычно, работал в своем кинотеатре. Он действительно упустил потрясающий момент, Месснер даже привез с собой водку с полярного круга, дьявольская штука, скажу я тебе!

Только на этой фотографии со смеющейся матерью Кати Северин узнал черты лица ее дочери, которые словно всплыли на поверхность из мутных вод.

— А кем она вообще работала?

— Состояла на государственной службе в местной администрации, дергала там за всякие ниточки. Вот почему ей удалось добиться того, чтобы Кати взяли на стажировку. Кумовство никогда не выходит из моды.

— А ты уверен, что эта работа принесла Кати счастье?

Покачав головой, Мартин вышел в соседнюю комнату, чтобы долить себе последний, уже остывший кофе.

— К сожалению, нет.

Взгляд Северина не отрывался от фотографии.

— В наше время многие люди приходят к выводу, что находятся не в том теле. Однако я считаю, что гораздо больше людей находятся не на той работе. Причем сами того не осознавая. Для них их профессия — это как одежда, которую им кто-то вручил и которую они теперь носят каждый день. В одних местах она жмет, в других слишком коротка, и они мерзнут. Но через несколько лет думают: «Так и должно быть». Но так быть не должно.

Мартин вернулся с полной чашкой кофе.

— Теперь тебе есть о чем подумать во время скитаний.

— Других вариантов, как можно распорядиться своим временем, не так уж много. Да и мало чем они лучше на самом деле.

Внезапно в комнате появился Лукас.

— У нас проблема, герр Вальдштайн, — объявил он, вытянувшись по стойке «смирно», как будто отчитывался перед военными. Не хватало только, чтобы мальчик отдал честь.

— Инсталляция с зомби-пожаром не работает?

— Нет, это нечто звериное.

У Мартина расширились глаза.

— У нас что, крысы? Черт, как раз чего-то подобного я и опасался со всем этим сеном и соломой.

— Нет. У нас… — Лукас запнулся и посмотрел вниз, на свои ноги, — любовь.

Теперь уже Северин удивленно распахнул глаза.

— Любовь — это обычно не проблема.

Лукас сглотнул.

— Когда старый лось влюбляется в молодую самку северного оленя, это проблема. Потому что лоси и олени не могут производить потомство, в отличие от лошадей и ослов, детей которых называют мулами или лошаками в зависимости от того, к какому виду принадлежат мать и отец, потомство овец и коз называют базлами, верблюдов и лам — камами, королевских пуделей и волков — волкопуделями, а еще гибриды есть в океанах, например, у дельфина афалины и малой косатки рождается косаткодельфин. Даже у насекомых…

— Спасибо, мы поняли, — вмешался Мартин, пока Лукас не прошелся по всему животному миру. — Думаю, мне нужно серьезно поговорить с Харальдом.

— Вряд ли этого будет достаточно. В данный момент он всячески искушает судьбу.

Мартин широко ухмыльнулся.

— Лукас, я обожаю твою цветистую речь. Тебе бы следовало стать политиком.

— Ни в коем случае, герр Вальдштайн. — Лукас скрестил руки на груди и опустил подбородок. — Я музейный человек!

***

Когда Кати после обеда выходила из здания муниципалитета, спина болезненно напомнила ей, что она провела ночь на диване в гостиной, потому что заснула, читая книгу Северина. Кати каждый раз читала еще всего одну, последнюю страницу, потом еще одну последнюю страницу, пока книга милосердно не закрыла свою обложку — в тот момент, когда закрылись глаза Кати.

Кати читала ее каждый вечер с тех пор, как нашла под щеткой стеклоочистителя. Это отвлекало ее от того факта, что осталось написать и прочитать вслух всего несколько писем.

Самых трудных.

Тех, которые она долгое время откладывала на потом.

Вчера она дрожащей рукой написала письмо мадам Катрин. И еще раз, более красивым почерком. А потом еще раз, потому что вместе с некоторыми словами вернулась дрожь. Кати неоднократно спрашивала отца, как лучше сформулировать предложения. Но тренч и широкополая шляпа-федора мало чем помогали. Только воспоминаниями о фильме «Муж парикмахерши». Мир ее отца был создан из целлулоида, он не понимал мир, созданный из волос.

 

Кати остановилась перед салоном, чувствуя, как дрожат колени. Сделать глубокий вдох. Не задумываться ни на секунду. Не колебаться ни секунды. И категорически не смотреть на мадам Катрин, пока читаешь! По такому торжественному поводу она с помощью фена тщательно уложила волосы крупными волнами в надежде, что искусные завитки порадуют мадам Катрин.

Кати открыла дверь и быстро вошла.

Вытащить письмо из конверта, развернуть…

— Замрите все! — воскликнула мадам Катрин. Все в салоне застыли на середине движения. Она шагнула к Кати и примирительно подняла руки. — Не делай этого, девочка! Пожалуйста!

Не смотреть вверх. Читать. Не забывать дышать.

Взгляд Кати упал на расческу, лежащую возле нее перед зеркалом. Старая модель с красновато-коричневым черепаховым узором. Много лет назад она накрыла сложенным листом бумаги для бутербродов зубцы именно такой расчески, а потом прижалась к нему ртом и загудела. У-у-у-у. А-а-а-а. Сильно растягивая звуки. Те получались немного искаженными, немного сумасшедшими. А еще появились такое приятное покалывание и щекотка. Кати смеялась, и мадам Катрин тоже. К сожалению, сегодня ни одна из них не будет смеяться.

Дорогая мадам Катрин,

некоторые строки даются мне тяжелее, чем другие. А эти весят тонны. Потому что я не хочу прощаться с вами. Я бы с удовольствием упаковала вас в чемодан и повсюду возила с собой. Но новое начало работает не так. Начать сначала — значит избавиться от корней. Своих.

Вы всегда были моими корнями, поддерживали и подпитывали.

Сколько раз я приходила в ваш салон после школы, и мне разрешали смотреть, слушать, а иногда даже помогать. Салон стал моим домом. Когда я получала плохую оценку в школе и не решалась пойти к родителям, всегда приходила сюда. Вы готовили мне горячее какао со взбитыми сливками, и рано или поздно я набиралась шоколадного мужества. Когда мне разбивали сердце и я думала, что ни один мальчик никогда не посчитает меня красивой и не поцелует, я бежала в ваш салон, и вы давали мне урок на тему под названием «Мужчины». А все клиентки под сушильными аппаратами, и даже те, которым мыли волосы, делились со мной своими познаниями об этом странном виде. Жизнерадостные и красиво подстриженные женщины, которые подсказывали мне дорогу вперед. И давали понять, что ничего не потеряно.

Кати услышала, как мадам Катрин громко фыркнула. Но она не поднимала глаз от письма. Ей необходимо было дочитать до последней строчки. Если она посмотрит сейчас на мадам Катрин, то бросится ей на шею в слезах. Сердце Кати сильно билось в груди, как будто надолго там не задержится.

Когда мне становилось особенно плохо, у вас всегда находились для меня те плоские лимонные конфетки, упакованные как настоящий подарок. Как только во рту появлялся этот вкус, мышцы сразу становились сильнее, а спина распрямлялась. Я снова могла идти мериться силами с миром.

Но самым чудесным из всего, самым большим подарком, мадам Катрин, стало то, что вы научили меня делать стрижки. Вы с самого начала поверили, что у меня получится, без единого сомнения. Вы даже представить себе не можете, насколько мне это помогло. То, что кто-то непоколебимо в меня верит. Ведь, кроме вас, этого не делал никто. Фактически вы верили в меня настолько, что после тренировок с париками в первую очередь разрешили мне сделать прическу вам.

У меня тряслись руки, все в салоне старались на меня не смотреть… хотя, конечно, все равно смотрели: краем глаза или через зеркала. Я подстригла вам кончики, и вышло красиво. Все аплодировали, а я невероятно собой гордилась. Вопреки всему, что происходило в моей жизни после этого, особенно с противоположным полом, вопреки заходящемуся в стуке сердцу, поцелуям, любви и свадьбе, это был самый прекрасный момент в моей жизни.

Ваш салон, мадам Катрин, стал моим настоящим домом. И в нем я была гораздо счастливее, чем у мамы.

У Кати сжались легкие, как будто из них высосали весь воздух. В голове жужжал рой пчел.

Но следующие слова, исходящие от сердца, так долго не произносимые, наконец-то вырвутся в мир.

Наконец-то дойдут до мадам Катрин.

Если мать символизирует защищенность и безопасность, принятие тебя такой, какая ты есть, то вы были для меня больше матерью, чем моя биологическая мать.

Спасибо вам, маман Катрин.

И всего вам хорошейшего.

Такого слова, конечно, не существовало, но Кати очень хотелось использовать превосходную степень для мадам Катрин.

Когда она наконец осмелилась поднять глаза, то ожидала увидеть заплаканную мадам Катрин, широко раскрывшую руки, чтобы обнять ее. И слезы действительно текли по ее щекам, однако мадам Катрин теперь тоже держала в дрожащих руках письмо.

И не поднимала глаз. Кати ахнула.

Дорогая Кати,

или, как мы привыкли говорить: Катилиночка, Катинка, дорогуша, мышонок и — очень-очень часто — сладенькая. За эти годы тебя называли многими именами, ведь это было такое долгое, чудесное время!

Мадам Катрин громко всхлипнула. Между тем рядом с ней появились еще две парикмахерши, Дорте и Мартина, которые тоже работали в салоне не один десяток лет. Они встали по обеим сторонам от мадам Катрин, подбадривая ее.

Ты для нас как член семьи. Ведь ты росла у нас на глазах! Когда ты со слишком тяжелым ранцем на спине проходила через нашу парадную дверь, мы всегда так радовались. Как же я была счастлива, что ты доверилась мне и что благодаря тебе я смогла заново пережить детство и юность. Я всегда улыбалась, когда ты утаскивала домой несколько лимонных конфет, хотя знала, что в день можно только одну.

Мы так гордились, когда ты начала делать стрижки. Как радуются все родители, когда дети идут по их стопам. Когда ты впервые подстригла меня, эта прическа показалась мне самой красивой за всю мою жизнь. Даже несмотря на то, что подстригла ты меня очень плохо. Зато сделала это с такой энергией и энтузиазмом!

У меня самой нет детей, как ты знаешь, но у меня есть ты, и этого более чем достаточно. Я так благодарна жизни за тебя. Я всегда мечтала, чтобы ты освоила профессию парикмахера и в будущем возглавила мой салон. С тобой бизнес и волосы моих клиенток оказались бы в самых лучших руках. Все здесь хотели, чтобы ты стала следующей мадам. Поэтому самым печальным моментом в моей жизни был тот, когда твоя мама сказала, что я не имею права предлагать тебе пройти обучение, иначе она расскажет всем, что у меня роман с Махмудом из «Анатолийского гриля», невзирая на то, что это неправда. Я лишь иногда стригла Махмуда по вечерам, когда он закрывал свой магазин. Но никому не рассказывала, потому что тогда пошли бы сплетни. Это усложнило бы жизнь нам обоим. Времена тогда были трудные. Твоя мама очень хотела, чтобы ты стажировалась у нее в администрации и получила «какую-нибудь приличную» профессию. Как будто парикмахер — это неприличная профессия. На самом деле это самая приличная профессия!

Голос мадам Катрин то и дело дрожал и колебался, как корабль в шторм. Ей постоянно приходилось ненадолго замолкать, чтобы собраться с силами и вернуться на прежний курс. Кати почти не замечала, как она борется за каждое слово и как ее трясет. Зато Кати слишком хорошо знала, что письмо обязательно нужно дочитать до конца. Каждое слово, как бы больно оно ни звучало.

Поэтому я закрыла глаза на свою заветную мечту и не предложила тебе пройти обучение. Но теперь хочу исправиться: пройди стажировку и возглавь мой салон!

Пожалуйста, не уезжай, сладенькая! Оставайся, Катилиночка! Оставайся с нами, мышонок!

Потому что, если ты действительно реализуешь свой план, в моей жизни появится новый самый печальный момент.

Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Мы не хотим, чтобы ты уезжала.

Мы не будем желать тебе всего хорошего на прощание, но сами пожелаем: пожалуйста, останься!

Мадам Катрин глубоко вздохнула и кивнула Дорте и Мартине.

— Вы готовы?

Те тоже кивнули.

Кати, чьи щеки уже промокли от слез, сообразила, что они задумали.

— Не пойте, пожалуйста, не пойте! Я этого не вынесу!

Но она знала, что не сможет им помешать.

Они выбрали песню The Beatles.

Ты говоришь: «Прощай»,

А я говорю: «Привет».

Привет, привет.

Я не знаю, почему ты говоришь: «Прощай», я говорю: «Привет».

Привет, привет.

Я не знаю, почему ты говоришь: «Прощай», я говорю: «Привет».

Специально для нее три дамы из салона подготовили особые движения. Они все качали головами на слове «прощай» и радостно махали руками на слове «привет». Больше всего Кати тронуло то, что они особо и петь-то не умели, но все же сделали это ради нее. Каждая неверная нота нежно колола в самое сердце. Кати плакала и смеялась на протяжении всей песни, а после обняла Мартину, Дорте и мадам Катрин — один большой комок тепла, от которого становилось так хорошо на душе.

Но потом она ощутила рану, которую обнажили слова мадам Катрин об обучении. Еще одну глубокую рану, которую нанесла ей мать.

Она испытывала гнев и печаль, но вместе с тем счастье и благодарность за песню в свою честь.

Так много всего. Слишком много для Кати.

Быстрым шагом выйдя из салона, она поглубже запустила руку в банку с лимонными конфетами.

Их ей понадобится очень много.

***

У некоторых людей их дом — это их крепость, но у Хельги Вальдштайн он был дворцом.

Но в жизни каждого дворца наступает момент, когда его берут штурмом.

После смерти матери Кати не заходила в этот дворец. Мартин следил за тем, чтобы сад был полит, а в холодильнике и кладовке ничего не заплесневело.

Как выяснилось, плесенью могли обрастать даже воспоминания.

Кремового цвета вилла эпохи грюндерства стояла посреди небольшого парка со старыми деревьями. Двустворчатые двери, двойные оконные рамы, красивые старинные паркетные полы, лепнина и потолки в четыре метра высотой — в ней было все, о чем мечтала ее мать.

Роскошная ложь.

Ложь о финансовом положении семьи Вальдштайн и их кинотеатра, ложь о принадлежности к высшему обществу этого городка, ложь о долгой семейной истории.

Разорительная ложь.

Арендная плата и внутренний интерьер выливались в ипотеку за ипотекой, пока кинотеатр не стал принадлежать семье лишь наполовину.

После того как Кати открыла большую двойную дверь с железной решеткой, ее встретил запах комнат, в которых никто не жил. Она порадовалась, что до сих пор ощущает вкус лимонных конфет, их успокаивающую сладость, освежающую кислинку, приятный аромат этих желтых фруктов.

Кати прошла по длинному коридору в гостиную и направилась к большому шкафу-витрине с коллекцией фарфоровых статуэток. «Мои маленькие смешные человечки», — называла их мама. Разноцветные клоуны с огромными ботинками, мешковатыми брюками и красными носами. Кати никогда не разрешали играть с ними, хотя ей очень хотелось.

— Это не для детей! Ты их просто разобьешь! Только попробуй тронуть хоть одного!

Позже Кати начала побаиваться их ухмыляющихся лиц. Что они скрывали за густым гримом?

Когда приезжали гости, первым делом им всегда демонстрировали армию клоунов. И подчеркивали ценность уникальной коллекции, в которой присутствовали некоторые особенно старинные экземпляры.

Другие родители с гордостью рассказывали о своих детях. А ее мать восторгалась неподвижными фарфоровыми клоунами.

— «Прыжок через козла»: два клоуна прыгают через козла.

Звон, с которым фарфоровая статуэтка разбилась об пол, доставил Кати настоящее удовольствие. Она и не подозревала, что могла тогда учиться у мадам Катрин.

— «Взлет»: клоун с разноцветными воздушными шариками, которые вот-вот поднимут его в воздух.

Мама разбила все ее мечты, как воздушные шарики, которые держал в руках забавный клоун.

— «Мальчик в корзине»: клоун-ребенок в плетеной корзине.

Всей ее жизнью управляла мать. А сама она оказалась настолько глупа и слепа, что даже этого не замечала.

Кати потянулась к следующей фигурке. Эту она знала очень хорошо.

Потому что однажды в двенадцать лет она купила в местном антикварном магазине такую статуэтку для матери на деньги, которые кропотливо собирала в копилку многие месяцы. Как она обрадовалась, когда увидела фигурку в витрине, с каким нетерпением ждала момента, когда мама развернет подарок. Как она обрадуется, что скажет, когда будет ее благодарить!

— У меня уже есть такой клоун, — заявила мама. — Кроме того, у него изъян. Он ничего не стоит. Это мусор. Выброси его.

Кати взвесила безупречную фигурку в руке.

— «Салют»: клоун с золотой бутылкой шампанского «Дабл Магнум».

Она безупречно разбилась вдребезги.

Как сложилась бы ее жизнь, не вмешайся в нее мать? Ее настоящая жизнь? Где бы она была сегодня? Какой бы она была сегодня?

Кем бы она была сегодня?

Кати швырнула очередного клоуна в стену, так что осколки брызнули в разные стороны.

— «Засада»: клоуна кусает за попу ротвейлер.

Вообще-то она не могла позволить себе уничтожать эти уродливые статуэтки. Дворец каждый месяц сжирал уйму денег.

Денег, которых у Кати не было. И тем не менее до сих пор сердце не позволяло ей расстаться с родительским домом.

Больше сердце не стояло у нее на пути.

Кати развернула последнюю лимонную жевательную конфету, сунула ее в рот и ушла из дворца.

Посуда бьется к счастью, не так ли?

Может быть, если бьется что-то дорогое, то и счастье оно принесет особенное?

***

Взгляды изменились.

Северин оставался тем же человеком, что и несколько дней назад, но взгляды людей — нет. Только из-за того, что сейчас он носил другую прическу и у него больше не было бороды, зато была одежда без прорех и дыр и чистая обувь.

Теперь он «ждал» возле дома, а не «околачивался».

За последние годы Северин научился ждать. На улице любой учился терпению.

Однако сейчас его терпение подвергалось серьезному испытанию.

Наконец появился оранжевый «жук». Вышедшая из него Кати так злобно хлопнула водительской дверью, словно машина приставала к ней с непристойными предложениями.

Северин одарил ее улыбкой. Этому он тоже научился на улице: улыбка помогает. Причем во всем. С ней мир становится на несколько граммов легче.

Кати остановилась перед ним.

— Ты можешь меня как-нибудь отвлечь? Будет здорово, если я сейчас смогу переключиться на другие мысли.

— У меня их полно.

— Да? Это хорошо. Только никаких клоунов. Абсолютно никаких клоунов!

— Почему никаких клоунов?

— Не спрашивай. Просто запускай проект «Отвлечение».

— Но для этого нам придется поехать в город.

— Сейчас?

— Да. У нас назначена встреча.

— Встре… что?

— Переключение на другие мысли уже заработало, правда?

— Можно и так сказать.

— Я подготовился заранее.

— Тогда садись в машину.

— На трамвае. Так быстрее.

Ничего подобного, но от конечной остановки до концертного зала было совсем недалеко. Пожилая дама с короткими серебристо-серыми волосами, в идеально сидящем бордовом костюме пропустила их через главный вход в ярко освещенное фойе, самую большую стену которого украшала фотография балерины в прыжке. Северин всегда восхищался ее невесомостью, хотя и знал, какой болью она, должно быть, заплатила за этот краткий миг полета.

— Как я рада тебя видеть, — воскликнула женщина, обнимая Северина. — Все так волновались за тебя! Многие думали, что ты…

— Я тоже очень рад тебя видеть, Хилле. Это Кати, о которой я тебе рассказывал.

Хилле пожала Кати руку.

— Очень приятно с вами познакомиться. Надеюсь, все сложится!

— А что должно сложиться? — поинтересовалась Кати.

— Мы можем начать прямо сейчас? — Северин вопросительно посмотрел на Хилле, которую на самом деле звали доктор Хильтруда Михаэльсен и которая была музыкальным руководителем концертного зала.

— Все подготовлено в точности так, как ты хотел. Мы с огромным удовольствием сделали это для тебя. — Хильтруда устремилась вперед, элегантно ставя одну ногу перед другой. — Кстати, ты уже слышал, что твой бывший наставник скончался?

— Нет, — ответил Северин, который и сейчас предпочел бы этого не слышать. Одно из немногих преимуществ бездомной жизни заключалось в том, что ты не замечал страданий по ту сторону улицы.

— Нам будет его не хватать. Не только по-человечески. У нас в городе не осталось никого, кто умел настраивать рояли так, как это делал он.

— Он любил все инструменты, — тихо отозвался Северин, вспоминая, как эта любовь к роялям и фортепиано передалась и ему самому.

Сотрудница открыла обитую дверь в один из залов. Затем провела Северина и Кати к тридцать третьему и тридцать четвертому местам в пятом ряду.

— На этом я вас оставлю. Техник наверху, можете говорить с ней на нормальной громкости. — Она сжала кулачки. — Тьфу, тьфу, тьфу!

Акустически зал был рассчитан на оркестры в яме или на сцене. Для прямых трансляций из знаменитых оперных театров, таких как Ла Скала в Милане, Гранд-Опера в Париже или Ковент-Гарден в Лондоне, приобрели не только большой экран, но и дорогую звуковую систему.

— Хорошо, — протянула Кати, как только они остались наедине. — Что же ты задумал, таинственный парень? Неужели сейчас кто-то выпрыгнет на сцену и начнет исполнять пируэты?

Северин покачал головой.

— Я понял, что река сбила тебя с толку, когда я включил тебе «Пасторальную симфонию». Что ж, это идеальное место, чтобы без помех слушать музыку. — Он указал на свои глаза. — И смотреть музыку.

— А ты реально не сдаешься. — Кати не сдержала улыбку.

— Закроешь глаза?

— Мой личный черный экран, знаю-знаю.

Северин поднял руку и дал технику сигнал включать первое музыкальное произведение.

Вторую часть «Пасторальной симфонии».

Здесь, в зале, шедевр Бетховена звучал несравнимо полнее и эффектнее. Северину не понадобилось закрывать глаза, чтобы увидеть изгиб реки, деревья и кусты. На фоне этого пейзажа стояла Кати и смотрела на неторопливую рябь воды.

Потом музыка закончилась.

— Ну что? — спросил Северин.

— Я пыталась представить себе изгиб реки, но у меня плохо получилось.

— Ничего страшного, следующая попытка, снова закрывай глаза.

Северин поднял руку, и зазвучало «Утреннее настроение» из сюиты № 1 «Пер Гюнт» Эдварда Грига. В ней так величественно восходило солнце, что ты буквально чувствовал его лучи на своем лице.

— А теперь? — задал вопрос Северин, после того как угасла финальная нота.

— Хорошее произведение, мне понравилось, но, к сожалению, фильм на моем экране не отображается.

— Может, тебе нужно что-то с голосом?

— Без понятия, может быть.

По взмаху руки Лучано Паваротти своим мелодичным тенором спел La donna è mobile из оперы Верди «Риголетто».

— Ни за что, — сказала Кати, открыв глаза. — Мне сразу хочется подпевать!

— Под следующую песню тебе наверняка даже захочется потанцевать. Но вместо этого просто представь ее себе!

— Я постараюсь. — Кати подняла руку, как будто давала клятву.

Из колонок зазвучала Night Fever группы Bee Gees.

Северин увидел, что ноги Кати начали отстукивать такт.

— А теперь представь, как Bee Gees поют и танцуют с уложенными волосами, в брюках клеш и в ботинках на платформе. Видишь крутящийся блестящий диско-шар над ними? Замечаешь разноцветные огни, от которых сверкает вся комната?

— Я вижу только неподвижное изображение…

Северин разочарованно потер лоб. Скрепя сердце подал следующий сигнал. На этот раз они услышали Генри Валентино: «В машине передо мной девушка сидит. / Она едет одна и, кажется, очень мила». Это же, можно сказать, инструкция по созданию воображаемого фильма.

Кати вздохнула.

— Я что-то вижу, но не кино или что-то в этом роде. Больше похоже на какие-то тени. Прости.

Северин ободряюще положил руку ей на плечо.

— Не извиняйся. Это я должен извиняться за то, что притащил тебя сюда из-за своей навязчивой идеи.

— По-моему, то, что ты так стараешься, очень мило. Я никогда раньше не участвовала в экспериментах.

— Последняя попытка?

— Уже?

— Да.

— Очень жаль, потому что мне действительно начало нравиться.

А вот Северину это больше не нравилось. Он стал одержим идеей, что Кати должна увидеть музыку. Потому что ему хотелось, чтобы между ними существовало какое-то сходство, какая-то связь.

Он подал знак в последний раз.

Техник запустила песню, под которую Кати радостно танцевала в детстве. Саундтрек из «Поющих под дождем» в исполнении Джина Келли.

Когда Северин увидел, как щеки Кати и уголки ее рта приподнялись, на губах заиграла улыбка, которая становилась все шире и шире, а потом она с закрытыми глазами выдохнула единственное «да», он влюбился в нее.

Не существует такого понятия, как любовь с первого взгляда. Увлечение, влюбленность, тоска — все это возможно спустя миллисекунду, но для любви требуется гораздо больше времени. Любовь похожа на волну, которая приближается к берегу, круто уходящему в морские глубины. Издалека это всего лишь небольшой подъем в синеве, едва различимый среди множества других, однако он уже набрал огромную силу. И лишь на последних метрах перед берегом волна вдруг вздымается из моря в полный рост и обрушивается на тебя со всей силой.

— Да, я что-то вижу, — шепотом продолжила Кати, словно боялась разрушить образ в своей голове, произнеся его вслух. — Мой папа в саду, и мы танцуем, хотя совсем не умеем танцевать. Я могу дотронуться до его лица… он так счастлив.

Через слишком короткие четыре минуты и пятьдесят четыре секунды песня закончилась. Кати по-прежнему не открывала глаза.

— Фильм продолжается! — воскликнула она. — Можно включить еще раз?

— Опять то же самое! — крикнул Северин в сторону техника, и Джин Келли запел снова.

Кати захотела переслушать песню четыре раза.

— Спасибо, — сказала она затем. — Это было так здорово. Я и не подозревала, что музыка на такое способна.

Северин посмотрел в глаза Кати, которые еще никогда не сияли таким счастьем. А глаза не бывают красивее, чем когда они сияют от счастья. И в глазах Северина тоже отражалось счастье.

— Знаешь, Кати, — начал он, потому что настал один из тех моментов, когда можно доверить друг другу вещи, которые имеют для тебя определенное значение, — для меня музыка, в смысле, такая, которая по-настоящему со мной разговаривает, — это как дружба сквозь несколько поколений. Между мной и композитором, который, очевидно, чувствовал и думал так же, как и я сегодня, хотя он жил много лет назад! Абсолютное безумие, разве нет? Искусство создает мост через эпохи. То же самое происходит со мной и в случае с живописью, и с книгами — эта особенная связь. Особенная магия. Совершенно особенное счастье.

Кати подалась к нему, придвигаясь все ближе, и нежно коснулась губами его щеки в поцелуе.

— Мне нравится, когда ты так говоришь. — Она вытерла большим пальцем пятнышко на щеке Северина. — А теперь запусти все еще раз! — Кати закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. — Кажется, я начинаю понимать, что к чему.

***

На следующее утро Кати разбудила песня из «Поющих под дождем», потому что вчера вечером она установила ее на мобильный телефон в качестве мелодии звонка.

Взгляд упал на цифры, высвечивающиеся на дисплее. 6:03.

Наполовину сонная, наполовину встревоженная, Кати ответила на звонок.

— Алло?

— Можешь приехать в дом своей матери?

— Мартин?

— Нам нужно поговорить.

— Что-то случилось? Его ограбили?

— Думаю, ты знаешь, что случилось. Пожалуйста, зайди перед работой. — Он повесил трубку.

Кати кое-как привела в порядок волосы, влезла в джинсы, натянула свитер и вышла.

Когда она подъехала к маминому дому, было еще темно. Из-за того, что Беттина объедала клумбы, он уже не казался таким пугающим, как вчера днем. Кати погладила бочок оленихи в знак приветствия, после чего Беттина подтолкнула ее головой, за что получила еще одну порцию ласки.

Большие двойные двери виллы эпохи грюндерства стояли открытыми, в прихожей и гостиной горел свет.

Кати знала, где найдет Мартина.

Должно быть, сегодня утром он проверял, все ли в порядке в доме. Как врач навещает больного, ее дядя навещал ветшающий дворец.

Она обнаружила его с метлой рядом с осколками клоунов, из которых он сложил четыре буквы: «СТОП».

— Ты вступил в ряды визуальных художников?

— Я хочу, чтобы это отложилось у тебя в голове!

— Ладно, я больше не буду убивать клоунов.

— Не смешно! Насилие — это не выход. Ни в отношении предметов, ни, тем более, в отношении людей. В конце концов, насилие всегда вредит тебе же. Вот почему ты должна прекратить такие выходки, Кати. Серьезно.

Кати отыскала перед шкафом щетку с ручкой, совок и ведро. Она опустилась на колени и начала убирать осколки.

— Битая посуда приносит удачу. Как на свадьбах. Что-то заканчивается, и начинается что-то новое.

— Нет, это не принесет удачу, Кати. Что дальше? Сожжешь весь дом?

— Гнев должен был как-то выйти наружу. Я не горжусь этим, но массовое убийство фарфоровых клоунов — это не уголовное преступление.

Мартин опустился на колени перед Кати и сжал ее запястья.

— Такая зацикленность на маме не пойдет тебе на пользу. Хельга мертва, пусть она покоится с миром, пусть все это уляжется и останется позади.

Кати уже пожалела, что, вернувшись из концертного зала, долго разговаривала с Мартином обо всем на свете. Она высвободилась из его хватки.

— Неужели ты не понимаешь, что я не могу отпустить? Что я хочу знать, почему она так поступала, почему так распоряжалась моей жизнью? Даже несмотря на то, что я хотела идти в совершенно другом направлении?

— Нет, я понимаю, но ты никогда этого не узнаешь. Вот почему ты должна отпустить, и чем раньше, тем лучше. Жизнь в принципе состоит из череды моментов, которые необходимо отпускать. Пока в конце концов тебе не придется отпустить все.

Кати смахнула букву «С».

— Мне сейчас не нужны философские советы, мне нужны ответы.

Мартин снова встал.

— Ты так говоришь, будто мы имеем право на ответы и в итоге так или иначе их получим. Но мы никогда не получим ответы на большинство важных вопросов, и с этим приходится мириться. — Он прислонил метлу к шкафу-стенке. — Ты гадаешь, какой стала бы твоя жизнь, если бы твоя мама постоянно не дергала за разные ниточки. Но этой жизни нет, как и многих других. Чем дольше мы живем, тем больше накапливается непрожитых моментов, больше непрожитых жизней. Нужно следить за тем, чтобы все непрожитое не выдавило из нас воздух настоящей жизни. Лучший способ сделать это — жить счастливо, потому что тогда мы забываем обо всем непрожитом. Все «а что, если» становятся тем, что они есть: тенью, которую рассеивает свет.

С пола исчезла буква «Т».

— Тебе, конечно, виднее. Господин Никогда-Не-Был-За-Полярным-Кругом.

— Я много думал о том, чего не сделал. Десятилетиями. — Мартин выглянул в сад, откуда на него смотрела Беттина. — Но в Арктике, если ты слишком привязан к прошлому, у тебя нет будущего.

— Мартин, ты никогда не был в Арктике!

— Тем не менее.

— Нет, не тем не менее! Я больше не могу это слушать. Но разве я высказываю тебе это и вмешиваюсь в твою жизнь? Нет. Я позволяю тебе быть таким, какой ты есть. Так позволь и мне быть такой, какая я есть. Если это означает, что я копаюсь в прошлом, то это только мое дело.

«О» с грохотом высыпалось в ведро.

— Я хочу для тебя только лучшего!

— Только не эта фраза! — С еще более громким звоном Кати добавила «П» к остальным осколкам и встала.

— Но это правда.

— Мама тоже вечно твердила эту фразу. И это была неправда, разве нет? Она не хотела для меня лучшего. Если только совсем не лишилась мозгов. Но, насколько я помню, она их не лишалась.

— Она мертва, уже слишком поздно. Освободись.

— Я не остановлюсь, пока не получу ответы на свои вопросы! — Кати бросила щетку и совок на уничтоженных клоунов в ведре, на расколотые красные носы, потрескавшиеся улыбающиеся рты. — Если ты считаешь, что это неправильно, мне придется с этим жить. Если не хочешь мне помогать — тоже.

Мартин выглядел так, будто она разбила его, а не фарфоровые статуэтки.

— Ты сама себя сломаешь. И я определенно не намерен тебе в этом помогать!

Мартин всегда выручал ее в любых проблемах, всегда подставлял плечо и выслушивал. То, что сейчас он отвернулся от племянницы, Кати восприняла так, словно часть ее собственного тела восстала против хозяйки. Поэтому та часть больше не работала должным образом, а ей перестало хватать воздуха, и раскалывалась голова. Нужно было срочно убираться отсюда.

В коридоре Кати заметила письмо, которое кто-то, видимо, просунул через щель в двери.

Она подняла его и увидела, что оно от душеприказчика.

Хуже уже быть не может, подумала Кати и вскрыла конверт.

Цифры не бывают ни хорошими, ни плохими, их природа заключается в том, чтобы быть сугубо практичными и безэмоциональными. Но число в письме являлось полной противоположностью всего перечисленного: ее мать накопила почти двести тысяч евро долгов.

Получить такую сумму можно только одним способом.

Кати попыталась сделать глубокий вдох.

Попыталась позволить следующей мысли улечься в голове, не испытывая при этом такой боли, чтобы земля под ней заходила ходуном.

Она должна продать отцовский кинотеатр.

По любой цене.

И как можно быстрее.