Оглавление

Приди, Словие

Глава первая

— Ты, утконос! — писклявый голосок Артёмушки, девятилетнего пацанчика, живущего на втором этаже убитой, старенькой двухэтажки, ни свет ни заря привычно разбудил тридцатилетнего холостяка Демьяна, по батюшке Павловича, двушка которого как раз и находилась под квартирой матери-одиночки Альбины. Альбинка, с утра до вечера пыхтящая в налоговой, была под стать гутаперчивому сынишке — столь же криклива, взбалмошна и матершинна. А впрочем, конечно, было всё наоборот. Матершинность и гутаперчивость, как и другие инстинкты и повадки, передаются от взрослых непутёвых особей их детёнышам. Таков закон природы. Так что словарный багаж рыжего третьеклассника был плодом воспитания лейтенанта налоговой службы, ну и издержками уличного бытия.

— Утро начинается, начинается, — слова песенки из старого доброго мультфильма нараспев обречённо произнёс Демьян и, не нащупав ступнями тапочки, прошёл босым к окну, раздёрнул тёмно-зелёные шторы и закрыл наглухо пластиковое окно.

— Все люди, как люди, по утрам раскрывают окна настежь для проветривания. А я вынужден даже летом в свой выходной баррикады из пластика сооружать. Детишки, будь они не ладны, своими визгами и воплями с первыми лучами солнца и до кромешной тьмы летом не дают ни покоя ни отдыха. Скорее б каникулы закончились… — с этими пространными и тоскливыми мыслями Демьян, обретя-таки тапочки, направился в туалет на утреннюю помывку.

Справедливости ради, отметим, что к детскому гомону и другому уличному шуму наш холостяк относился всё же с некоторым терпением и где-то даже пониманием. А вот к матерщине, да ещё детской, от девятилетних детишек, да что там девятилетних… Смачный, отборный мат под окнами звучал из уст шестилетних малышат, в шортиках, с ангельскими глазками и пушистыми волосиками. Звучал громко, звонко и жизнеутверждающе… Ну, не терпел наш Палыч этого матерного сленга, на дух не переваривал.

Спросите, неужели сам не ругался? И вспомните крылатое от Гоголя: «Какой же русский не любит быстрой езды?». Нет, мы не про езду, точнее не только про езду. Но про то, что Николай Васильевич далее написал: «Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «чёрт побери всё!». Мы про чертыханье. Так разве ж чертыханье — это не бранное слово? Не матерщина? Ещё какая брань! Самая поганая и грязная. Выходит, что классика можно перефразировать, добавив к езде и матерщину?

Опять-таки тогда, исходя из всего этого, Демьяна следует считать не настоящим русским, раз он не любил чертыханье? Но по маме и папе он выходил самым что ни на есть русским, с самой русской фамилией — Сидоров. И вот ведь оказия — наш холостяк не только не матюкался, но он вдобавок не любил и быструю езду. Он вообще сызмальства рос робким и застенчивым. И вырос тихоней и, если честно, конкретным трусишкой. А потому никогда ни с кем не ругался и избегал всяких ссор и конфликтов. Он от них всячески уходил, сбегал, на худой конец, прятал голову в плечи, как страус в песок, и молчал. Любое матерное слово для трусишки было сродни крепкой оплеухе. И чем смачнее было русское словцо, тем смачнее была оплеуха. А уж ядрёное выражение было-било хуком в челюсть и апперкотом под дых. Не было в том вины этого человечка, ведь он родился и вырос в семье очкастых библиотекарей. Да, и даже папа был «книжным червём». Ни в садике, ни в школе «демьянка» (это прозвище прилепилось к нему со старшей детсадовской группы) никогда ни с кем не дрался. Однако его побивали только в первых двух классах. Потом колотить перестали — не было сопротивления, не было и смысла бития. Отсутствию бития способствовало бытие. В этом бытие маленький ученик Сидоров оказался отнюдь не беспомощным. В том смысле, что рождённый «ботаником», начитанный сын библиотекарей, был готов нести помощь в учёбе всем нуждающимся… за малюсенькую плату — «только не бейте». А готовых принимать такую «таксу» в классе оказалось предостаточно. Так «ботаническая» беспомощность превратилась в «ботаническую» силу. На этой силе он и окончил школу, а затем и университет. Угадайте с трёх раз, по какой специальности?..

Место работы, третья городская библиотека, находилось в пятистах метрах от места проживания. Тихая библиотека, тихая квартирка (ежели окна наглухо закрыты), тихий Демьян. Всё в жизни этого тихони было тихо, тихо… Даже телевизор работал всегда на самом тихом режиме. Да что там телевизор, рыжий пятилетний кот Дрёма никогда не мяукал, вообще никогда. Эта абсолютная внутренняя тишина столь же абсолютно устраивала тридцатилетнего холостяка-тихоню. Она окружала его словно упругим прозрачным коконом, сквозь который практически не проникали суета, шум и гам внешнего мира. Но этот кокон защищал его только в библиотеке и закупоренной квартирке. А вот матерщина, эта зловредная, зловонная гадина, словно склизкий аспид, проникала сквозь малейшие щели в пространстве и бытие тщедушного, тихого человечка.

Маленькая деталька.

Демьян Павлович был некогда женат. Не спрашивайте, как случилось такое недоразумение. Но это «недоразумение» длилось недолго, всего два месяца. Больше этого срока жена Изабеллушка не выдержала, подала на развод и ушла, правда, недалеко — в соседнюю трёхкомнатную квартиру, к весельчаку и балагуру, прапорщику Задову. Только не подумайте, что к Нагееву. Хотя Макар Задов по всем параметрам смахивал на Задова-Нагеева. Так они и жили вместе, через стенку. Каждое утро, сталкиваясь на лестничной площадке, весёлый, бравый прапор по-свойски смачно хлопал по плечу Демьяна и зычно восклицал что-нибудь, типа:

— Что, демьянка, локти кусаешь?! Такую бабу потерял! Знаешь, какие она щи варганит?! А какие голубцы с пирогами стряпает, ядрёна вошь! А массаж, массаж она тебе делала? — и, глядя на тщедушную фигурку библиотекаря, заливисто гоготал и заключал: — Хотя какой на хрен массаж?! Ты ж доходяга, мышь полевая. На тебя дунь, ты шкурку свою сбросишь, папаху ё-мою набекрень, вот такая хрень…

И так было каждое буднее утро, кроме выходных. По выходным демьянка из квартиры не выходил, сидел в тишине, аки мышь со своим котом Дрёмой.

Вот такое житие-бытие маленького человечка в очках с круглой оправой.

***

Однако вернёмся в это воскресное летнее солнечное утро в холостяцкую квартиру, где худенький мужчинка, завершив утренний моцион, хотел приступить к приготовлению своего сакрального завтрака. Но случился казус, перечеркнувший всю сакральность момента — в холодильнике не оказалось ни одного яйца, ни куриного, ни перепелиного, ни голубиного! Это была БЕДА… нет, КАТАСТРОФА!!! Два яичка, конечно, куриных, всмятку или просто яишенька — ритуал, без которого наш библиотекарь не начинал своё утро. Ну, как автомобиль, как самолёт без заправки не заведутся, так Демьян без пары яиц не… В общем случился апокалипсис.

— Как же так? Я ж вчера после библиотеки в магазине на субботу и воскресенье вроде всё купил. А яйца… Вот я… — он с досады чуть не ругнулся страшным словом «дурень», но вовремя сдержался. — Это что ж получается? Придётся выйти из дома… в воскресенье… Во дворе пацаны… Колян с Митяем в нарды хлещутся… Баба Нюра палас выбивает… Дед Прохор с зятем машину ремонтируют… И все матерятся… А если ещё и прапорщик Задов попадётся…

Эту паническую атаку поддержал и Дрёма, неожиданно чихнув. Несчастный хозяин кота вышел из кухни и осторожно подошёл к окну, нерешительно глянул на улицу. Улица выходного дня была полна «неожиданностей», в виде баловавшихся пацанят, Коляна с Митяем, ожесточённо гоняющих шеш-беш. Дед Прохор был у своей убитой «Лады» не только с зятем Толиком, но и с крикливой дочкой Клавкой. И в довесок ко всему (!) на лавке сидели прапорщик Задов с бывшей женой Изабеллушкой. Так сказать полный матершинный комплект.

Но без двух утренних куриных яиц всмятку дальнейшая жизнь для бедного Демьяна была невозможна. Как солнце восходило утром и заходило вечером, как зима сменяла осень, как… так жизнь демьянки начиналась и продолжалась с пары яиц. И если «плохому танцору яйца мешают», то для нашего героя всё было наоборот — в яйцах скрывалась его сила и жизнь, как для Кащея Бессмертного, смертушка была спрятана в яйце. В общем вы поняли всю сакральность момента.

Прежде чем одеться и выйти на улицу, «брат» Кащея решил «сходить» в разведку; приоткрыть окошко и прозондировать почву с помощью «эхолотов» — полукруглых приспособлений с дырочками, ну, на которые дужки очков с круглой оправой водружаются.

И вот очки нацеплены, правый «эхолот» приближен к оконной щели…

— Сам ты утконос!

Будто и не отходил библиотекарь от окна, будто восьмилетний Петька только и ждал очкарика, чтобы продолжить именно с того же места глубокомысленный диалог с Артёмкой.

— Ты, лошара, ты сам обещал вчера, что дашь ролики сегодня! Даже божился. Скажи, Сань, — Артёмушка, вытаращив свои ясные карие очи, наседал на друга Петьку.

Саня включил «нейтралку» и промолчал. Петька же дал короткую «ответку»:

— Не, мамой клянусь, я те ничё не обещал…

И уже мужские голоса продолжили картину:

— З (нцз), Колян! Марс тебе, братуха! Второй, н (нцз) за утро.

— Вот, б (нцз), непруха! Пошли, н (нцз) до гаража, Санёк, накатим.

— Ну, х (нцз), пойдём ё (нцз) по граммульке. Только тебе всё равно п (нцз), сегодня мой камень…

Убитая «Лада» своим помятым капотом отразила человечий диалог:

— Толик, у тебя руки из ж (нцз) растут! — дед Прохор швырнул грязной тряпкой в зятя и громко захлопнул багажник сдохшей машинёшки.

— Твою ё (нцз) колымагу давно пора на металлолом сдать. З (нцз) этот вечный ремонт.

— Сам ты ё (нцз) кальмар, зятёк! Моя ласточка ещё полетает, — дед Прохор повернулся к дочке-пышке, остервенело протиравшей лобовое стекло, и в сердцах бросил: — Не корми сегодня, б (нцз), своего м (нцз), не заслужил…

— Пап, я, б (нцз), сама знаю, что мне делать. А Толик прав, твоему ржавому г (нцз) давно место на свалке. О (нцз) эта железяка всем уже. Лучше пешком, чем ж (нцз) каждый день рвать…

Картину животного матерного ужаса и безнадёги завершил прапорщик Задов, смачно и бесстыдно взявший обе груди-папайи обожаемой Изабеллушки в свои огромные натруженные ручищи:

— Ну что, моя неосёдланная жеребица, пойдём нашу бурну ночку продолжим! Я тебя сейчас так выпорю и усмирю! Йохо-хо!..

— Макарушка, ты что ж так громко ржёшь? Все ж слышат. И какая ж я жеребица? Я скорее кобылица. А лучше лебёдушкой своей называй меня, белокрылой и славной.

Задов гоготнул, ржанул, подхватил свою ненаглядную кобылицу-лебёдушку на руки и понёс в «продолжение ночи» со словами:

— Пойдём же, моя лебёдушка. Я сейчас пух лебединый с твоих бёдер кобылиных буду сбивать. А все пусть завидуют! И пусть слюнки глотает твой бывший муженёк, доходяга-библиотекарь…

После этих слов доходяга-библиотекарь облегчённо выдохнул и, обращаясь к коту, шёпотом вымолвил:

— Вот и хорошо, Дрёмушка, вот и замечательно. Значит, у меня будет час-полтора, успею за яйцами, — он посмотрел на стену, за которой была Задовская квартира и чуть громче добавил: — И порну… — Он осёкся на бранном слове. — Все эти стоны, крики слышать не буду. Прости, тебе слушать придётся, для тебя у меня беруш нет.

В шорты, майку и сланцы облачиться — дело пары минут. Завершающая деталь — беспроводные наушники в уши. И вот волшебная музыка Моцарта прикрыла Демьяна от реальных звуков внешнего мира. Увертюра к опере «Мнимая простушка» упростила задачу похода за «золотыми яйцами» Чингизхана-Демьяна. Но вот незадача, едва