1873–1883 гг.

Письма к брату

Винсент Ван Гог родился 30 марта 1853 года в семье пастора протестантской церкви в провинциальном городке Зюндерт на юге Нидерландов. С 1869 года Винсент занимался торговлей картинами в «Гупиль и Ко» – фирме по продаже произведений искусства, принадлежавшей его дядюшкам: Винсенту Ван Гогу – старшему (в честь которого был назван будущий великий художник) – в письмах он дядя Сент, Хендрику Винсенту – в письмах дядя Хейн – и Корнелису Маринусу Ван Гогу – в письмах дядя Кор. В шестнадцать лет он был переведен в Гаагу. Именно там в 1872 году начинается его обширная переписка с домашними и младшим братом – Теодором Ван Гогом, которому он впоследствии напишет около 650 писем.

1

Гаага, 24 марта 1873 г.[1]

Дорогой Тео! Не посмотришь ли ты, нет ли еще в Брюсселе картины Шотеля? Ее отсюда передали 6 мая 1870 на комиссию, но возможно, что дядя послал ее обратно в Париж. Если, однако, это не так, позаботься, чтобы ее сейчас же отослать сюда; у нас имеются все данные ее продать; дело спешное…

Кланяйся от меня дяде и тете и господам Шмидту и Эдуарду…

До свидания. Будь здоров. Винсент

Винсент Ван Гог приезжает в Лондон в 1873 году, когда за хорошую работу его переводят в лондонский филиал. Именно в Лондоне Ван Гог влюбляется в Евгению Луайе – дочь хозяйки пансиона, в котором живет.

Более года окрыленный Винсент не говорит ни слова о своих чувствах, а когда все же решается объясниться в любви, узнает, что Евгения давно помолвлена с предыдущим постояльцем. После отказа Евгении страстный по своей натуре Винсент пытается найти утешение и с головой уходит в религию. Со временем он начинает хуже работать. Пытаясь спасти ситуацию и отвлечь племянника, дядя Сент переводит его сначала лишь на несколько месяцев – с октября 1874 г. по январь 1875 г. – в Париж. В январе Винсент снова вернется в Лондон, но ненадолго, через несколько месяцев его снова переведут в Париж, но уже окончательно.

2

Лондон, январь 1874 г.

Дорогой Тео! Большое спасибо за твое письмо. От всего сердца поздравляю тебя с Новым годом. Знаю, что в фирме у тебя идет все хорошо, так как я слышал об этом от господина Терстеха. Из твоего письма я увидал, что у тебя есть склонность к искусству, а это хорошо, мой дорогой. Я рад, что ты высоко ставишь Милле, Жака, Шрейера, Ламбине, Франца Хальса и др., поскольку, как говорит Мауве: «Это настоящее». Да, картина Милле «Вечерний звон»[2] – это настоящее, это поэзия, это богатство. С какой бы охотой я снова поговорил с тобою об искусстве; мы должны с тобой об этом переписываться. Хвали, сколько можешь, большинство не находит вообще ничего хорошего.

Называю имена художников, которых я особенно высоко ценю: Шефер, Деларош, Гебер, Гамон, Лейс, Тиссо, Лаг, Боутон, Миллес, Тис Марис, де Гру, де Брекелер-младший, Милле, Жюль Бретон, Фейен-Перрен, Эжен Фейен, Брион Жюно, Георг Сааль, Израэльс, Кнаус, Вотье, Журдан, Рокуссен, Мейссонье, Мадраццо, Зием, Будэн, Жером, Фромантэн, Декан, Боннингтон, Диаз, Т. Руссо, Тройон, Дюпре, Коро, Поль Гюэ, Жак, Добиньи, Бернье, Эмиль Бретон, Шэна, Цезарь де Кок, м-ль Коллар, Бодмер, Коккок, Шельфгоут, Вейсенбрух, Марис и Мауве.

Я мог бы таким образом продолжать бог весть как долго, а потом пойдут еще все старые мастера; и притом я убежден, что еще пропустил кого-нибудь из лучших новых художников.

Продолжай много гулять и любить природу – это настоящее средство для того, чтобы все больше и больше понимать искусство. Художники понимают природу, любят ее и учат нас видеть.

А кроме того, есть такие художники, которые вообще делают одно только хорошее, которые не могут делать ничего плохого, точно так же, как есть среди обыкновенных людей такие люди, у которых, что бы они ни делали, все хорошо.

Мне здесь отлично; у меня прекрасное жилье, и мне доставляет большое удовольствие наблюдать Лондон, английскую манеру жить и самих англичан, а затем – природа, искусство, поэзия, и если этого недостаточно, то чего же еще надо! А все-таки я не забываю ни Голландию, ни, в особенности, Гаагу и Брабант.

Работы у нас очень много. Мы заняты инвентарем, который, однако, через 5 дней будет кончен. Дела, как видишь, у нас идут быстрее, чем у вас в Гааге.

Надеюсь, ты, как и я, хорошо отметил Рождество. Что ж, мой дорогой, будь здоров и пиши мне. Я писал первое, что придет в голову, надеюсь, ты поймешь. Адье, передавай всем привет от меня в галерее и тем, кто обо мне спрашивал, в частности тете Фи и Хаанебикам.

Прилагаю к сему пару строк для мистера Руса[3].

Винсент

На открытке под рисунком была следующая надпись: «Эта маленькая церквушка – то, что осталось от старинного монастыря, принадлежавшего братству августинцев (Остин Фраерс), берущего свое начало по меньшей мере в 1354 году, если не на 100 лет раньше. Голландская конгрегация начала свои службы с 1550 благодаря пожертвованию, сделанному королем Эдуардом VI».

3

Лондон, апрель 1875 г.

Дорогой Тео! При сем шлю тебе маленький рисунок. Я его сделал в прошлое воскресенье, утром, когда у моей хозяйки умерла дочурка (тринадцати лет)[4].

Это вид на Streatham common, большое, поросшее травой место с дубами и дроком. Ночью шел дождь, почва кое-где болотиста, а молодая трава свежа и зелена.

То, что ты видишь, нацарапано на титульном листе Poésies d’Edmond Roche[5].

Среди них есть очень красивые, серьезные и печальные стихотворения, и, между прочим, одно, которое начинается и кончается так:

 

J’ai gravi triste et seul la dune triste et nue,

Où la mer fait gémir sa plainte continue,

La dune, ou vient mourir la vague aux larges plis

Monoton sentier aux tortueux replis [6].

 

Винсент

Далее в переводе пропущено стихотворение Эдмонда Роше «Пруд», которое переписал Ван Гог. В издании, с которого Винсент взял стихотворение, была иллюстрация – гравюра Жана-Батиста Камиля Коро «Пруд и лодочник». Винсент копирует иллюстрацию в конце письма.

4

Лондон, 8 мая 1875 г.

Дорогой Тео!

Спасибо за последнее письмо. Как дела у больной?[7] Знал от отца о ее болезни, но не думал, что все так серьезно.

Напиши мне скорее об этом. Да, дружище, ничего тут не попишешь!

К. М.[8] и господин Терстех были здесь и в прошлую субботу уехали. По моему мнению, они больно уж много посещали «Кристал Пэлас» и другие места, где им нечего было делать. Могли бы, мне кажется, и ко мне зайти, посмотреть, как я живу…

Ты спрашиваешь об Анне[9], но теперь уж обсудим это в другой раз.

Я верю и надеюсь, что я не то, что многие видят во мне сегодняшнем, время покажет. Быть может, и о тебе через пару лет скажут также; по крайней мере, если ты останешься тем, кто ты есть для меня сейчас: моим кровным и духовным братом[10].

«Чтобы действовать в этом мире, надо умереть для самого себя. Для народа, становящегося миссионером религиозной идеи, нет другого отечества, кроме этой идеи. Человек здесь, в этом мире, не только для того, чтобы быть счастливым; он здесь для того, чтобы творить через посредство общества великие дела, чтобы достичь благородства и превзойти ту пошлость, в которой проходит существование почти всех индивидуумов. Ренан».

Кланяюсь тебе, передай мой поклон больной!

Жму тебе руку. Винсент

5

Париж, 31 марта 1875 г.

Дорогой Тео!

…Вчера я видел выставку Коро. Среди других была там и картина «Масличная гора»[11]; я рад, что он ее написал.

Направо – группа оливковых деревьев, темных, на фоне сумеречного синего неба; на заднем плане – холмы и несколько больших деревьев, над ними вечерняя звезда…

В Салоне представлены три невероятно красивые работы Коро. Самая замечательная из них, написанная им незадолго до смерти, «Женщины, заготавливающие древесину», вероятно, появится в виде гравюры в L’Illustration или в Le Monde Illustré.

Как ты мог уже представить, я также посетил Лувр и Люксембургский музей.

Рейсдали в Лувре превосходны, в особенности «Куст», «Плотина» и «Солнечный луч».

Я хотел бы, чтобы ты когда-нибудь посмотрел маленького Рембрандта, «Апостолов в Эммаусе»[12] и парных «Философов».

Недавно я видел Жюля Бретона с женой и двумя дочерьми. Его фигура напоминает Ю. Мариса, но у него темные волосы.

Когда выдастся возможность, вышлю тебе его книгу «Поля и море», в которой имеются все его стихи.

В Салоне есть его прекрасная картина «Праздник святого Иоанна». Крестьянки танцуют вокруг священного костра, на заднем плане виднеется деревушка с церковью, а над ней луна[13].

Сейчас у него уже три картины в Люксембургском музее: «Процессия во ржи», «Собирательницы колосьев» и «Одинокая»[14].

Адье. Винсент

В мае 1875 года Ван Гога окончательно переводят в Парижский филиал, где он последний год в своей жизни работает торговцем картинами.

Имея шанс реабилитироваться в глазах возлагавшего на него надежды дядюшки, Винсент, тем не менее, вместо того чтобы продавать посетителям дорогие картины, критикует их вкус и вместо салонных пошлостей пытается продавать красивые пейзажи. Одной из понравившихся ему в то время картин была картина Джузеппе де Ниттиса, которая позже была продана в салоне. На картине изображен вид на Лондон в дождливую погоду. О ней Ван Гог упоминает в письме от 24 июля 1875 года. В шапке письма, которое написано на фирменном бланке «Гупель и Ко», Винсент копирует сюжет картины де Ниттиса и рисует набережную Виктории. Впоследствии художник часто отображает то, в чем живет, что видит на гравюрах, картинах и набросках. Эта зарисовка – его способ признаться в любви городу: «Когда я вижу эту картину, я думаю о том, как сильно я люблю Лондон».

6

Париж, 17 сентября 1875 г.

Дорогой Тео!

Чувство, даже тонкое чувство красоты природы, не то же самое, что чувство веры, хотя, я думаю, они стоят друг с другом в ближайшей связи. То же и с нашим чувством к искусству. Не предавайся ему чересчур…

Почти у каждого есть чувство природы, у одного больше, у другого меньше, но мало кто чувствует: Бог – это дух, и тот, кто поклоняется ему, должен поклоняться в духе и истине.

Отец – один из немногих, кто чувствует; то же и мать, и дядя Винсент, как мне видится. Ты знаешь, что в Писании сказано: «И мир проходит, и похоть его»[15], но сказано еще о «благой части, которая не отнимется»[16], об «источнике воды, текущей в жизнь вечную»[17]. Давай помолимся за то, чтобы мы богатели в Боге[18]. Но не думай о таких вещах слишком серьезно. Это придет к тебе со временем, просто делай то, что я всегда советовал тебе. Давай молиться о доле нашей в Царствии Небесном. Мы пока не заслужили этого, ибо часто не чувствуем бревна в глазе своем; давай же молиться, чтобы око наше было чисто, тогда и сами мы будем чисты[19].

Мое почтение Русам и всем, кто спрашивал обо мне.

Твой любящий брат Винсент

7

Париж, 11 октября 1875 г.

Дорогой Тео!

Благодарю за твое письмо сегодня утром. На этот раз собираюсь тебе написать так, как я нечасто делаю: хочу тебе, наконец, подробно описать, как я живу.

Как ты знаешь, живу я на Монмартре[20]. Здесь живет также молодой англичанин, служащий фирмы, восемнадцати лет, сын торговца произведениями искусства в Лондоне. Впоследствии он, впрочем, перейдет в дело своего отца…

…Над ним много насмехались, вначале и я сам. Несмотря на это, я почувствовал к нему симпатию и, уверяю тебя, теперь ужасно рад, что провожу с ним время по вечерам. У него совершенно наивное и неиспорченное сердце, и он здорово работает в фирме. Каждый вечер мы отправляемся вместе домой, едим что-нибудь в моей комнате, а под конец вечера я читаю вслух, в большинстве случаев Библию. Собираемся ее прочесть всю. Утром он обычно приходит меня будить между 5 и 6 часами, затем мы завтракаем в моей комнате, а в 8 часов отправляемся в галерею. За последнее время он стал более умеренным в еде; он начал собирать гравюры, в чем я ему помогаю.

Вчера мы с ним вместе ходили в Люксембург, я показывал ему картины, которые меня больше всего привлекают, и воистину простые люди знают многое из того, чего не знают понимающие.

В галерее я делаю все, что мне ни попадется под руки, такова наша задача во всю нашу жизнь, мой дорогой. Я бы хотел ее выполнить изо всех сил.

Сделал ли ты то, что я тебе советовал, избавился ли ты от книг Ренана, Мишле и пр.? Думаю, этим ты бы обрел мир. Место из Мишле о женском портрете Филиппа де Шампаня ты, конечно, не забудешь, не забывай также и Ренана, но тем не менее убери их. «Когда ты обрел мед, смотри, не ешь от него чрезмерно, дабы он не опротивел тебе», – так или в этом роде стоит в «Притчах Соломоновых».

Знаешь ли ты Эркмана-Шатриана: «Новобранец», «Ватерлоо» и в особенности «Друг Фриц» и «Мадам Тереза»? Прочти его как-нибудь, если тебе удастся его достать.

Разнообразная пища располагает к еде. Вообще мы должны стараться прежде всего есть простую пищу. Недаром сказано: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Лук не может быть натянут все время. Думаю, ты поймешь меня правильно. Я знаю, что у тебя всегда голова на плечах. Не считай, что все вокруг есть добро, и учись сам различать благое дело ото зла; и пусть это чутье укажет тебе верный путь с божьей помощью, потому что важнее всего, мой мальчик, что Бог располагает. Жду твоего скорого ответа с подробностями, кланяйся от меня знакомым, в особенности господину Терстеху и его семье, и всего хорошего.

Адье.

Твой преданный и любящий брат Винсент

8

Париж, 13 декабря 1875 г.

Дорогой Тео,

Я жаждал твоего письма этим утром и счастлив слышать, что ты поправляешься. Посылка тебе была отправлена только сегодня. В ней – небольшой сборник Жюля Бретона[21].

С нетерпением жду Рождества, чтобы увидеться с тобой, мой мальчик, уже совсем скоро. Вероятно, я отправлюсь в четверг вечером.

Сделай все возможное, чтобы продлить этот праздник.

Вот и еще кое о чем, только не обижайся за это на меня: тебе, как и мне, понравились стихотворения Гейне и Уланда, но, мой мальчик, смотри, это довольно опасное приобретение – иллюзии недолговечны, не предавайся же им… Впоследствии книги Гейне и Уланда еще попадут в твои руки, и тогда ты прочтешь их с другим чувством и со спокойным сердцем… Возьми хотя бы образ нашего отца и нашей матери, возьми «Прощанье» Бриона и с этими тремя впечатлениями перед глазами перечти Гейне, тогда ты увидишь, что я имею в виду…

Винсент

9

Париж, 10 января 1876 г.

Дорогой Тео!

С того времени, как мы с тобой видались, я еще тебе не писал, а за последнее время случилось нечто, что не было, однако, для меня неожиданностью.

Когда я встретился с господином Буссо[22], я спросил его, считает ли он желательным, чтобы я оставался в фирме и в этом году, и нет ли у него чего-нибудь серьезного против меня.

Как раз это и оказалось. Он меня форменно поймал на слове и сказал, что с 1 апреля я могу уходить, благодаря господ за то, чему я научился в их фирме.

Когда яблоко созрело, легкий ветерок срывает его с дерева, так и тут: я действительно совершил вещи, которые, в известном отношении, были недопустимы, и поэтому мне мало что остается возразить.

Так вот, мой мальчик, что мне теперь делать? Для меня все темно! Постараемся, однако, сохранять надежду и бодрость.

Будь так добр, дай это прочесть господину Терстеху, но будет лучше, если в данный момент ты об этом больше никому не скажешь и сделаешь такой вид, будто вообще ничего не происходит.

Пиши поскорей.

Твой преданный и любящий брат Винсент

10

Париж, 19 февраля 1876 г.

…На этих днях я прочел прекрасную книгу Элиот[23], три рассказа: «Сцены из клерикальной жизни».

Особенно тронул меня последний рассказ «Исповедь Джэнет» – это жизнь проповедника, мирно обитавшего среди жителей грязных улиц в своем городе. Его кабинет выходил на сады с капустными кочерыжками и проч., на красные крыши и дымящиеся трубы бедняцких домов. На обед он обычно получал плохо сваренную баранину с водянистым картофелем. В возрасте тридцати четырех лет он умер, и за время его продолжительной болезни за ним ходила женщина, которая до этого была предана пьянству, но, благодаря его словам и, так сказать, опираясь на него, превозмогла самое себя и нашла мир в своей душе. При его погребении был прочитан текст, в котором стояло: «Я воскресение и жизнь, верующий в меня будет жить, даже если умрет»…

Винсент

С мая 1876 года, после разрыва с фирмой дядюшек, у Винсента начинается период поисков и мытарств. В апреле он принимает предложение преподобного мистера Стокса стать учителем в Рамсгейтской частной школе в Англии за еду и содержание. Однако мистер Стокс оказывается неблагонадежным, вскоре школа закрывается, и Винсент едет в Айлворт, где решает воплотить в жизнь идею, которая крутится в его голове последние месяцы, и становится помощником пастора. Решимость его такова, что, несмотря на юный возраст (Винсенту было 23 года на тот момент), он ведет церковные службы и даже читает первую в своей жизни проповедь на английском языке.

11

Эттен, 4 апреля 1876 г.

Дорогой Тео!

Утром в день моего отъезда из Парижа я получил письмо от одного учителя из Рамсгейта[24] с предложением побыть там месяц (без жалования), чтобы по прошествии этого времени посмотреть, может ли он меня использовать.

Ты можешь себе представить, как я рад, найдя кое-что. Помещение и еду я получаю, во всяком случае, даром.

Вчера мы ездили с отцом в Брюссель и нашли дядю Хейна очень больным.

В поезде мы много рассуждали с отцом о живописи, в том числе о картинах Рембрандта в Лувре и о портрете Бургомистра Сикса[25], но в особенности о Мишеле…[26]

…Я так счастлив, что увижусь с тобой, а также с Лиз[27] до моего отъезда!

Рамсгейт – это, как тебе известно, курорт с 12 000 жителей, так прочел я в одной книге, но больше я о нем ничего не знаю.

Ну а теперь – до субботы. Удачной поездки.

Всегда твой любящий брат Винсент

12

Рамсгейт, 17 апреля 1876 г.

Дорогие отец и мать!

Нет сомнения, что телеграмму вы уже получили[28], но вам, вероятно, хотелось бы узнать больше подробностей.

Из Лондона спустя два часа мы отправились в поезде в Рамсгейт. Это приблизительно 4 1/2 часа езды. Красивая дорога. Между прочим, мы проезжали по холмистой местности. Внизу холмы поросли скудной травой, а наверху – дубовой зарослью, что очень напоминает наши дюны… Мы проезжали также мимо Кентербери, города, который еще много сохранил из своих средневековых построек. В особенности там есть великолепная церковь, окруженная вязами.

Я не раз видал на картинах нечто вроде такого города.

Вы, конечно, себе можете представить, что я все время сидел у окна и ждал Рамсгейт. Около часа дня я прибыл к мистеру Стоксу (Mr. Stokes). Его не было дома, но сегодня вечером он уже возвратился. Здесь двадцать четыре мальчика от десяти до четырнадцати лет. Школа, таким образом, невелика, окна выходят на море…

Вечером мы ходили с мальчиками в церковь… В восемь мальчики ложатся спать, в шесть встают. Есть еще один учитель семнадцати лет. Он, я и шесть мальчиков спим в другом доме, тут же рядом, где у меня есть маленькая комната. Между прочим, в ней бы хватило места и для нескольких гравюр по стенам.

Но довольно на сегодня. Какие чудные дни мы прожили! Благодарю, благодарю за все!

Поклон всем, с мыслью о вас жму руку.

Ваш любящий сын Винсент

13

Рамсгейт, 31 мая 1876 г.

Дорогой Тео!

…Рассказывал ли я тебе уже о той буре, свидетелем которой я стал? Море желтоватого оттенка, особенно у берега; полоска света на горизонте, а над ним – сокрушительно огромные, темно-серые тучи, разрезанные косым дождем. Ветер сдувает в море пыль с небольшой, светлой скалистой тропинки и беспощадно рвет цветущие на камнях растения.

Направо – поля зеленой пшеницы, а вдали высится своими башнями, мельницами и кровлями готических домов город. Внизу меж двух причалов залегла бухта, выходящая в море, – выглядит как города с гравюр Альбрехта Дюрера[29]. Прошлой воскресной ночью я тоже видел море. Кругом было темно-серо, но день уже загорался на горизонте. Хоть и было совсем еще рано, жаворонок уже начал свою песню. Соловьи в прибрежных садах вторили ему. Вдалеке – свет маяка, сторожевое судно и пр.

В эту же ночь я взглянул через окно своей комнаты на крыши домов и верхушки вязов, темных на фоне ночного неба. Над этими крышами была единственная звезда, но такая светлая и добрая. И я подумал обо всех нас, и я подумал о годах своей жизни, что уже прошли, и о нашем доме, и вот такие слова и чувства посетили меня: «Убереги меня от пути бесчестия[30], дай мне Свое благословение не потому, что я заслужил его, а во здравие Матери моей. Ибо Любовь все переносит[31]. Без благословения Твоего мы есть ничто».

При сем маленький рисунок с видом из окна школы, через которое мальчики могут видеть своих родителей и провожают их взглядом, когда те приходят их посетить и затем отправляются обратно на станцию. Многие мальчики никогда не забудут этого вида. Ты бы посмотрел на него на этой неделе во время дождливых дней, особенно в сумерки, когда зажигаются фонари и свет от них отражается на мокрых улицах.

В эти дни г-н Стокс иногда бывает не в настроении, и когда мальчики, по его мнению, уж чересчур шумят, то, случается, не получают вечером ни хлеба, ни чаю. Поглядел бы ты на них, когда они выглядывают из окна; в этом есть что-то меланхолическое. У них почти ничего нет, кроме еды и питья, на что бы они могли надеяться и что помогало бы им жить изо дня в день. Ах, если б ты видал, как они идут к столу по темной лестнице через маленький проход. Затем, однако, солнце снова светит весело.

Другое оригинальное место – это комната с прогнившим полом, куда приходят по шесть мальчиков умываться и где на умывальник падает слабый свет из разбитых оконных стекол. Это тоже более или менее меланхолический вид. Как бы мне хотелось провести зиму с ними, чтобы понять, каково это.

Мальчишки оставили масляное пятно на твоем рисунке, но ты прости им…[32]

Твой любящий Винсент

14

Айлворт, 4 июля 1876 г.

…У меня сейчас такое настроение, когда кажется, что не существует никакого другого призванья на свете, кроме дела учителя или проповедника со всем тем, что с этим связано, как, например, звание миссионера, Лондонское миссионерство и проч.

Лондонское миссионерство – это, мне кажется, особенное дело: нужно ходить среди рабочих и бедняков, распространять слово божье и, когда приобретешь некоторый опыт, – беседовать с ними; разыскивать иностранцев, ищущих работы, и других лиц, находящихся в каком-либо затруднении, и стараться им помочь и т. д. и т. п.

На прошлой неделе я был раза два в Лондоне, стараясь разузнать, нет ли возможности заняться этим. Поскольку я говорю на разных языках и особенно в Париже и Лондоне довольно много вращался среди людей бедного класса и иностранцев, да и сам я иностранец, – то я бы годился на это.

Но для этого надо быть, по крайней мере, двадцати четырех лет, а мне, во всяком случае, до этого остается еще целый год.

Г-н Стокс определенно говорит, что не может мне платить жалованья, потому что за стол и помещение может на мое место получить достаточно других лиц. В самом деле, так это и есть. Но долго ли это будет продолжаться? Боюсь, что нет. Все решится достаточно скоро.

Но, дорогой мой, как бы дело ни разрешилось, я снова могу сказать тебе, что все радости и горести, через которые я прошел за несколько месяцев здесь, так сильно привязали меня к такой деятельности, как учительствование или священнослужение, что я уже не сверну с этого пути…

…На прошлой неделе я посетил Хэмптон-Корт[33], чтобы полюбоваться роскошными садами и длинными каштановыми и липовыми аллеями, где вороны и грачи строят свои гнезда, и изучить дворец и картины. Среди прочих, там много портретов Гольбейна, которые очень хороши, а также два замечательных Рембрандта (портрет его жены и портрет раввина) и прекрасные итальянские портреты Беллини, Тициана, картина Леонардо да Винчи, этюды Мантеньи, полотно Рейсдала, «Фрукты» Кейпа[34] и так далее.

Я очень желал, чтобы ты побывал там тоже. Было настоящим наслаждением снова увидеть картины…

Винсент

15

Айлворт, 3 октября 1876 г.

…В субботу, неделю назад, я предпринял длинное путешествие в Лондон, где по слухам есть место, которое могло бы пригодиться для моего будущего. Проповедники в приморских городах, например в Ливерпуле и Халле, зачастую нуждаются в помощниках, которые могли бы говорить на разных языках и в состоянии были бы тем самым работать среди моряков и иностранцев, а также посещать больных. К тому же такое место могло бы оплачиваться.

Я выехал рано утром, в четыре. В ту ночь в здешнем парке было прекрасно: темные аллеи вязов, среди которых пролегает мокрая тропа, а над всем этим – серое, дождливое небо и гроза где-то вдалеке. Когда светало, я уже был в Гайд-парке, где листья начали опадать с деревьев, а дикий виноград горел восхитительно-красным на фоне домов. Стоял туман. В семь часов я прибыл на Кеннингтон-роуд и немного передохнул в церкви, которую так много посещал по воскресеньям[35].

В Лондоне я навестил пару человек и зашел в галерею господ Гупиля и Ко, и там видал рисунки, привезенные ван Итерсоном. Большое было наслаждение снова увидеть таким образом голландские города и луга. Та картина Артца[36], мельница на берегу канала, действительно очень красива, как по мне…

…Вернулся ли уже ван Итерсон? Я был счастлив увидеться с ним снова, он привезет тебе «Широкий, широкий мир»[37]. Почитай это как-нибудь на днях. Особенно хороши первые главы и так воистину просты. Почитай также и Лонгфелло, например:

 

I see the lights of the village

Gleam through the rain and the mist.

And a feeling of sadness comes o’er me,

That my soul cannot resist… [38]

 

…Итак, мой дорогой, жму мысленно руку тебе и дяде Яну…[39]

Винсент

Рождественские каникулы 1876 года Винсент проводит в родительском доме в Гааге, где на семейном совете принимают решение о его возвращении в Нидерланды. Благодаря стараниям дядюшки Винсенту находят место бухгалтера в книжной лавке в Дордрехте. Однако вместо того чтобы работать, чудак Винсент рисует деревья, читает и даже придумывает себе очень интересное занятие: разделив лист на четыре колонки, он пишет перевод Библии сразу на четыре языка: французский, английский, немецкий и голландский. В итоге будущий художник твердо решает больше никогда не заниматься торговлей и объявляет о своем намерении стать пастором. В мае 1877 года семья посылает Винсента в Амстердам к дяде Яну Ван Гогу, где под надзором другого родственника – дяди Стриккера, который был тогда священником протестантской церкви, он усердно занимается перед поступлением на теологический факультет.

Рисунок Ван Гога в письме от 25 ноября 1876 года. Винсент возвращался из школы в Тернем-Грин и шел по грязной улице к деревне Питершам, стоящей на Темзе, когда его настиг ранний закат и он едва не заблудился. Винсент почти ничего не видел, когда наткнулся на огонек в церкви, благодаря которому он нашел верную дорогу.

16

Дордрехт, 23 марта 1877 г.

Дорогой Тео!

Хотел убедиться, что мое письмо тебя настигнет в пути. Какой прекрасный день мы провели вместе в Амстердаме, я так и остался стоять и смотреть на уходящий вместе с тобой поезд до тех пор, пока он окончательно не исчез из виду. Мы ведь старые добрые друзья, не так ли? Сколько раз мы с тобой гуляли, вглядываясь в темные поля с молодой пшеницей в Зюндерте, где к этому времени года мы вместе с Па обычно слышали жаворонков.

Утром мы с дядей Кором пошли повидать дядюшку Стриккера. У них был длинный разговор сам знаешь о чем. Вечером, где-то в полседьмого, дядя Кор отвел меня к станции, вечер был красивый, и казалось, что все вокруг о чем-то говорит, погода была спокойной, на улицах была легкая туманность, какая обычно бывает в Лондоне. На следующее утро у дяди разболелись зубы, но, к счастью, это длилось недолго и мы пошли в цветочный магазин. Зайдя туда, мы сразу увидели сосновые ветки, плющ и живую изгородь из боярышника, как хорошо любить цветы. Написал родителям о том, как мы провели время в Амстердаме, о чем говорили. Придя домой, обнаружил письмо от Райкена. Отец был не в состоянии провести проповедь в прошлое воскресенье, поэтому его заменил Жан Кам – я знаю, «горело в нем сердце его»[40], знаю, что произойди что-нибудь, я мог бы посвятить служению Ему всего себя без остатка, Па всегда этого хотел. Пусть так и будет, пусть Господь благословит меня на это. Те слова, что написаны на той бумаге, которую ты передал мне: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут»[41] – и портрет Отто Герхарда Хелдринга[42] уже висят на стене в моей комнате, хорошо, что ты дал их мне, они дарят мне надежду.

Я пишу тебе о своих планах, не задумываясь, и пока пишу, идея становится все более четкой и ясной. Сейчас я думаю о словах «Удали от меня пути лжи и закон Твой даруй мне»[43], я страстно жажду познакомиться с богатством Священного писания, преданно изучать все эти старинные предания до основания и особенно изучить все, что известно о Христе. Ведь наша семья – поистине христианская, в самом прямом значении этого слова: из поколения в поколение в ней можно было наблюдать слуг Священного писания. Так почему этот голос не должен быть услышан в этом и последующих поколениях? Почему член этой самой семьи не должен сейчас услышать зов, не должен задуматься как следует о том, чтобы посвятить себя этой цели?

…Моя молитва и внутреннее желание сейчас направлены на то, чтобы дух моего отца и дяди почил на мне и чтобы и мне было дано стать христианином и работником во Христе, и да будет моя жизнь чем дальше, тем больше подобна ему; мне очень бы хотелось, чтобы большая и напряженная работа, нужная для того, чтобы стать служителем Христа, была уже позади меня… Их Бог станет моим Богом, их народ станет мои народом[44], и такова моя участь: познать Иисуса Христа и цену Воскресения Его, и да объемлет Его любовь меня[45]. А что есть любовь, хорошо выражено в словах «нас огорчают, а мы всегда радуемся»[46] и в XIII главе Первого послания к Коринфянам[47]: она все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит и никогда не перестает. Теперь мое сердце – это слова тех паломников, идущих в Эммаус, которые удержали Его, говоря: останься с нами[48], когда приближался вечер и смеркалось.

Тебе понравится это «нас огорчают, а мы радуемся», запомни это, потому как все, что тебе нужно в шторме жизни, – это правильные слова и хороший плащ, держи это в уме особенно сейчас, когда ты столько всего пережил. И будь аккуратен, потому как даже если то, что ты пережил, кажется тебе несерьезным, если я прав, то есть нечто большее, и ты вспомнишь слова Господа[49]: «любовью вечною Я возлюбил тебя»[50], «Как утешает кого-либо мать его, так утешу Я вас»[51], и «дам Вам другое утешение, Дух истины»[52], и «я заключу новый завет»[53], «отделитесь и не прикасайтесь к нечистому»[54], и «буду вам Богом, а вы будете Моим народом»[55], и «буду вам Отцом и будете Моими сынами и дочерьми»[56].

Желаю тебе удачи в пути и мысленно жму тебе руку, адье, и верь мне…

Твой любящий брат Винсент

17

Дордрехт, апрель 1877 г.

…Между прочим, на этих днях я при помощи маленького катехизиса дяди Стриккера еще раз проработал всю историю Христа и сделал выписки.

Сколько картин Рембрандта и других художников при этом вспомнилось мне! Я верю и надеюсь, мне не придется раскаиваться в том выборе, который я сделал, именно – стать христианином и работником во Христе. Да, все вещи прошлых времен могут способствовать добру. Благодаря знакомству с такими городами, как Лондон, Париж, жизнью в торговых домах, так же как в школах Рамсгейта и Айлворта, меня сильнее влекут к себе и приковывают разные вещи и книги из Библии, хотя бы, например, Деяния апостолов. Также и знакомство с людьми вроде Жюля Бретона, Милле, Жака, Рембрандта, Босбоома и многими другими, равно и любовь к их произведениям и к жизни может стать источником мыслей.

Сколько сходства между делом и жизнью отца и таких людей; но дело отца я ценю еще выше! Помогай нам Бог, мой мальчик. Прими мысленно мое рукопожатие и еще раз сердечное поздравление от любящего тебя брата.

Винсент

Увлекаясь глубоким изучением Библии, Винсент иногда делает наброски библейских сюжетов. Так, в письме от 28 мая 1877 г. он рисует пещеру Махпела (ныне «Пещера Патриархов». – Прим. ред.), о чем пишет брату: «На прошлой неделе я дошел до 23 главы Книги Бытия, до места, где Авраам хоронит Сарру в пещере Махпела, и я не удержался от искушения сделать небольшой набросок, где я представил, как могло выглядеть это место, в нем нет ничего особенного, но я все равно его прилагаю».

«После сего Авраам похоронил Сарру, жену свою, в пещере поля в Махпеле, против Мамре, что ныне Хеврон, в земле Ханаанской. Так досталось Аврааму от сынов хетовых поле и пещера, которая на нем, в собственность для погребения» (Книга Бытия 23:19–20).

18

Амстердам, 30 октября 1877 г.

…Изучать латынь и греческий тяжело, мой мальчик, очень тяжело, но я все же чувствую себя очень счастливым и занимаюсь вещами, к которым стремился. Вечером я не могу сидеть поздно. Дядя мне это строго запретил, но слово, стоящее под гравюрой Рембрандта, остается у меня в памяти: «In medio noctis vim suam lux exerit» («Среди полуночи свет являет силу свою»), – и я смотрю, чтобы всю ночь горело маленькое газовое пламя, и лежу часто, in medio noctis, на него глядя и обдумывая план моей работы на следующий день, и соображаю, как бы мне получше выполнить мое ученье. Зимой по утрам, надеюсь, буду рано зажигать огонь; в зимнем утре есть что-то своеобразное, как это написал Фрер в своем рабочем в «Бондаре», – гравюра, кажется, висит в твоей комнате…

Винсент

19

Амстердам, 4 декабря 1877 г.

…Что ж, вот уже подходит к концу еще один год, и многое произошло со мной, на что я оглядываюсь с благодарностью. Если б я, мой мальчик, в будущее Рождество уже был бы в университете и уже одолел бы первоначальные трудности так же, как теперь одолел первые трудности латинского и греческого, – как бы я был рад!

…Уже начинает смеркаться, и вид из окна рядом на верфь с маленькой аллеей тополей, стройные формы которых и тонкие ветки так изящно рисуются в вечернем воздухе, неописуемо прекрасен. А там старое здание складов у воды, тихой, как вода старого пруда, о котором говорится в книге Исайи. Стены склада у воды позеленели и выветрились. Затем внизу садик, а вокруг него изгородь с розовыми кустами и на верфи – маленькие черные фигурки рабочих и собачка. Только что видел фигуру дяди Яна, с его длинными седыми волосами; вероятно, он как раз делал свой «обход». Вдали мачты кораблей в доке, у старых судов совсем черные, а затем – серые и красные мониторы. Кое-где начинают зажигать фонари.

Вот зазвонил колокол, и целый поток рабочих направляется к воротам, одновременно является и фонарщик, чтобы зажечь фонарь на площади за домом…

Вероятно, ты будешь нынче очень занят, но если выдастся минутка, пиши мне. И самое главное, как только ты решишься ехать в Эттен – обязательно дай знать. Сделается ли возможным отправиться снова вдвоем в Дордрехт перед Рождеством? Нужно наслаждаться каждым путешествием, отведенным нам. Да будут благословенны все твои начинания и получи, по возможности, хорошее лакомство от св. Николаса[57]. Самые теплые слова домочадцам и всему семейству Терстех, Хаанебикам и ван Стокумам, если тебе случится их повидать…

Адье, Тео. Если не выйдет написать до того, как свидимся, будучи в здравии, тогда до свидания.

Мысленно сердечно жму руку

Твой преданный и любящий брат Винсент

Желание быть полезным простым людям направило Винсента в Протестантскую миссионерскую школу пастора Бокмы в Лакене под Брюсселем, где он проходит трехмесячный курс проповеди. Однако после прохождения курса его не берут на службу. Несмотря на это, он мог заниматься миссионерством и его направили читать проповеди в городок угольных копей под названием Боринаж. В письме, написанном в ноябре 1878 года, Винсент так описывает то, что ему удалось узнать о шахтерах: «В свое время еще в Англии я хотел получить место миссионера среди горняков и на угольных копях, но тогда на мои желания не обратили внимания и сказали, что надо для этого иметь по крайней мере двадцать пять лет… На юге Бельгии, приблизительно от Монса до французской границы и даже несколько дальше за ней, лежит местность, называемая Боринаж, где живет своеобразное население из рабочих, которые работают в многочисленных каменноугольных копях. Вот что я нашел, между прочим, в одной географической книжечке: “Углекоп – особый тип в Боринаже. Дня для него не существует, и, за исключением воскресенья, он едва ли пользуется солнечными лучами. Он тяжко работает при бледном, рассеянном свете лампочки, горящей под сводом тесной галереи; с согнутым телом, зачастую вынужденный ползти, работает он, чтобы вырвать из земных недр тот минерал, полезность которого мы все знаем; работает среди постоянных опасностей.

Но бельгийский горняк обладает счастливым характером, он привык к такой жизни, и когда он спускается в шахту, с маленькой лампочкой на шляпе, ведущей его во мраке, он вверяет себя Богу, который видит его труд и защищает его, его жену и детей”». Прибыв в качестве миссионера в Боринаж, Винсент, однако, ужасается увиденному: в шахтах работают женщины, дети, по узким туннелям ходят несчастные клячи. Вместо того чтобы читать Библию и подавать пример рудокопам, он решает разделить с ними все тяготы нищей жизни. Со временем он перестает мыться и начинает отдавать шахтерам свою одежду и пищу.

20

Вам, апрель 1879 г.

…Недавно я стал участником очень интересной экскурсии. Я пробыл шесть часов в руднике и притом в одной из старейших и опаснейших из местных шахт, называемой «Маркасс». Она пользуется очень дурной славой, так как в ней погибло множество народа, кто при спуске и подъеме, кто от удушливого газа при взрывах, от подпочвенных вод или при обвале обветшалых галерей. Это мрачное место, и, на первый взгляд, все вокруг кажется печальным и мертвым.

Рабочие здесь в большинстве случаев бледные, измученные лихорадкой люди и выглядят утомленными, чахлыми, обветренными и преждевременно состарившимися; женщины, как правило, – поблекшими и увядшими. Кругом рудника убогие жилища горняков с несколькими засохшими, черными от копоти деревьями, колючие изгороди, кучи навоза и шлака, горы непригодного каменного угля и проч. и т. п. Марис из этого создал бы замечательную картину. Потом как-нибудь я попытаюсь сделать набросок, чтобы дать тебе обо всем этом представление.

У меня был хороший проводник, человек, проработавший здесь тридцать три года, приветливый и терпеливый, объяснявший все очень хорошо и старавшийся все сделать понятным. Таким образом, спустились мы вместе с ним на этот раз на глубину семисот метров и добрались до сокровеннейших уголков этого подземного мира… Шахта состоит из пяти этажей, три верхних использованы и брошены, в них уже не работают, так как там нет угля. Если бы кто-нибудь попытался написать картину таких штолен, это было бы нечто совершенно новое, нечто неслыханное, или, лучше сказать, нечто совершенно невиданное. Представь ряд камер в достаточно узком и низком проходе, укрепленном толстыми деревянными балками. В каждой такой камере трудится углекоп в грубой брезентовой форме, грязный и покрытый сажей, как трубочист, в тусклом свете маленькой лампы откалывая кусочки угля. В некоторых камерах рабочие стоят в полный рост, в других – полностью лежат на земле.

Все пространство похоже на соты в ульях, или на темные, мрачные лазы в подземной тюрьме, или на ряд небольших ткацких станков, а вообще-то, больше всего это похоже на большие крестьянские печи или отдельные могилы в склепе. Сами штреки похожи на крупные дымовые трубы в домах брабантских крестьян. В некоторых из них отовсюду просачивается вода, и свет от рабочей лампы создает особенный эффект и отражается как в сталактитовой пещере. Одни углекопы работают в забоях, другие грузят добытый уголь в маленькие вагонетки, которые катятся по рельсам, напоминая конки. В основном на такой работе заняты дети: и мальчики, и девочки. На глубине семисот метров есть и конюшня с примерно семью старыми лошадьми, таскающими больше угля на так называемый рудничный склад, откуда его поднимают на поверхность. Другие рабочие заняты тем, что восстанавливают старые проходы, не позволяя им обрушиться, или прокладывают новые. Так же как моряки на суше тоскуют по морю, углекопы, несмотря на всю опасность и лишения, предпочитают находиться под землей, а не на ней.

Селения здесь имеют вид чего-то заброшенного, безмолвного и вымершего, так как жизнь проходит под землей, вместо того чтобы разыгрываться на ней. Здесь можно пробыть года, но, не побывав внизу, в шахтах, нельзя себе еще составить настоящего представления о сущности вещей.

Люди здесь чрезвычайно неразвиты и невежественны, большинство не умеет читать, но вместе с тем в своей тяжкой работе очень понятливы и находчивы, смелы и вольны. Ростом они малы, но кряжисты в плечах. Глаза у них мрачные, глубоко впавшие. Они искусны во многих вещах, работают удивительно много и обладают очень нервной, что не значит слабой, но тонко воспринимающей организацией. У них прирожденная, въевшаяся в них ненависть и внутреннее недоверие ко всякому, кто захотел бы перед ними разыгрывать барина. Среди углекопов нужно знать обычаи и характер углекопа и никаких претензий, никакой гордыни, никаких попыток к муштре, иначе с ними не сговоришься и никогда не завоюешь их доверия.

Я, кажется, как-то сообщал тебе об одном горняке, получившем при взрыве газа ужасные ожоги? Ну теперь, слава богу, он поправился, выходит, руки у него еще слабы, и пройдет еще много времени, прежде чем он окажется способным ими пользоваться для работы; как бы то ни было, он спасен. С тех пор, однако, был еще ряд случаев тифа и злокачественной лихорадки, называемой здесь 1а hotte fièvre («газовая лихорадка»), при которой люди видят жуткие сны, бредят и переживают ужасные кошмары. Таким образом, опять появилось множество болезненных людей, слабых, убогих, лежащих и чахнущих на своих постелях.

В одном доме все больны лихорадкой, и у них очень мало, или, лучше сказать, вовсе нет никакой помощи, так что больные ходят за больными. «Здесь больные ухаживают за больными, – сказала одна женщина, – или, иначе, бедняк бедняку друг».

Видал ли ты за последнее время что-нибудь хорошее? Очень хотелось бы получить от тебя письмо. Много ли работал за последнее время Израэльс, а Марис и Мауве?

Несколько дней тому назад у нас здесь в хлеву родился жеребенок, маленькое милое животное, которое скоро уже стояло крепко на своих ногах. Рабочие здесь держат много коз, и повсюду в домах видишь козлят и кроликов, которых, между прочим, здесь держат вообще в жилищах горняков.

Ну, мне нужно отправляться к больным, приходится кончать; сообщи мне поскорее о себе, хоть какой-то признак жизни, если у тебя есть на то время…

Винсент

21

Вам, июнь 1879 г.

Дорогой Тео!

Уже достаточно поздно, почти полночь, но я все равно хочу успеть написать тебе сегодня пару строк. Прежде всего потому, что я так давно не писал тебе, но, дорогой мой, о чем я могу рассказать? Меня захлестнула здешняя работа настолько, что дни могут проходить один за другим, и часто не хватает времени даже подумать о тех вещах или заняться теми вещами, что занимали раньше. Но что в особенности заставило меня написать – это новости из дома, а именно предложение отправить тебя в Париж на 6 недель. Если ты поедешь туда, то будешь проезжать Боринаж. Рассмотришь ли ты возможность провести здесь день или больше? Мне бы так хотелось, чтобы ты узнал эту страну! В ней так много уникальных вещей, которые сможет отметить только очень внимательный человек…

Несколько дней тому назад у нас была часов в 11 вечера гроза. Совсем близко отсюда есть место, откуда можно видеть под собой большую часть Боринажа. Трубы, горы каменного угля, малые жилища горняков и целый день напролет движение черных фигурок, как на муравьиной куче. Совсем вдали – темные еловые леса, перед ними белые домики рабочих и вдали на горизонте кое-где церковные колокольни и старая мельница. Обычно надо всем этим стоит нечто вроде тумана. Тени проходящих облаков производят своеобразные эффекты света и тени, напоминающие картины Рембрандта, Мишеля или Рейсдаля. Во время грозы, среди абсолютно черной ночи, когда при свете молнии время от времени на мгновение все становилось видным, получалось замечательное впечатление. Совсем близко, одиноко в открытом поле стоит большое мрачное строение – рудник Маркасс; в эту ночь, среди проливного дождя, в блеске молнии, он напоминал колосс Ноева ковчега. Под впечатлением этой грозы я сделал сегодня во время урока Библии описание кораблекрушения.

Я много читаю сейчас «Хижину дяди Тома». Сколько еще рабства на свете, и в этой удивительно хорошей книге эта важная проблема обсуждается с такой мудростью, любовью, интересом и пылом по отношению к настоящему благосостоянию несчастных угнетенных, что невольно опять возвращаешься к ней и каждый раз находишь еще что-нибудь.

Я не знаю лучшего определения для понятия искусства, чем это: «Искусство – это человек в соединении с природой, которую он освобождает». Природа, действительность, истина – однако с тем значением, восприятием, характером, которое в ней выделяет, подчеркивает художник и которым он дает выражение. Картина Мауве, Мариса или Израэльса говорит больше, чем сама природа. Так и с книгами. В «Хижине дяди Тома» в особенности художник выдвигает вещи в новом освещении, и каким-то образом в этой книге, начинающей стариться, вещи остаются новыми. Она так тонко прочувствована, так продумана, так мастерски написана, с такой большой любовью, серьезностью и так искренно. Она так смиренна, проста и в то же время так по-настоящему возвышенна и благородна…

Через полгода после того, как Ван Гог начал читать проповеди в Боринаже, его работу приехал проверить проповедник из Брюсселя и, найдя Винсента в ужасающем состоянии – жертвенный Винсент выглядел оборванным и грязным настолько, что сам походил на шахтера, – предложил уволить Винсента, не оценив его христианских порывов разделить с рудокопами все их тяготы жизни. Для будущего художника это стало настоящим ударом. Данное препятствие было не первым на пути Ван Гога к тому, чтобы стать проповедником. Формальные требования противоречили его видению того, каким должен быть настоящий миссионер еще при попытке поступить в Амстердамский университет. Его учитель греческого языка, богослов Маурицио Мендес Да Коста, готовивший Ван Гога к поступлению на теологический факультет, так вспоминал о взглядах художника на суть богословия: «“Мендес, – говорил он, – неужели ты, в самом деле, убежден, что мне необходимы эти немыслимые правила (греческого языка. – Прим. ред.). Ведь все, что я хочу, – это примирить бедных, обделенных созданий с их земным существованием!” Конечно, как учитель я не мог с ним согласиться, однако в глубине души признавал его правоту. Винсент же не отступал и уверял, что “Путешествие Пилигрима в Небесную страну” Джона Баньяна, Томас Кемпис и перевод Библии – это все, что ему нужно». После увольнения Винсент приходит в отчаяние и совершает нелепую пешую прогулку в Брюссель к мистеру Абраму Питерсену – преподобному евангелисту из Мехелена и Лёвене, которому показывает несколько набросков рудокопов, сделанных в Боринаже. Несмотря на то что рисунки были будто бы сделаны детской рукой, преподобный что-то разглядел в них и предложил Винсенту не оставлять занятий рисованием. На тот момент Ван Гогу было уже 27 лет.

22

Кем, 5 августа 1879 г.

Дорогой Тео!

Пишу тебе в спешке. Ты должен отправляться в Париж совсем скоро, не так ли? Если так, то напиши, в какой день и в какое время, и, скорее всего, я увижусь с тобой на станции. Я искренне желаю, чтобы ты смог остаться тут на день или больше, или меньше.

У меня будет возможность показать тебе несколько рисунков, некоторые отсюда, не то чтобы одни они были достойны твоего времени, но в них, в этих видах, в местной самобытности ты легко найдешь что-то привлекательное для себя, настолько этот регион живописен во всех своих проявлениях! Ты когда-нибудь читал «Тяжелые времена» Диккенса? Это выше всяческих похвал. Один из персонажей – рабочий Стивен Блекпул. Он очень детально изображен и вызывает сильнейшую симпатию.

…Я недавно был в одной мастерской, у священника Питерсена, который пишет в манере Шельфхута и Хоппенбрауерса и понимает кое-что в искусстве.

Он попросил один из моих набросков и рисунки с типами горняков. Я иногда сижу до глубокой ночи и рисую, желая сохранить некоторые воспоминания и оживить в памяти то, к чему меня невольно приковывает созерцание вещей.

Но, мой дорогой, мне некогда, я должен еще написать Терстеху и поблагодарить его за ящик с красками и за наполовину уже использованный альбом, которые он мне прислал.

В Брюсселе я купил у одного еврея-книготорговца большой альбом для набросков из старой голландской бумаги…

Винсент

23

Кем, июнь 1880 г.

…Я – горячий человек, который способен и обречен делать более или менее нелепые вещи, в коих потом мне приходится часто раскаиваться. Мне случается говорить и действовать несколько торопливо, в то время как было бы лучше выдержать с большим терпением. Полагаю, что и другим людям случается делать подобные глупости.

Однако что же при таких условиях делать – нужно ли считать себя опасным и ни к чему не пригодным человеком? Не думаю. Дело идет о том, чтобы попытаться всеми средствами самому извлечь пользу из своих страстей. Чтобы назвать одну из них, укажу хотя бы на мою почти неистребимую страсть к книгам. Я чувствую такую же потребность постоянно учиться, изучать, как, может быть, есть хлеб.

Ты поймешь это! Когда я был в другой обстановке, в окружении картин и художественных произведений, меня, как тебе известно, захватила к ним сильная страсть, доходившая до энтузиазма. Я и сейчас, находясь вне этого окружения, не раскаиваюсь в этой страсти и часто тоскую по стране картин.

Ты, наверно, помнишь, что я очень хорошо знал – может быть, знаю и сейчас, – чем был Рембрандт или чем были Милле, Жюль Дюпре, Делакруа, Миллес или, наконец, Маттейс Марис. Пусть сейчас у меня нет этого окружения, однако остается нечто, называемое душой, причем утверждают, что это нечто никогда не умирает, живет вечно и непрестанно ищет и стремится все дальше и дальше.

Итак, вместо того чтобы поддаваться тоске по родине, я решил, что родина для меня везде; вместо того чтобы впадать в отчаяние, я избрал себе деятельную меланхолию, поскольку я в состоянии действовать; иными словами, я предпочел меланхолию надеющуюся, стремящуюся, ищущую – безмолвно пребывающей в отчаянии. Я изучал более или менее серьезно те книги, которые оказывались в моем распоряжении, так, например, Библию, «Французскую революцию» Мишле и, прошлой зимой, Шекспира, немного Виктора Гюго, Диккенса и Бичер-Стоу, а недавно – Эсхила и некоторых классиков, так же как и нескольких великих «малых мастеров».

Ты знаешь, что к таким «малым мастерам» причисляют, например, Фабрициуса и Бида.

Однако тот, кто поглощен всем этим, иногда кажется другим людям отталкивающим, неприличным и, независимо от своей воли, грешит в той или другой степени против известных форм, обычаев, светской пристойности. И все же жаль, когда на это обижаются. Ты, например, ведь знаешь, что я часто неряшлив в одежде, – я это признаю и признаю, что это неприлично. Но печаль и бедность имеют свой смысл, к тому же они зачастую служат средством для создания себе уединения, необходимого для того, чтобы углубиться в изучение того, что тебя захватывает…

…Все это поглощает, все это занимает человека, все это побуждает его мечтать, думать и размышлять. Вот уж, кажется, пять лет, точно не могу сказать, как я без места и блуждаю; и ты скажешь: с такого-то и такого-то времени ты опустился, ты потух, ты ничего не сделал.

Разве это действительно так?

Правда, я или сам зарабатывал себе на хлеб, или его мне давал из милости кто-либо из друзей, – я жил так хорошо или так скверно, как мог; правда, я потерял доверие многих людей; правда, что мои денежные дела находятся в печальном состоянии; правда, что не менее мрачна и моя будущность и что я мог бы лучше начать мою жизнь; правда, что как раз для того, чтобы заработать себе на хлеб, я потерял много времени; правда, наконец, и то, что мое обучение находится в довольно печальном и отчаянном положении и у меня в этом отношении значительно более несделанного, нежели приобретенного. – Но разве все это значит опуститься, значит ничего не делать?

Ты, может быть, скажешь: а почему ты не продолжал идти по тому пути, на который толкали тебя? Почему ты не продолжал идти к университету? Отвечу на это только то, что это слишком дорого, а затем, на том пути, на котором я нахожусь, подобная будущность была бы ничем не лучше моего настоящего.

Но по тому пути, где я теперь нахожусь, я должен идти дальше. Если я этого не сделаю, не буду учиться, не буду больше искать, я пропал, горе мне.

Так я смотрю на вещи – дальше, дальше, вот что нужно!

Но какова же конечная цель, спросишь ты?

Цель эта будет все определеннее, медленно и верно получит более четкие очертания, как рисунок обращается в эскиз, а эскиз – в картину, и все это в той мере, в какой будешь серьезно работать, исследовать неопределенную вначале идею, мимолетную мысль, изучать до тех пор, пока она не окрепнет.

Ты должен знать, что с евангелистами дело обстоит так же, как и с художниками. Есть старая, академическая, зачастую отвратительная, тираническая школа, ужас, безнадежность, одним словом – люди, облеченные в панцири, в стальные доспехи предрассудков и банальностей. Когда эти люди находятся во главе дела, они располагают местами и целой системой интриг, причем стараются посадить на эти места своих ставленников и отвести обычных людей. Их Бог, подобно Богу пьяницы Фальстафа, «внутренняя церковь». На самом деле, некоторые евангелические господа, по замечательному совпадению, стоят (может быть, они и сами были бы удавлены этим, будь они способны к человеческим чувствам) в отношении к духовным вещам на той же позиции, что и указанный тип пьяницы, но в данном случае нечего и опасаться, чтобы их слепота когда-нибудь могла превратиться в ясновидение.

Такое положение имеет свою плохую сторону для того, кто со всем этим не согласен, кто протестует против этого от всего сердца, со всем тем возмущением, на которое он только способен. Что до меня, я уважаю только академиков, непохожих на описанных, но таких академиков, достойных уважения, много меньше, чем это может показаться на первый взгляд.

Одна из причин, почему я годами остаюсь без места, это попросту то, что у меня другие идеи, чем у этих господ, предоставляющих места только тем, кто мыслит так же, как они. Это не простой вопрос о моем туалете, в чем они меня упрекали с издевательством, но, уверяю тебя, значительно более серьезное дело.

…Итак, если ты в состоянии извинить человека, изучающего картины, то должен будешь согласиться и с тем, что любовь к книгам так же священна, как любовь к Рембрандту, даже, думаю, одна восполняет другую.

Я чрезвычайно люблю мужской портрет Фабрициуса, который мы с тобой когда-то во время прогулки долго рассматривали в Гаарлемском музее. Хорошо, но вместе с тем я так же сильно люблю и диккенсовского Ричарда Картона из «Парижа и Лондона в 1793». Я мог бы тебе указать и другие необычайно захватывающие образы, обладающие в той или другой мере столь же поразительным сходством друг с другом. Мне кажется, что Кент в шекспировском «Короле Лире» такая же благородная и выдающаяся личность, как и любая фигура Томаса де Кейзера, хотя и Кент, и король Лир жили задолго до этого.

Боже мой, как прекрасен Шекспир, чтобы не сказать больше! Кто так же таинственен, как он! Его слово и его образ выражения стоят любой кисти, дрожащей от возбуждения. Нужно, однако, уметь читать, как нужно уметь слушать и смотреть. Одним словом, ты не должен думать, что я отвергаю то-то и то-то, – я в своем неверии являюсь своего рода верующим, я хоть изменился, но остался все тем же, и моя печаль есть не что иное, как следующее: к чему бы я мог быть пригодным, если б я не мог помогать и быть полезным? Как мог бы я иначе увеличить свои знания и осознать тот или другой предмет?..

Винсент