Я вдруг понял, что им совсем не нужны деньги. Телефоны. Шмотки. Это было другое совсем, это было уже за жизнь, если я сейчас не поднимусь, мы не будем жить. Мы умрем. Нас убьют. Потом оттащат к лесу, бросят в канаву и засыплют мусором, и нас уже не найдут. Потому что сломался автобус. Потому что тетка крикнула на Мишку, и он не успел сказать, что сюда нельзя ходить…
Стечение обстоятельств. Невезение. Смерть.
Мать сделала паузу.
– Мы собрались по поводу этой собаки, – сказала мать.
Дело худо. «Этой собаки». Совсем недавно мать говорила по-другому. Совсем-совсем недавно.
Гоша тупо сидел на крыльце, ничего не делал, мне вдруг стало его очень жаль. Я вдруг поняла, что ему у нас плохо, он совсем нашей семье не подходит. А ему приходится как-то жить. И никуда ему не деться. Потому что человеку без каких-то способностей и свойств приходится довольствоваться тем, что есть. И зависеть, зависеть, всю жизнь зависеть от тех, кто умнее, быстрее и ловчее.
– Собаке в кресле нельзя, – запретила мать. – От этого кресла у нее будет искривление позвоночника.
Она всегда. Всегда знает, отчего у кого бывает искривление. Алька говорит, что это у матери от филфака, там все всё знают.
Юлька направилась в дом и не возвращалась долго. Я предположил, что она там потихонечку подъедает найденные прошлогодние сухари, или сушеные грибы, или еще что.
олодающими особо они, как я и думала, не выглядели, вполне себе нормальные тетки-дядьки, не в рубище, не в струпьях. Человек десять от силы, ну, реально прикованных, остальные сочувствующие. Ни журналистов, ни телевидения, ни предст
а самом деле был прикован к воротам. Женщины разного возраста, две с колясками. Мужчина в строгом костюме, похожий на бухгалтера. Прикованы наручниками и цепями, без болгарки не отвязаться. Впрочем, я отметила, что приковались спиртовики с толком – поставили скамеечки, деревянные ящики, раскладные кресла и надувные матрасы, на которых некоторые прикованные отдыхали в тени. Да
