Оглавление

Орлова Ульяна Владимировна

Время нас подождёт

«… кто больше в Царстве Небесном?»

Евангелие от Матфея, 18:1

Пролог

«…Милый мой, дорогой сыночек! Ты не представляешь, как же я жду встречи с тобой, как хочу тебя увидеть, прижать к себе и целовать твой маленький носик, гладить твои щёчки! Мы совсем рядом, а я по тебе соскучилась, представляешь?

Я не знаю, кем ты будешь, когда вырастешь, и каким, но надеюсь, что мы будем друзьями… Славный ты мой мальчишка! Тебе повезло: у тебя хороший отец. Он добрый и умный, пишет рассказы и сочиняет песни. Умеет вкусно готовить и починит любую неполадку в нашей маленькой квартирке… А главное: он сильно любит нас с тобой… Береги его!

Крошка ты мой, о чём ты думаешь, какие видишь сны? Мечтаешь ли ты о чём-нибудь? Давай вместе помечтаем…

…Когда ты подрастёшь, мы поедем в горы. В юности мы с твоим отцом часто ходили в походы, да что там — почти всё лето у нас проходило в горах. Бывает, подниматься тяжело, с трудом даётся тебе эта горка, но вот ты делаешь последний шаг, огибаешь ёлки и… Перед тобой распахиваются синие леса и огромное бесконечное небо. Внизу играет серебряной змейкой тонкая речка, деревья и сосны вдали сливаются в море, и гудит это море и вздыхает под тёплым ветром. А ты стоишь и чувствуешь себя птицей — вот-вот полетишь над этими лесами. С тобою — любимый человек. И ничего, кроме счастья и бесконечного простора! Кажется, что совсем рядом Бог…

Если тебе будет трудно — я помогу. Но ты обязательно должен это увидеть!

…Как же я жду встречи с тобой, малыш!..»

Глава 1. Воришка

— Ой!

— Стойте! Держите вора!

— Нет, вы видели?! Да вы только посмотрите!

— Такой маленький, а уже по карманам лазит!

— Так полицию вызвать надо! Эй, водитель!..

Суматоха, произошедшая в автобусе, заставила Юру обернуться. За окном дождик, серые дома, остатки растаявшего первого снега, а здесь… Шапки, пальто, куртки, давка, усталые лица людей и — испуганный, сердитый мальчишка, в плечо которого вцепилась пухлогубая женщина в рыжем полушубке.

— Как тебе не стыдно!

— Да пустите же, больно!

— И никуда я тебя не пущу! Бессовестный! Ну и поколение растёт, куда только родители смотрят!

— Да это детдомовский, поди, — откликнулся, поднимаясь, пожилой мужчина.

Автобус пыхтел, впереди гудели машины. Пробка. Авария там, впереди, что ли?

— Сейчас на остановке вместе и сойдём! И — в полицию, — громко сказала женщина.

Мальчишка мотнул головой — в глазах обида, растерянность.

— Не надо в полицию! — Юре удалось-таки протиснуться к месту происходящего. — Отпустите мальчика, — негромко попросил он. Выдал первое, что пришло в голову.

Женщина глотнула воздух ртом и не нашлась что ответить. Только руку на плече покрепче стиснула, потому что мальчишка попытался высвободиться.

— Зачем же столько шуму? — пробормотал Юра, а погромче сказал. — Пустите его. С чего вы взяли, что он что-то украл?

— Это я с чего взяла?! Да люди честные сами видят! Да вот её спросите! Шнырк в карман и — к выходу, да ещё толкается-то как!

Соседка, на которую указала женщина, покачала головой. А мужчина усмехнулся:

— А телефон ваш, между прочим!

Юрка машинально сунул руку в карман, другой — и охнул про себя: телефона там не было.

— Ну-ка, покажи, — обратился он к мальчишке. Тот даже не поднял головы.

— Покажи телефон!

Мальчик медленно, словно через силу, протянул чёрный мобильник, с едва заметными двумя царапинками на гладком дисплее, — его, Юркин, телефон.

— Пойдём, — вздохнул Юра. А женщине сказал:

— Я сам его отведу. Куда следует. — И прочёл в недовольных, утомлённых глазах лишь облегчение.

Надо же так: только вернуться из плаванья, как на тебе! Искатель приключений на свою голову…

Автобус фыркнул и уехал. А он с воришкой остался на остановке. Моросил дождь, машины наперебой торопились к светофору, по лужам спешили к маршруткам и троллейбусам прохожие с разноцветными зонтами, а Юра заметил, что он стоит и крепко сжимает мальчишкино плечо.

— Телефон-то верни.

— На! — с вызовом сказал мальчишка и поднял наконец мокрое лицо, на котором блестели сердитые угольки глаз. — Только попробуй полицию вызвать!

— А что будет? — поинтересовался Юра. — Дружков позовёшь? И что они мне сделают?

— Да Перец тебя так отделает, что мало не покажется! У него… — и парень прикусил язык. — Короче, получишь ты!

— Ну, и дальше что?

— Как что?

— Ну, дальше-то что будет?

Мальчишка покрутил головой, обречённо махнул рукой:

— Ты или совсем глупый, или притворяешься. Или не получал никогда.

— А ты получал?

— Ой, да отстань ты!

— Не, не отстану. Пойдём.

— Куда?

— Куда угодно! Домой, в полицию, к дружкам — выбирай!

— Да нет у меня никаких дружков… — мальчишка беспомощно оглянулся, словно ища глазами кого-то, и нехотя двинулся вслед за Юрой. — Я от тебя всё равно сбегу, и ты меня не найдёшь!

Юра обогнул магазин — яркий, нарядный, с предновогодними (в середине ноября!) витринами — и вышел на широкий тротуар, ведущий к кинотеатру. Похожие они, эти кинотеатры, в разных городах: старенькие, кирпичные, годов семидесятых, с облупленной мозаикой и высокими окнами. Перед ним — площадь с фонтаном, закрытым на зиму, чуть дальше — одинаковые пятиэтажки. Летом они утопают в зелени, а сейчас они очень белые на фоне пасмурного неба. И среди них — его, Юркин, дом.

— Слышишь, чё говорю?!

— А?.. Так куда же ты сбежишь, если у тебя дружков нет? — откликнулся Юра.

— К себе, в детдом…

— Беги! Ну, чего ты стоишь-то? Беги!

Мальчишка переступил с ноги на ногу. Нерешительно.

— Ты меня не удержишь!

Юрка ничего не ответил и зашагал дальше. Воришка молча поплёлся за ним, а когда свернули на дорожку, покрытую растрескавшимся, вздыбившимся под корнями деревьев асфальтом, — очень уютную летом в зарослях сирени и пустую сейчас, среди голых веток, — испуганно крикнул:

— Куда ты меня тащишь?! Там нет никакой полиции! Полиция справа от кинотеатра!

— Успеем ещё в полицию и в детдом успеем. А сейчас я поесть хочу… Да и ты, наверное, тоже? Такого мокрого, голодного, сердитого — точно никуда не отпустят…

— Ты сам такой же!

Юрка рассмеялся. Мальчишка надулся и сунул руки в карманы.

— Не обижайся. Есть книжка одна, про Карандаша и Самоделкина. Там ребята на стене нарисовали мальчишку, Чучело-Бабучило, а он ожил и прятался от них. И собака ему котлеты таскала и мороженое… Слушай, а ты котлеты с кетчупом любишь или так просто?

— Я не нарисованный! И не Чучело! А кетчуп я терпеть не могу, и майонез, и дошираки! А котлеты я люблю с курицей, только у нас её редко готовят…

Глава 2. Всё началось с котлет

…Так я оказался у Юрки дома. Правда, сначала я не знал, что это Юрка. Он был просто парнем, который меня куда-то вёл из-за того, что я стянул его мобильник. У подъезда он предупредил:

— В доме две женщины. Не пугайся!

Тут я уже совсем подумал ретироваться, и даже отступил на полшага, и уже почти сорвался с места, как затренькал код в домофоне, и этот незнакомый, непонятный парень потянул дверь и дождался, пока я войду. А я пошёл следом, не знаю зачем. Может быть, потому что вправду проголодался, а ещё я не был в гостях, ну и… не хотелось мне возвращаться в детдом. Там Перец и компания, и они на мне очень собирались отыграться, и вообще: я ничего им не принёс…

Так размышлял я, поднимаясь по лестнице, пока мы не остановились у старенькой потрёпанной двери. Парень дотянулся до звонка, и она очень быстро открылась, и я увидел на пороге только одну девушку, невысокую, красивую. Волосы у неё были светлые, длинные, на лице — веснушки, а глаза — большие, голубые, тёплые какие-то и радостные. У меня как-то сразу затосковало сердце, а она, словно меня не заметив, бросилась обнимать этого парня.

— Юрка! Ну наконец-то!

Так я узнал, как зовут этого странного парня, который зачем-то притащил меня к себе домой.

Скрипнула в коридоре дверь, и показалась вторая женщина — маленькая, сухая старушка, чуть сутулая, в вязаной серой кофточке. Она тоже улыбалась, посмотрела на меня, потом на Юру, потом снова на меня. А мне захотелось исчезнуть вдруг или скрыться за дверью, но Юра с этой девушкой загораживали проход. И я вспомнил, что не поздоровался.

— Здрасте! — сказал я.

Юра обнял эту старушку и попросил:

— Наташа, мам, покормите нас! Мы голодные, мокрые и злые!

Мама, значит, его. Она засуетилась на кухню, а девушка стала помогать мне раздеваться — взяла у меня куртку, шапку, аккуратно повесила их на вешалку. Потом присела на корточки возле меня:

— Наташа! А ты?

— Миша, — ответил я.

— Вот и славно! — почему-то обрадовалась она. — Иди мой руки и садись за стол.

Вот и всё. Будто и не в первый раз виделись.

В ванной перед умывальником висело большое чистое зеркало, и я ужаснулся. Потому что и вправду, как это он сказал: «Чучело… Бабучило». Щёки в грязных разводах, уши торчат как две ручки от кастрюли, а глаза мокрые. Будто я ревел только что, хотя я не плакал! И нос поцарапанный. Он у меня и так чуть-чуть картошкой, а тут ещё и поцарапанный. Хотел свитер снять, потому что было жарко, но вспомнил, что рубашка у меня мятая и в голубую полоску, — на кого я буду тогда похож? Ладно, что свитер просто чёрный и джинсы, хотя испачкались, но не рваные. А вот из носка торчал палец, и я носки снял. Потом умылся и вышел из ванной.

Сел за стол. И тут же забыл про рубашку, про телефон, про Перца, про неудачный день, потому что передо мной поставили тарелку с котлетами. А рядом — с картошкой, жареной! Котлеты были красивые, с румяной корочкой. На секунду я задумался и — принялся за них. Потому что котлетки я всё же люблю больше, чем картошку…

…А потом передо мной оказалась тарелка с пирожками и кружка с компотом.

— Осторожнее, повидло может быть горячее! — вернул меня к реальности голос Юры.

И я увидел, что на кухне остались только он и я.

Только сейчас я огляделся: кухня довольно просторная, стол стоял почти посередине, вокруг него — четыре табуретки с мягкими подушками. Справа от входа, располагался холодильник — новый, белый, гладкий, со множеством магнитиков и фотографий. Возле него столик, под ним белая закрывающаяся мусорка, дальше: раковина, белая плита, встроенная в шкафчики — все они были одного цвета, голубого. Вдоль стены висели крючочки, на них — разные кухонные приборы. На плите стояли две металлических кастрюльки — большая и маленькая — и красный чайник с цветочком. Обои были жёлто-голубые, с подсолнухами, на полу — линолеум, ну точно как у нас в коридоре на третьем этаже — рыжий и в ромбиках, на потолке красовалась новенькая люстра с тремя полукруглыми светлыми абажурами. На окне — полупрозрачная тюль, не прямая, а аркой, а за окном уже темно совсем! А мне ещё обратно топать… Чтоб не думать пока о грустном, я взял пирожок с повидлом и стал на него дуть, а потом спросил Юру:

— А где женщины? — и посмотрел на него.

А он сидел напротив и, подперев кулаком подбородок, смотрел на меня и ничего не ел. Перед ним стояла большая чашка, из неё шёл белый дымок, а он смотрел как-то пристально и задумчиво. Глаза у него тёмные, как у меня, и с какой-то весёлой искоркой, нос курносый, задиристый и усы, как у мушкетёров. Это я в фильме видел, когда нас в кино водили: смешные у них усы, у нас с такими никто не ходит. Только с бородой — учитель физкультуры, он её, когда сердится, поглаживает.

Так вот, Юра смотрел на меня, а я не люблю, когда на меня так смотрят. Как в кабинете у врача, когда у меня три недели назад заболел живот и все думали, что это аппендицит, а это я просто съел три сосиски и они оказались несвежими. Тогда доктор тоже с меня глаз не сводил, всё щупал мне пузо и спрашивал: «здесь больно? а здесь, а здесь?». И никуда не деться от этого взгляда, который так и норовил проникнуть внутрь меня, — только если отвести глаза и смотреть в потолок. Тогда я так и сделал. А сейчас взял пирожок и уставился на белую скатерть. Сам не заметил, как съел его и взял второй, потом третий. Потом Юра спросил:

— Сильно они тебя били?

Я чуть не поперхнулся. Откуда он знает?!

— Не-а… Сперва больно, потом привык.

Искорка в Юриных глазах куда-то исчезла, и они стали совсем тёмными.

— Это я сдурил, однажды. Ещё летом. У нас праздник был, а меня дежурить поставили, а он вроде добренький такой, покладистый — дай, говорит, за тебя подежурю…

— Он — это Перец?

— Ну… Подежурил, а через два дня поймал меня на улице: «Долг отдавай!» Я ему: «Какой долг, ты чё, с луны упал?» — а он… В общем, с того дня — никакого покоя. Поймают где-нибудь у магазина или вечером, когда в туалет идёшь, — затащат в подсобку и там давай «обрабатывать». Я им ручки таскал — нам дарили на первое сентября — и тетрадки, им мало… А сегодня ночью они поймали меня, и Гвоздь, это друг Перца, он большой такой, сам не дерётся никогда, но как скажет… «Кранты, — говорит, — тебе, Пешкин, если сегодня долг не отдашь…» Ну вот, и я в автобусе…

Не хотелось мне рассказывать, что меня дёрнуло в автобусе руки в чужие карманы совать. Никогда я не воровал и не попрошайничал, как у нас некоторые делали… А тут страшно стало: сейчас, думаю, вернусь я туда, а там, на воротах, уже Перец меня караулить будет… Даже в полицию лучше, хоть на три дня отсрочка будет… Один раз меня с другими ребятами водили туда, допрашивали, но это уже совсем другая история, кстати тоже Перца касается — может, он на меня с той поры зуб точит…

— А Пешкин — это твоя фамилия?

— Не, это прозвище такое. Я в шахматы люблю играть, да не умею. Постоянно с королём и двумя пешками остаюсь…

— М-да… — Юра потёр подбородок, нахмурился.

— Да ладно, не парься: я, если совсем туго будет, в подвалы убегу… Один такой, что ли?

Юра вскинул глаза и сдержанно спросил:

— А в подвалах, знаешь, что бывает?

— Ну, знаю… Но я же не такой, я не буду!

— Все не такие! А потом мальчишек хоронят…

Он не договорил, потому что вошла Наташа. Чаю налила себе, стул пододвинула и стала щебетать. Ну прям как наши девчонки! Что-то рассказывала она про кота, который залез в стиральную машинку, но я её не слушал. Просто сидел и смотрел в окно, и думал, думал, что сейчас всё закончится и нужно будет идти по холодной слякоти к остановке, ехать туда… Или в полицию — что-то объяснять, оправдываться… Нет, не буду оправдываться! Буду молчать, пусть хоть что делают, я не пикну! Я хорошо научился, если нужно… Носки только надо найти, кажется, я их под ванну запихнул, а то Юра увидит, какие там дырки, и мама его увидит и будет про меня думать что-нибудь нехорошее. Скажет — оборванца в дом привёл… Или зашивать станет, а они грязные… Надо как-то незаметно их достать и идти, а то уже совсем спать хочется…

— Юр, да он уже носом клюёт!

Я встряхнулся. Поморгал.

— Мишенька, там в комнате я тебе уже постелила. Идём, я тебя провожу, — это незаметно подошла сзади бабушка.

— Мам, спасибо! — сказал Юра, поднимаясь из-за стола. — Всё было очень вкусно!

— Ничего, ничего, сейчас отдохнёте, устали, поди… И ты, Юрик, ложись, а то ведь еле стоишь уже…

Я ничего не понял. Вскочил.

— Спасибо! Ну, я пойду!

И юркнул в ванную искать свои носки.

Глава 3. Про семью и кота Мурзика

…И стали мы жить втроём. Нет, точнее вчетвером, не считая кота. Я и сам не заметил, как оказался в семье.

Вот почему так всегда бывает: ждёшь-ждёшь, надеешься, мечтаешь — тишина. А как мечтать перестал, забыл о своем желании, так — на тебе! Всё, что хотел, даже лучше. И думаешь, как теперь со сбывшейся мечтой-то жить?

Но — обо всём по порядку.

Так я и не вернулся в ту ночь в детский дом. И на следующий день не вернулся. Юра меня усыновил. Правда, он на эту тему всегда отшучивался, либо молчал, либо так говорил: «Из плаванья привёз подарочек». Ага, «подарочек»!

Я сначала не поверил. У нас никто не верил. Если вдруг случалось, что усыновляли, — мы ещё долго ждали возвращения того счастливчика. Потому что было — возвращали. Забирайте, мол, свой «подарочек»: он нам не годится. Нет, они так не говорили. Они говорили, точнее, слухи у нас ходили такие: «не думали, что с ним будет так трудно», «хотим съездить отдохнуть» и т. п. А «трудный» ребёнок продолжал ждать родителей.

Но были и такие, кто не возвращался. И мы тихо мечтали об этой участи, вечером на кроватях шептались, во дворе, под большим тополем, говорили, спорили — кого первого возьмут себе, у кого какая мама будет. Конечно, большинству хотелось маму молодую и красивую, а папу — доброго. Мне было всё равно. Когда маленький был — просто хотел жить в семье: думалось, что там веселее, уютнее. А старше стал — мечтать перестал. Шансов мало, что тебя усыновят — больше любят малышей. Во-вторых — в семье свои правила. Здесь-то я уже попривык к ним, а там — придётся привыкать заново. Воспитатели — не родители, у них у каждого свой дом и свои заботы. А «деды» — старшие ребята — им лишь бы только не мешаться и дорогу не перебегать. А в семье как: папа и мама — что там они себе думают? Каждый из нас, конечно, надеялся, что нас будут любить, как своего ребёнка, но как оно на самом деле? Раз возвращают обратно… И потом, как с наказаниями в семье? И что, к примеру, стану я делать, если мой «новый» папа вдруг вздумает меня ударить? Смогу ли принять это? Вряд ли.

Вот такие мысли тревожили мою голову в последнее время. А ещё — я смутно помнил своих родителей. И почему-то мне казалось предательством, если я стану жить в другой семье и кого-то вместо них стану называть «папа»… или «мама»… Они мне это простят?

Конечно, я не верю в то, что человек после смерти исчезает бесследно. Зачем они тогда жили? Как-то к нам приходил священник и рассказывал, что смерть — это не конец, а только начало новой жизни. И как мы проведём нашу жизнь, таким будет и её продолжение…

Мои родители погибли, когда я был ещё совсем мелким карапузом. Я их не помню. Мама умерла, а отец попал в аварию, уже позже… А я попал в дом ребёнка, сразу из детского сада. Так началось моё детство без семьи. Всё, что у меня осталось от них, — фамилия, хорошая кстати, как у полководца, — Жуков, да маленький медальон, который я ношу не снимая: овальный, серебряный, похожий на маленькую фисташку, с тоненькой узорной чеканкой. Он не открывается. Сколько я себя помню — всегда он на мне, а значит — от них.

Мне всегда казалось, что мои родители были добрыми, ласковыми, дом — большим. Смутно помню жёлтую комнатку, пушистый ковёр с каким-то хитрым рисунком — вот я встаю, выпрямляюсь и… боюсь идти. Чуть покачнусь, а сделать шаг — не решаюсь. Слышу откуда-то впереди голос женский, ласковый такой, радостный: «Ну же, Мишенька, давай-давай, иди!» А я боюсь, иду и — падаю. А она, мама (а кто же ещё?), смеётся и гладит меня по голове…

Как же, если я буду жить с другой мамой, то получается, что ту, мою, я предам?!

Или она порадуется за меня, что мне будет спокойно? Потому что жизнь в детдоме, даже с привычным для меня распорядком, стала очень тяжёлой. Ребята вроде неплохие среди тех, кто живёт со мной в одной комнате, — не дразнятся, не ссорятся особо, уроки вместе делаем. А вот старшаки… Ни житья, ни проходу. Было так, что и улечься не можешь после ночных драк. Больно. Заступаться некому: всем страшно, что и тебя побьют. А воспитатели — ну что они сделают? Не будут же они по пятам за нами ходить!

Когда я жил в доме ребёнка — нас не обижали. Маленьких любят, берегут. Была одна нянечка, одна общая «мама». И всех пожалеет… Девчонкам косички заплетала — ого-го! Такие мудрёные — как у неё пальцы не перепутывались? А нас было ругала за баловство, но не сильно. Не шлёпала, по рукам не била…

В детдоме есть старшие, есть воспитатели. И надо всех слушаться. Это не всегда получается. А угождать я не умею… И ябедничать тоже.

Ну что я всё о себе да о себе? Расскажу и о семье, в которую я вот так случайно попал.

Юру я папой звать не могу. Пересилить внутри не могу что-то. Но он и не обижается. Он, наверное, вообще не обижается. Даже про тот случай с телефоном ни разу мне не напомнил — спасибо ему! Он добрый, много не говорит. Утром встаёт рано и меня будит в школу — щекочет за пятки, а я щекотки боюсь! Он моряк. Штурман. Уходит в плавание на два месяца, иногда на три. Как я без него буду — не представляю! С двумя-то дамами…

Хотя они тоже хорошие. Наташа меня сразу приняла. Она со мной вообще не церемонится. Как встанет — руки в бока, прищурится и строго так спросит:

— Михаил! Ты куда это пятки навострил? Да ещё в таком непотребном виде?

В непотребном — это значит в потрёпанных джинсах и свитере. Ну чего тут наряжаться, если «пятки навострил» я к Кольке, моему другу. Он не детдомовский — домашний мальчишка. Мы с ним летом познакомились, когда я заблудился нечаянно… Он сидел на качелях и ел мороженое — аккуратный такой мальчишка в белой тенниске, загорелый, с русыми подстриженными волосами, пухлогубый, круглолицый; глаза большие, серые, задумчивые. Так вот, он покачивался и медленно ел эскимо, а я мимо шёл, и мне вдруг так мороженого захотелось, просто до невозможности, что я остановился и говорю: «Угости мороженым!» А он не прогнал, а то бывает — так ответят, что уши до вечера красные; он головой мотнул и говорит: «Возьми в пакете, на лавочке. А то, пока мама придёт, оно потечёт уже!» Я глянул — и правда, мороженое: пломбиры, целых две штуки! Ну и чудо! Слово за слово — и разговорились… Иногда я выбирался к нему летом и мы гуляли вместе, а осенью — всё, некогда… Оказывается, что он рядом с моим домом живёт, и ходит в ту же школу, в которую перевели меня.

А Наташа, пока уроков не сделаешь, — не выпустит. Но я-то знаю и сразу их делаю: задачки у меня легко идут, русский я у Кольки спишу быстренько, а историю с географией потом, на переменке, почитаю.

Юрина мама — она очень тихая. И добрая. Всё «Мишенька, Мишенька…» Хотя, если подумать, что я ей хорошего сделал? А она со мной — как с сыном разговаривает, а не как с мальчишкой из детдома.

В общем, когда в первый день я улёгся на Юрином диване, то впервые за долгие месяцы вздохнул с облегчением. И даже расплакался — ну кто мог поверить, что всё вот так обернётся? Хмурый день: Гвоздь этот, бессонная ночь, утро, подзатыльник, холодная вода в большом туалете, школа, автобус, давка, телефон… Вечность — от остановки до Юркиного дома, потому что каждая мысль — тревога: «всё, попался, Михась, ты попался…» Как на пружинках — готовность сбежать в любой миг… А потом — сытный, вкусный ужин и — дом… Я тогда даже растерялся и заупрямился, но Юра так посмотрел на меня — внимательно и ласково, что я решил: останусь. Утро вечера мудренее. Полночи не спал — промаялся. И непонятно было, что будет завтра, и от этого тяжело и в то же время — хорошо, уютно, тепло; в коридоре ходили, шептались, Наташа даже хихикнула пару раз. Счастливые! У них ведь дом — всегда. А у меня — только в эту ночь: тогда-то я не знал, что здесь и останусь…

А на следующий день, утром, Юра меня спросил:

— Ну что, Миша, останешься?

Я помолчал. Он не шутил, смотрел серьёзно. А о мою ногу толстым, мягким пузом тёрся серый кот.

Я молча кивнул.

Как он там сумел договориться, чтоб всё быстро оформили, — не знаю. Говорит, друзья помогли. Мне бы таких друзей! Так я в детдоме и не появился. Один раз сходил туда с Юрой за тетрадками и показаться директору, но ни с кем из наших не пересёкся: мы пришли утром, когда ребята были на уроках. Перца, к счастью, мы тоже не встретили.

Только вот почему Юра не побоялся его компании? Они ведь такие — что ребёнок, что взрослый — нет для них авторитета. А жаль.

Забыл рассказать про пятого обитателя нашей (ага, уже нашей!) квартиры — кота Мурзика. Вы видели таких наглых и приставучих котов? Не, вряд ли.

Он ко мне стал лезть, как только я улёгся. Вот гладь его, и всё тут! Я уже и притворялся, что сплю, и шукал на него — не прокатывает. Ноль внимания. Мордочку свою мне в ладошку тыкает, мурчит, как будто у него внутри моторчик завели, и всё его гладь, и гладь, и гладь… Мне даже плакать расхотелось — так я на него рассердился!.. А однажды утром я нашёл его в своем рюкзаке! Искал он, видите ли, что-нибудь съестное! Бутерброды мои с колбасой стрескал и облизывается! Кот без комплексов.

Я к нему уже попривык. Живёт будто в своём животном мире, законы для него свои, кошачьи, ну что поделаешь, раз они с нашими иногда не совпадают?

Пожалуй, ближе всех я подружился именно с ним.

Глава 4. Миша

Юра не знал, почему он взял этого мальчишку. Может быть, потому, что сам рос без отца.

Может, потому, что стало его жалко. Может, потому, что вместе с сердитым Мишей ему вдруг вспомнился другой мальчик, Славка — полная его противоположность: добрый, отзывчивый ребёнок, который когда-то бродяжничал и некоторое время рос в чужой семье. А может быть, потому, что было в Мише что-то очень знакомое, словно Юрка знал его раньше или был он на кого-то очень похож — только на кого?

В любом случае — это не так важно. Важно, чтоб не пропал мальчишка, чтоб рос спокойно, чтобы не обижали. Юра знал и помнил эти «блатные» компании, где атаманами были люди вроде Перца, которые донимали тех, кто помладше. В школе — дрался с ними. Про интернатские — слышал от тех ребят, кто там жил. Только вот разница между школьными хулиганами и детдомовскими была в том, что из школы ты вернёшься домой, а вот из детдома — нет. И день, и ночь там. И либо подомнут они под себя, либо будут бить дальше. Пока не найдут того, кто ещё слабее.

Быть может, в какой-то из моментов — в тот ли, когда он тащил Мишу, ещё сам не зная куда, или в тот, когда наблюдал, как он уплетает котлеты, — мелькнул внутри отчётливым огоньком вопрос: а как я могу ему помочь? И могу ли вообще — помочь, хоть как-то?

В тот вечер, когда они «познакомились», Юра шёл и думал, что с ним делать — не тащить же сразу в полицию. Ладно, сперва — покормить. Потом — разобраться, ведь неспроста будет он таскать телефоны. Конечно, он не просил о помощи и снаружи всячески пытался показать свою независимость, но глаза у него были такие… отчаянные, сердитые, тоскливые — полные боли и тревоги глаза, словно беда у него случилась. И на подходе к дому появилась идея усыновить его. Если не сбежит.

Мальчишка не сбежал.

А после их разговора за ужином — Юрка понял: в детский дом мальчишка не вернётся. Есть только вопрос протяжённости во времени: завтра он, быть может, туда пойдёт — а куда ему деваться? — а потом сбежит. Или в подвалы, или в тюрьму — не он, так его заставят. Эта компания.

Так пусть остаётся — места всем хватит.

Но нелегко взять мальчишку из детского дома, даже если он круглый сирота. Кто же знал, что у нас законы такие — сначала собираешь кучу документов, а потом только знакомишься с ребёнком!.. Спасибо Валерию Алексеевичу: без него это дело длилось бы неизвестно сколько. А благодаря Валерию получилось договориться. Пока мальчишка числился в интернате, а жил у Юры, они с Наташей оформили опекунство и начали собирать документы для усыновления. Усыновить можно только по решению суда, а поскольку впереди были новогодние праздники, то Юра собирался продолжить это дело после плавания, весной.

Валерий Алексеевич не раз выручал Юру и его друзей из беды. Характер его — собранный, сильный, отзывчивый — располагал к себе; Валерий никогда не давал советы просто так, зато мгновенно откликался на просьбу о помощи и помогал всеми силами. Долгое время он работал в полиции, а сейчас занимался детьми: руководил поисковым отрядом, тесно сотрудничал с социальными службами — проверял неблагополучные семьи и разбирал все случаи, когда опека хотела отобрать ребёнка из семьи, проверял детские дома в округе и знал всех директоров не просто по имени-отчеству, а лично. Вечером того же дня Юра позвонил Валере, рассказал о мальчике и попросил помочь.

Одно лишь смущало Юрку — его продолжительные поездки: как Миша будет без него? Да и Наташа… Как она примет такое — мягко говоря, неожиданное — решение, а главное — сможет ли подружиться с мальчиком, ладить и общаться в те дни, когда он будет в плавании или в командировке?

Наташа Мишку полюбила. Сразу стала с ним по-хозяйски так разговаривать, будто сто лет его уже знала. Не церемонилась, не сюсюкалась, правда, и не ругала, но вот если нужно ей помочь, просто попросит:

— Миша, вымой, пожалуйста, посуду!

Или придёт он с прогулки, а она ему:

— В первый раз такого крокодила вижу. Ты как умудрился даже шапку извозюкать?! Ну и чудо ты моё… Ох… Быстро марш в ванную!

А Миша и рад. Помогать ему нравилось, может пока это было для него в новинку. И пропылесосить, и кота покормить. Но больше всего он полюбил купаться. Сначала — удивился. Оказывается, в детдоме они мылись в душе, а в ванне он ни разу не сидел.

— Может, в детстве когда-нибудь, — говорит, — да я не помню.

А когда Юра стал наливать туда воду и добавил мыльной пены, — не понял:

— Это зачем?

— Это чтоб тебе веселее было.

— А мне и так весело!.. Ну всё, иди, иди, я сам вымоюсь!

Юрка вышел и, услышав, как щёлкнула в двери задвижка, покачал головой: кажись, он там вымоется! Несколько раз опасливо косился в сторону ванной, когда оттуда вдруг доносились очень громкие всплески, — не иначе как Миша занимался подводным плаванием. Потом махнул рукой и стал звонить Денису — своему другу, который ещё не знал о том, что у Юры появился сын.

Денис понял сразу. В скайпе, хоть качество видеосвязи и оставляло желать лучшего, хорошо было видно его серьёзное лицо.

— Юр, ты справишься.

— Не знаю, Динь. Я не общался толком с детдомовскими ребятами, даже не знаю, как с ним быть!

— Как не общался-то? А Антона вспомни, Санька Валериного?! Ты — как со всеми. Чего ты там выдумываешь?.. Он где сейчас?

— Он в ванной. Закрылся, купается. Соседей пока ещё не затопил, но чувствую — скоро…

Друг засмеялся.

— Ладно, в другой раз нас познакомишь. Быстро вы, однако!

— Обязательно познакомлю… Он колючий какой-то, как ёжик. А я чувствую, что нелегко ему — нет ничего за этими колючками, кроме горя. Или тоски, не знаю ещё — не разобрался.

— Ничего, оттает. Все мы иногда бываем колючими, как ёжики, если обстановка располагает…

Юрка хмыкнул.

— Динь, ты сам как? Как Надя?

— Нормально, Юр, всё нормально, потихоньку. Летаем пока, новичков дали учить, — Денис подпёр лоб ладонью, улыбнулся, — как на паровозах ездят!

— Ты таким же был когда-то!.. Летун! — улыбнулся и Юра.

— Ну, дак… Ладно, буду в гости вас ждать. Может, Мишу твоего в аэроклуб сводим, покажу самолётики…

…А Миша тут как тут.

Кутается в полотенце, босыми пальцами по ковру водит, с волос — брызги капают. Дово-ольный! Сияет как медный самовар. Прошёл в комнату, плюхнулся на диван и выдал:

— Ох, ну я оторвался!..

Юра решил проверить, как он там «оторвался»… Да нет, нормально всё — разве что несколько лужиц на полу, одежда висит на змеевике. То ли вся лишняя вода к соседям утекла, то ли он так искусно нырял! Чудеса… Пены, правда, в бутылке — чуть на донышке, а была она почти полной.

Юра сунул одежду в машинку, прошёл в комнату, вытащил из шкафа чистую футболку, штаны (они остались от брата, мама хранила их на верхней полочке — те вещи, которые решила не раздавать). Протянул Мише:

— Бери, одевайся!

— Благодарствую! — отозвался Миша, скинул полотенце, наклонившись, стал натягивать брюки…

Юра присвистнул.

Спина у мальчишки была в синяках. А он преспокойно надевал футболку, что-то мурлыкая себе под нос. Оглянувшись на Юру, удивлённо вскинул брови:

— Ты чего?

— Ничего. Погоди, не одевайся, — Юра выглянул в коридор. — Мам! Где у нас была твоя волшебная мазь от всяких царапин?

Мама сразу засуетилась:

— Сейчас, Юрик, сейчас… А чего случилось?

— Да ничего страшного, ну-ка, дай… Ага, спасибо!

Прикрыл дверь и скомандовал растерянному Мише:

— Так, давай свою спину!

Миша поёжился.

— А это не больно?

«Нет, малыш, не больно… Это уже не больно…»

— Давай-давай, не больно!

«Вот бедняга… — думал Юра, осторожно начиная смазывать все ссадины, — это за что же тебя так?..» Миша ойкнул.

— Что, больно?!

— Да нет! Щекотно! — и мальчишка захихикал, подпрыгивая от нетерпения. — Ой, Юра, хватит, боюсь щекотки!!!

— Всё, одевайся!

Славный он оказался парнишка, этот Мишка Жуков. Прямой, открытый, любознательный. Правда, с русским у него было хуже некуда и учился он на класс меньше, чем его сверстники. Читать не любил, больше слушать и — спрашивать. И всё ему интересно, и всё нужно знать: и где у парохода мотор, и зачем кораблю три мачты, и что такое секстан, и правда ли, что в Китае живут аисты, и как они выглядят — эти самые аисты, и как настраивать экспозицию на фотоаппарате… Юрину маму стал звать бабушкой Катей. А она как-то вечером шепнула Юрке:

— Вот смотрю на него всё и думаю, как же он на нашего Олежку-то похож…

«И точно!» — ахнул Юра. Вот что было знакомым в мальчишке! Если приглядеться внимательно — на старшего брата Миша был похож не только внешне: тёмные волосы, карие глаза, упрямые тонкие губы, чуть приподнятые, словно удивлённые брови, — но и характерами они были близки. Отчаянный парень.

А потом… Бывает, не спится ночью — лежишь, думаешь, что есть на свете такой вот Мишка-Михаил и завтра он будет опять что-нибудь спрашивать или рассказывать, смеяться над котом, — и хорошо так от этого становится… Проходя мимо его комнаты, прислушаешься к тихому сопению, посмотришь на него, укроешь, стараясь не разбудить, упавшим одеялом… Или вдруг — проснёшься от тихого всхлипывания. Что такое? Миша плакал почти каждую ночь — на вопросы не отвечал, просто ревел в подушку и всё. Юра тихонько садился к нему на диван и осторожно клал руку на вздрагивающие плечи. И сидел так до тех пор, пока тот не успокаивался.

Утром — не спрашивал про вечерние слёзы. Придёт время — сам расскажет.

Глава 5.Фотографии и один мой день

Надо сказать, что с появлением семьи моя жизнь изменилась. И вот какой она стала.

Для начала опишу свой маленький дом, то есть нашу двухкомнатную квартиру. Первое, с чего я хочу начать, — у меня появилась своя комната. До этого в ней жила Юрина мама, но она сказала: «Диван поставим на кухню, и я буду спать там». Так сказала, что её не переубедишь. Ну что ж, кухня, как я уже говорил, большая — возле пустой стены, на которой висела картина с морем и разные фотографии, поставили диван, а две табуретки отнесли в комнаты. Места не убавилось, и стало даже уютнее! Кроме того, над диваном Юра повесил полку, на которую бабушка положила несколько своих книг, часы, телефон, ещё кой-какие свои вещи, а картину перевесил чуть ниже.

В моей комнате остался ещё один диван — он стоял возле окна, его можно было раскладывать, но я полюбил спать так. На подоконнике росли цветы, напротив дивана был письменный стол, над которым осталась одна полка для моих учебников. За ним — немного свободного места, а возле входа в комнату возвышался шкаф с отодвигающимися дверцами — он назывался «купе». В него поместилось всё мое барахло, оно заняло три полки, на других полках лежали бабушкины вещи. С другой стороны от двери поставили кресло из большой комнаты и тумбочку, на которую можно было положить мобильник или книжки. Над тумбочкой висел светильник. Обои в комнате были светло-зелёного цвета, над креслом висела большая карта мира. Занавески здесь были до пола: одна прозрачная и большие тёмно-зелёные шторы. На полу лежал мягкий ковролин, о который Мурзик очень любил точить когти. Вообще, как я заметил, он обо все ковры любил точить когти, а в моей комнате, сбоку от шкафа, дополнительно была приделана специальная когтеточка. На стол Юра прикрепил белую лампу на длинной сгибающейся ручке.

Теперь о большой комнате. В ней жили Юра и Наташа, и находилась она напротив моей. Это, пожалуй, единственная комната, где сохранился старый шкаф, в остальных местах квартиры мебель была новой. Шкаф был высокий, длиной почти во всю стену слева от входа. За стеклянными дверцами поблёскивали хрустальные стаканы и вазочки, на верхней полке стояли старинные корабельные часы — хронометр — и парусник с тремя мачтами, он назывался «фрегат». Это только средняя часть шкафа, с боков его были ещё лакированные дверцы: верхние, в которых хранились вещи и Наташина техника, и нижние, с закрывающимися на ключ замками. Ручек на нижних дверцах нет, вместо них — замочные скважины, ключи от которых лежали за стеклянными створками. Потому что, если оставлять их в скважине, обязательно ногой зацепишься или штаниной.

Справа от входа стояла широкая кровать с красивым атласным покрывалом оливкового цвета и большими белыми подушками. Над кроватью висел светильник, такой же, как у меня в комнате. В углу возле окна стоял компьютерный стол, на котором лежал большой ноутбук. Это был очень интересный стол: по бокам и сверху него были полки для книг. То есть стол как бы встроен в шкаф. На полках стояли книги — с одной стороны — Юрины, а с другой — Наташины: учебники, морское дело, фотография, даже справочник практического врача! Но кроме таких научных книг встречались и художественные: повести, рассказы и сказки. Одна полка принадлежала дискам: на них, как пояснил Юра, были записаны фотографии и фильмы. Над столом висел деревянный уголок, на нём стояло две больших иконы; когда я поинтересовался, Кто на них изображён, мне ответили, что Господь и Богородица.

Рядом со столом был компьютерный стул, на котором можно здорово вертеться. На стене висела только одна фотография, о ней я расскажу чуть позже. На шкафу стояли цветы: их длинные зелёные листья чуть опускались на стеклянные дверцы. В комнате было светло, наверное, из-за солнечных обоев и светлого пушистого ковра, а может быть, от большой люстры с пятью лампочками — они все направлялись вверх, в потолок, и прятались под светло-зелёными абажурами с маленькими точками-звёздочками.

Между комнатами были туалет с ванной. О них я долго говорить не буду, скажу только, что ванная была тёплой благодаря батарее-змеевику, под раковиной стояла стиральная машинка, пол белый, кафельный. Напор воды был просто отличный: купаться — одно удовольствие!

В коридоре было довольно просторно, слева от двери до кухни был шкаф-купе (а точнее задвигающиеся дверцы, за которыми — полочки разного размера и вешалка для одежды).Чтобы обуться, можно было присесть на стул возле комода с ящиками. Ковра в коридоре не было,