Николай Долгополов

ГЕНИИ РАЗВЕДКИ

2020

Информация
от издательства

Издание второе

Художественное оформление Сергея Хозина

Долгополов Н. М.

Гении разведки / Николай Долгополов. — 2-е изд. — М.: Молодая гвардия, 2020.

ISBN 978-5-235-04708-2

Эта книга — своеобразный творческий отчет писателя Николая Долгополова. 25 лет назад он опубликовал свой первый материал об Абеле — Фишере и с тех пор написал около двух тысяч статей и 12 книг, которые стали бестселлерами. Дважды лауреат литературной премии Службы внешней разведки (СВР), сценарист трех полнометражных фильмов, показанных на Первом канале, комментатор сотни документальных фильмов и телепередач о разведке. Даже снялся в заглавной роли знаменитого Кима Филби!

Главное отличие «Гениев разведки» от других произведений подобного рода: многих своих любимых героев Долгополов хорошо знал лично и поддерживал с ними добрые отношения долгие годы.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

16+

Уважаемые читатели!

Книга, которую вы держите в руках, посвящена истории отечественной разведки. На протяжении всего XX века разведывательная служба была важнейшим, а подчас и единственным инструментом решения самых сложных и ответственных государственных задач.

За каждым из выдающихся достижений разведки стоят судьбы конкретных людей, к большинству из которых никогда не придет всенародная слава. Впрочем, они и не ищут ее, считая главной наградой возможность служить Отечеству.

Среди получивших известность сотрудников нашей Службы немало людей с чрезвычайно развитыми способностями, выдающимся интеллектом и волей. Читать о каждом из них — подлинное удовольствие. Поэтому убежден в том, что книга Николая Михайловича Долгополова будет пользоваться успехом у самой широкой публики.

Директор Службы внешней разведки Российской Федерации

С. Е. Нарышкин

ОТ АВТОРА

Давайте разделим эту книгу о разведке на четыре части. Сначала представим Героев Советского Союза и России. Затем расскажем о святая святых разведки — ее нелегалах. В третьей части представим разведчиков, действовавших как под дипломатической крышей, так и под самыми разными обличьями. И завершим рассказами о наших бесценных иностранных агентах, которых в разведке называют «друзьями».

Не собираюсь утверждать, будто выбрал самых-самых. Нет. Но об Абеле — Фишере и Киме Филби, о Геворке Вартаняне и Надежде Троян в молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей» вышли мои книги. Захотелось познакомить читателей и с другими героями. Разведчиков — вообще горсточка, но каждый из них совершил свое, неповторимое. И прекрасно, что в «Молодой гвардии» это осознают лучше, чем где-либо.

Наше сотрудничество с «МГ» длится, страшно сказать, больше сорока лет. А о разведке пишу с 1993 года. Рассказать есть о ком.

Я горжусь не только тем, что стал постоянным автором «Молодой гвардии», но и несколько иным: «Молодая гвардия» приняла меня в свои авторы. Будучи суеверен, я никогда не считаю, сколько книг написал, сколько переизданий вышло и какие премии автор и издательство за эти труды заработали. Не в том цель: да, это хорошо, но побочно, это находится вне пьедестала почета. Счастлив, горд, что не подвожу — пока, тьфу-тьфу, «МГ» в ее книжном отчете перед Читателем.

Его, моего родного, я, кажется, знаю. Не слишком молод. Совсем не богат. Одет скромно. Иногда иронично настроен, зато интеллигентен, образован. Прочитал сотни книг. И предложить ему еще одну, собственную, — это рисковая затея. Примет ли? Выберет ли среди сотен, а теперь и тысяч других? Если книгу покупают, значит, общий язык найден. И твоя обязанность ответить на письмо отягощенного жизнью  человека, потратившего полтыщи рублей на твое выстраданное творчество. Надо встречаться, фотографироваться, подписывать книги в любое время дня и ночи. Отвечать на вопросы. Потому что тебе и книгам твоим верят.

И снова о том, как привлечь  друзей купить эту книгу. Когда я бываю на книжных ярмарках, мне порой делается, без шуток, дурно. Ведь в этой ярмарке можно запросто утонуть. Выбор величайший. И всегда среди победителей моя милая «Молодая гвардия». Как же хочется внести хоть частичку, хоть малую лепту в ее постоянный успех.

I

ГЕРОЕВ ИМ ПРИСВАИВАЮТ РЕДКО

ЗОРГЕ БЕЗ МИФОВ

РИХАРД ЗОРГЕ

Парадоксально, но гражданин Германии, немецкий коммунист Рихард Зорге, получивший затем советский паспорт и ставший резидентом военной разведки СССР в Токио, появился на свет в окрестностях Баку.

«Я родился на Южном Кавказе, меня привезли в Берлин совсем маленьким. Этот факт из моей жизни я всегда помнил. Я, возможно, слишком русский, я — русский до мозга костей», — признавался Зорге. И первые слова, им произнесенные, были русскими. Лишь в Берлине в возрасте четырех лет мальчик заговорил по-немецки.

Недавно еще раз полюбовался памятником Зорге, установленным в начале 1980-х в столице советского тогда Азербайджана. Монументальная работа знаменитого скульптора Владимира Цигаля, сделанная в соавторстве с бакинскими зодчими, — одна из достопримечательностей города и уж точно украшает парк, где степенно прогуливаются жители.

Что не украшает, так это комментарий гида на английском языке, постоянно называвшего казненного 7 ноября 1944 года в Токио Зорге «советским шпионом». Даже немцы, в основном и ехавшие в огромном экскурсионном автобусе, озадачились таким жестким ярлыком. Потом подходили ко мне, говорили на нормальном, как говорят теперь многие немцы, английском, что и в их понимании Зорге не шпион (spy), а разведчик (intelligence man).

Впрочем, как объяснил мне гид, есть два варианта одной и той же экскурсии по Баку. Одна — на английском, к нам, россиянам, безжалостная. Вторая — на русском, более мягкая по отношению к гостям из веками близкой Азербайджану страны. Надеюсь, хоть в «более мягкой» легендарного земляка Рихарда Зорге именуют разведчиком.

Кстати, о том, кого считать разведчиком, а кого шпионом, я долго говорил с ушедшим ныне Героем России, полковником, атомным разведчиком, историком, теоретиком и аналитиком научно-технической разведки Владимиром Барковским. Владимир Борисович, которого еще до ухода называли легендой советской разведки, высказывался на сей счет весьма категорично: «Человек, который приносит пользу твоей родине, — всегда разведчик. Наносящий ей ущерб — шпион». Уверен, что братскому Азербайджану Рихард Зорге ущерба никогда не наносил.

Но как же Рихард Зорге «попал» в Баку? История проста и  документально подтверждена. Его отец, немецкий инженер Герман (наберитесь терпения) Адольф Рихард Курт Зорге, работал здесь в селении Сабунчи с 1885 года обычным техником на нефтяных промыслах у того самого шведского промышленника Альфреда Нобеля, и придумавшего знаменитую ныне премию. Потом, поднакопив деньжат, сделался владельцем чугунолитейного и механического завода. Но летом 1892 года добралась до Сабунчи эпидемия холеры, и жена немца умерла. И он, вдовец с несколькими детьми, женился на молодой прислуге — 22-летней сироте, дочери рабочего-железнодорожника Нине Кобелевой.

Брак, как ни странно, сложился удачно. Несмотря на разницу в возрасте, Нина искренне полюбила солидного немецкого инженера, с которым жили в счастье и достатке. 4 октября 1895 года в поселке Сабунчи Бакинского уезда Нина Кобелева-Зорге родила сына, названного Рихардом.

Его отец совсем не интересовался политикой. Странно, ведь в жилах Германа Адольфа… текла и кровь Фридриха Зорге, одного из основателей и секретаря 1-го Интернационала, друга и помощника Карла Маркса, а также Фридриха Энгельса. Сын Рихард приходился Фридриху Зорге внучатым племянником. Соратник Маркса скончался и похоронен в Америке. Вышла его обширная переписка с основателями марксизма. Только вот отец Рихарда детям своим завещал держаться подальше от всяких революций и пахнущей кровью политики. В Баку семья вела существование сугубо мирное, ни с кем и ни в какие конфликты не ввязывалась.

Этот бакинский период продлился недолго. Через три года все многочисленные отпрыски Зорге во главе с отцом отправились в Берлин, где в западном пригороде на Манизер-штрассе и прошло детство Рихарда или Ики, как его нежно называли вся родня и близкие знакомые. Так что еще раз: младенец никакого вреда бакинцам нанести был просто физически не в состоянии. Несколько детских лет в Азербайджане — единственная безмятежная пора в его суровой, щедрой на испытания жизни.

Иногда вдруг всплывали какие-то «бакинские» подробности. То мой приятель, давно покинувший Азербайджан, рассказывал, будто его бабушка жила «ну, совсем рядом, прямо по соседству с семейством Зорге». И эта мудрая старая армянская женщина-бакинка каким-то образом поддерживала связи с уехавшими в Германию. И даже еще до Второй мировой войны якобы знала, кем стал росший на ее глазах до трех годков Рихард. Но вот это — уж вряд ли. Если бакинская бабушка и поддерживала связи с родственниками Зорге, то вряд ли ей сообщали из столицы рейха о судьбе коммуниста Рихарда, сначала арестованного в Германии, а потом вдруг как в воду канувшего.

Или выискивались в столице Азербайджана знатоки, утверждавшие, что некоторые другие сородичи Рихарда Зорге тоже работали на советскую разведку. Обучались «на нелегалов» в СССР, а еще конкретнее — в том же Баку. Никаких документальных подтверждений этому нет.

По-моему, домыслы о родственниках-чекистах родились потому, что в окружении будущего Героя было немало тех, кто впоследствии отдал уже в Германии дань увлечения (или, как Рихард, — жизнь) марксизму. Так что все это — мифы, без которых не обойтись ни одной видной личности.

Но бакинские легенды, как и памятник в парке, мне, честно говоря, нравятся. Они делают разведчика ближе, роднее. Это же здорово, когда людям из разных точек бывшей огромной страны хочется верить: он и наш Герой тоже.

Хотя Рихард Зорге начинал в армии немецкой. В Первую мировую пошел на фронт добровольцем. Быстро понял, что к чему и кому нужны такие войны. После третьего тяжелого ранения врачам пришлось его оперировать. Левая нога стала короче, Зорге слегка прихрамывал, но ничуть этого не стеснялся. Своеобразная походка даже придавала ему определенный шарм.

Как тут не вспомнить еще одного Героя — только России — атомного разведчика Александра Феклисова. В молодости, спасая людей, он отморозил ухо. Но настолько не обращал внимания на недуг, что и все его соратники, агенты, иностранные оппоненты невольно свыклись с этим, поняли, что глухой на одно ухо полковник прекрасно слышит мир. Вот и легкое прихрамывание Зорге вызывало у женщин некое восхищение — навстречу им идет рыцарь, герой.

Рыцарь — не рыцарь, но в Германии он участвовал в восстаниях и боях, которые, как надеялись и немецкие рабочие, и их российские вдохновители, закончатся такой же революцией, что произошла в 1917 году в России. Не получилось. Тюрьма, подполье, знакомство и работа с вождем немецкого пролетариата Эрнстом Тельманом. И здесь, подметив в Зорге нечто выделяющее его из толпы митингующих, Рихарду поручают ответственный пост: он отвечает за безопасность представителей высшего советского и партийного руководства, приезжающих в Германию в составе официальных делегаций. Охрана, обеспеченная компартией, ведется если и не совсем профессионально, то с большим старанием.

Тут к Зорге начинают приглядываться и советские чекисты. Такой приятный, старательный парень очень пригодился бы Коминтерну и в Москве. В ней Рихард обосновывается в 1924 году, получив советское гражданство и новые документы на имя некого Зоннера.

В столице мирового социализма он пишет великолепные статьи, но почти все под своим настоящим именем — в коммунистической прессе, и работает в отделе информации Коминтерна. Странно, что коммуниста и публициста никак не прикрывали, мог бы печаться хотя бы под псевдонимом. Ведь из инфоотдела до разведки всего лишь пара шагов. Зорге делает их не по приказу. Он уверен, что, именно работая за кордоном, сможет принести наибольшую пользу мировой революции.

Откровенно говоря, мне так до конца и не понятно, как удалось Зорге с начала 1930-х годов избегать всяческих подозрений со стороны суровых фашистских спецслужб. Хорошо, действительно десяток лет работал вдали от Третьего рейха. Но как не попал в сети контрразведки, бдительно раскручивавшей жернова проверок, еще когда жил в Веймарской Германии? Ведь был и арест в 1920-м, и членство в германской компартии. А множество брошюр и статей исключительно антифашистского, даже скорее сугубо коммунистического толка. Они издавались под настоящей фамилией журналиста и в Германии, и в Советском Союзе.

Допустим, Киму Филби и другим членам так называемой «Кембриджской пятерки» юношескую левизну простили благодаря благородному происхождению и родительским генам. Но как не попал в гестаповскую картотеку сверхподозрительный Зорге? Правда, можно вспомнить эпизод с намечавшимся назначением любимца немецкой колонии в Токио в партайгеноссе — вот до какой степени ему доверяли. Тогда московский Центр и сказал свое веское слово: опасно! Из Токио просто обязаны были запросить подтверждение о благонадежности кандидата на пост руководителя организации НСДАП, объединявшей всех наци, живущих в Японии. И Зорге под благовидным предлогом отказался.

Нахожу этой неуязвимости лишь одно объяснение. Обаяние личности Рихарда Зорге было так велико, что в головах (и умных тоже) людей, с ним общавшихся, никакое подозрение закрасться никак не могло. Им хотелось верить в этого человека. И они верили.

А еще удача. Теперь бы сказали: Зорге был фартовым. И это — тоже правда. Но даже фарт имеет обыкновение заканчиваться.

Шанхайские университеты

Да, советский разведчик Рихард Зорге прославился в основном фантастически успешной работой в Токио. Однако не следует забывать, что еще до длительного японского периода Зорге отработал несколько лет в Китае.

Легенда, как говорят профессионалы, приезда в Китай немецкого, а на самом деле уже советского гражданина Рихарда Зорге проста. Сравнительно молодой человек отправился в огромную страну для изучения банковского дела и написания статей для трех иностранных изданий.

Кто придумал эту легенду? Парадоксально, но не высокое начальство из Разведывательного управления Красной армии, а сам новичок. Да, в ту пору настоящим разведчиком Зорге было назвать трудно, хотя его уже официально приняли на работу в Разведупр. Короткие собеседования, прощупывание на тему того, где, на каком участке немец мог бы быть полезнее и эффективнее. Приступили к учебе, которой суждено было вскоре завершиться.

Выяснилось, что сейчас не до нее. Горячая ситуация создалась в Китае, кого-то надо было туда срочно отправлять. И послали Зорге. Решение случайное, но именно случайно оказавшееся как раз верным. Рихард потом признавался, что ему не по душе была чопорная, до боли знакомая Европа. Больше притягивало новое, неизвестное, восточное, азиатское. Вот где могли пригодиться его работоспособность и темперамент. К тому же в Советском Союзе возлагали немалые надежды на Китай — там могла развернуться настоящая революция.

Китай стал его сознательным выбором. Потому он без колебаний принимает предложение руководителя Разведупра Берзина отправиться в Шанхай.

И как можно скорее. Всего ничего прошло с момента принятия решения работать на советскую разведку, а уже 10 января 1930 года японское судно с Зорге на борту бросает якорь в шанхайском порту.

За два с половиной месяца до отъезда энергичный немец сумел обогатить собственную легенду убедительными деталями. Еще в давние времена во Франкфурте Рихард познакомился с главным редактором «Дойче Гертрайдэ Цайтунг». Газета имела скорее сельскохозяйственное направление, чем какое-то политическое. Зато выходила ежедневно. Ее руководитель сумел найти небольшие деньги на отправку в Китай собственного корреспондента. Но только на эти средства было не протянуть. И чтобы придать легенде еще большую правдивость и оправдать получаемые из московского Центра деньги на ведение разведывательной работы, Рихард быстро ухитрился заключить в том же Франкфурте договор с германо-китайским обществом на проведение научного исследования. Тема — «Происхождение и развитие банковского права в Китае».

Успел Зорге даже не съездить, а, извините, смотаться в США. Там он договорился регулярно посылать материалы для двух американских газет. И псевдоним (вовсе не оперативный) знавший английский и хорошо на этом языке писавший Рихард придумал соответствующий — Алекс Джонсон.

Он приехал в Китай под собственным именем и со своими подлинными документами немецкого гражданина. На его визитной карточке того периода, щедро раздаваемой и охотно из рук симпатичного немца принимаемой, выведено: «Доктор Рихард Зорге, почтовый ящик 1062, Шанхай».

Чем же занимался Рихард в Китае? Вместе с Берзиным они определили список наиболее важных задач. Первая — определить и дать характеристику социальной, а также внешней и внутренней политической деятельности нанкинского правительства и отдельных его фракций. Далее — выявить военный потенциал чанкайшистов. Получить сведения об оснащении армии — не только сил Чан Кайши, но и многочисленных военных клик, то появлявшихся, то исчезавших на внутриполитической арене Китая. Понять, какую стратегию избрали для себя в этом регионе США и Англия. Определить, на что способны иностранные державы в этой стране и какова их мощь.

Считается, что если 70 процентов из намеченного разведчику удается, то его миссия выполнена успешно. Справился со сложнейшими задачами и Зорге. За два года в Центр было передано около шести сотен донесений. О их важности свидетельствует другая красноречивая цифра: 250 из них легли на стол товарища Сталина.

Наиболее ценный документ из всего присланного, конечно, копия «Антикоминтерновского пакта». Она попала в Москву еще раньше, чем ее получил в Италии сам участник фашистской оси Бенито Муссолини.

И это несмотря на то, что почти сразу же, как и каждый иностранец, Рихард попал под колпак спецслужб. Вот документ из архива полиции Шанхая: «С июля 1931-го по январь 1932-го Зорге находился под наблюдением полиции. Проверяли его абонементный ящик 1062. Следили за квартирой. Было установлено: “Из дома выходит редко. Свободное время проводит, играя в шахматы со знакомыми”».

Надо заметить, что Рихард явно перехитрил службу наружного наблюдения (наружку. — Н. Д.). «Из дома выходит редко»… А Зорге изъездил весь Китай, преодолев 10 тысяч километров по трудным его дорогам. «Время проводит, играя в шахматы»… Но именно в Китае он как следует сработался с радистом Максом Клаузеном, прибывшим в Шанхай в декабре 1929 года.

Как быстро все произошло! В 1928-м коммунист Клаузен приезжает в Москву. Сбывается его давнишняя мечта: он будет работать и жить в стране, строящей социализм. Но у разведки были на Макса свои виды. Ему предложили пойти на курсы радистов, которые он, проявив завидные способности, закончил через год. И сразу командировка в Шанхай, где легко сходящийся с людьми улыбчивый немец занялся коммерцией.

Случайно познакомился с женщиной, жившей по соседству. Ее звали Анной. Красивая и спокойная русская после некоторых настойчивых предложений, нет, еще не руки и сердца, а всего лишь поменяться снимаемыми комнатами, согласилась с чудаком немцем. Тот почему-то хотел жить только на неудобном чердаке, а ей отдавал свою гораздо более удобную квартирку этажом ниже. Тогда Анна еще не знала, что на чердаке радиостанция ее будущего мужа работает почти безукоризненно, а этажом ниже много помех. Знакомство переросло в дружбу, а дружба завершилась замужеством. Согласие на брак дали Клаузену — помимо невесты — сначала резидент Зорге, а потом и Центр.

Долго скрывать от Анны, кем он на самом деле является, «коммерсанту» Максу не удалось. Обстоятельства не позволяли продолжать игру в молчанку с собственной женой. Правда, сначала объяснения мужа в том, что он специалист по радиосвязи, успокоили Анну. Но почему такие частые отлучки? Зачем перевозить — и тайно — рацию с места на место? В конце концов Клаузен был вынужден признаться. Жена поняла и приняла.

И уже скоро, переезжая через границу, хладнокровно выдержала одно из первых испытаний. Таможенник увидел здоровенный ящик с рацией. Но открывать его было так долго и муторно, что он попытался взять молодую женщину на испуг. Потребовал, чтобы та под клятвой призналась, что` в деревянном коробе. И Анна без сомнений выдала: «Посуда. Только тщательно упакованная посуда. Будете открывать? Если перебьете, придется вам и расплатиться». Рация благополучно пересекла границу, а Центр больше не сомневался: приобретен хладнокровный и надежный помощник. Кстати, подобной выдержки, демонстрируемой в тяжелейшие моменты, не всегда хватало самому Максу.

Вернувшегося после Шанхая в СССР Клаузена почему-то послали в степной городок в Саратовской области. Выглядело весьма странно. В голову лезли всякие мысли: то ли трудовое воспитание-перевоспитание, то ли недоверие. Жена Анна осталась в Москве, а Макс научился управлять трактором. Для поддержания профессиональной формы открыл для местных школу радистов-любителей. Его отметили грамотой, портрет ударника труда — немца повесили на Доске почета.

Тут в Центр и пришла телеграмма из Токио, где уже работал резидент Рамзай. Зорге признавался, есть тому и документальные подтверждения, что был готов остаться в Китае хоть на всю жизнь, так ему в огромной стране нравилось. Но политическая обстановка изменилась. Глобальные угрозы исходили уже из Японии, куда в интересах дела и должен был отправиться резидент. Еще в Шанхае он увлекся изучением японской культуры, политики и всего того, что имело хоть малейшее отношение к загадочной державе, в которой любой разведке в ту пору работать было чрезвычайно сложно, однако необходимо.

Зорге просил прислать ему в Токио в качестве радиста только Клаузена, с которым он так слаженно работал в Шанхае. И резиденту Рамзаю (это оперативное имя придумал для Рихарда сам начальник военной разведки Берзин) не отказали.

Судьба Макса снова дала крутой поворот. Одного из лучших радистов советской разведки, выше него ставили только Вильяма Фишера (будущего полковника Рудольфа Абеля), ждала большая работа.

Интересно было бы узнать, пересекались ли в Шанхае, да и вообще в Китае, пути Макса Клаузена и другого мастера этой профессии — настоящего Рудольфа Иоганновича (Ивановича) Абеля, тоже работавшего в те годы в этой же части огромной страны под крышей консульства. Правда, последнее обстоятельство делает пересечение едва ли возможным, ибо легальная разведка старалась никак не соприкасаться с нелегальной, чтобы, не дай бог, не подвести, не поставить нелегалов под угрозу.

Содружество Зорге с Клаузеном еще в Китае переросло в дружбу и полное взаимопонимание, что так помогло им через несколько лет в Японии, куда Макс Клаузен прибыл специально для работы с группой Рамзая. Анна присоединилась в мужу позднее, когда Макс сумел легализоваться в закрытой для иностранцев стране. Анну все принимали за немку. В немецком клубе она устраивала благотворительные вечера и организовывала всяческие праздники, а дома помогала мужу. Когда тот работал на рации, выходила гулять с собакой. Появлялся рядом кто-то посторонний, и Анна возвращалась домой, чтобы предупредить мужа.

Иногда Анне Клаузен приходилось уезжать в опасные командировки. Возила неведомые ей документы, отснятые на пленках, в разные города. Держалась естественно, уверенно, ни разу не вызвала подозрений у таможенников и пограничников.

Свой основной источник разведывательной информации — японского журналиста Ходзуми Одзаки — Зорге приобрел еще в 1930 году в Шанхае, где Одзаки с июня 1928 года трудился собственным корреспондентом «Осака Асахи». Случайность? Ничего подобного. Разведчик моментально выделил молодого японца из множества аккредитованных в Китае коллег. Тот не отличался задиристостью, не предсказывал, как некоторые его соотечественники, что Япония вместе с Германией станет владычицей мира. Наоборот, осторожно намекал: милитаристские настроения, ставка на экспансию способны погубить Японию. Одзаки очень помог Зорге еще в самом начале их знакомства. Это о нем Зорге писал: «Он был моим первым и наиболее ценным помощником. Одзаки добывал самую полную и интересную информацию, которая когда-либо поступала ко мне из японских источников. Сразу же я близко подружился с ним».

Они поняли друг друга. И это понимание переросло в тесное сотрудничество между немцем и японцем во благо Страны Советов. Именно Одзаки предупредил Зорге: продажные китайские генералы договорились отдать Маньчжурию японцам. На это предупреждение в Москве среагировали мгновенно.

Забегая вперед заметим, что в Японии Зорге постарался побыстрее отыскать Одзаки. Это удалось сделать через связника — югославского журналиста Бранко Вукелича. Тот представлял в Токио несколько французских изданий и, заглянув весной 1934 года в редакцию «Осака Асахи», не вызвал никаких подозрений.

Одзаки искренне удивился, узнав, что Зорге в Токио. Вернувшись домой из Китая, он был уверен: его друг Рихард по-прежнему в Шанхае. Вскоре они встретились в тенистом парке маленького городка. Зорге не пришлось уговаривать Ходзуми. Он сразу согласился продолжить совместную работу.

Вернемся ненадолго в Шанхай, где далеко не всё складывалось так, как хотелось. Тут можно сетовать на то, что, отправляясь в Китай, Зорге не прошел практически никакой специальной подготовки. Разведчик учился на ходу.

Активно занимался вербовкой. Правда, этот разведывательный термин вряд ли подходит для объяснений действий Зорге. Он, скорее, старался приобретать не агентов, а друзей, способных помочь ему и Советскому Союзу. Метод убеждения был наиболее предпочтителен для Рамзая. Возможно, именно отношения полного взаимопонимания и дружбы между резидентом и его помощниками так долго спасали их от провала.

Ну как, например, можно было подкупить американскую журналистку Агнес Смедли, автора всемирно знаменитых бестселлеров. Рамзай привлек ее идеями, которые та разделяла. И в ответ Смедли, обладавшая огромным количеством самых разнообразных связей, знакомила его с людьми, определявшими политику в важнейшем регионе Азии. И, внимание, именно Агнес свела Зорге с Одзаки. Но можно ли называть писательницу разведчицей? Возможно, хотя и с натяжкой. А вот другом Зорге — точно. Смедли оказывала ряд услуг советской разведке и после окончания Второй мировой войны.

Другая сотрудница резидентуры Рамзая — Рут Кучински-Вернер вошла в историю разведки под псевдонимом «Соня». С ней Зорге тоже познакомился в Шанхае, где и началось ее многолетнее сотрудничество с советскими спецслужбами. В годы Второй мировой войны помогала знаменитому резиденту «Дора», он же Шандор Радо, добывать и переправлять ценнейшую информацию из Швейцарии в Москву. В послевоенные времена занималась атомной разведкой. «Соня» тихо скончалась уже в XXI веке в Лондоне, так и не раскрыв всех своих секретов.

Зорге фактически ни разу не дал повода для подозрений и благополучно уехал из Китая. Забегая далеко вперед напишу, что в обвинительном заключении Зорге, подготовленном японской политической полицией после его ареста в Токио, фигурировали лишь несколько человек, работавших с ним в Шанхае. Причем вина их не была никем и никак подтверждена.

Под предпоследним номером 19-м в обвинительном заключении упоминается одной строкой «“Пауль” — Римм Карл, в 1930 г. заместитель и военный консультант Р. Зорге в Китае». Расшифруем то, о чем не знали японцы. Речь идет о кадровом сотруднике военной разведки, полковнике Карле Мартыновиче Римме, который был помощником Зорге. После отзыва Рихарда на родину для последующей командировки в Японию работал в Китае еще с несколькими резидентами. Вернувшись в СССР, возглавил отделение 2-го Восточного отдела военной разведки. Судьба, как и со многими разведчиками тех лет, обошлась с ним жестоко. В декабре 1937 года Карл Римм был расстрелян. Реабилитирован в 1957-м. А в 1965-м награжден орденом Красной Звезды «за образцовое выполнение заданий командования и проявленные при этом мужество, смелость и отвагу».

А последний 20-й номер в обвинительном заключении, где приводится полный состав группы Рамзая, — Агнес Смедли. О ее роли японцы могли только догадываться.

Все же японцы добрались до некоторых своих соотечественников, связь с которыми Зорге установил еще в Китае. Так, журналист Кавамура Иосио был арестован, как и многие члены группы Рамзая, в 1941 году. Затем осужден и в 1942-м скончался, как указано в «Трофейных японских документах, касающихся деятельности Рихарда Зорге и его группы», от последствий тюремного заключения.

Работа в Шанхае послужила Зорге отличной подготовкой для еще более тяжелого и результативного пребывания в Японии.

В 1930-х годах эта страна осуществила агрессию против Китая. Оккупировала часть его территории. Создалась серьезная угроза и советскому Дальнему Востоку. Зорге предвидел развитие событий в таком направлении, сообщая в Москву о все нараставшей угрозе со стороны японцев.

Еще в 1932 году в Китае Зорге сделал безошибочный прогноз о попытках США усилить свое влияние в мире и особенно в Азиатско-Тихоокеанском регионе. «В будущем США займут место Великобритании, как господствующая держава на Тихом океане», — радировал он в Центр из Шанхая. Вот уж действительно удивительнейший дар предвидения.

Был еще один важный момент работы Рихарда Зорге в Шанхае, на который обращаю внимание. Он сумел постоянно получать отчеты немецких военных советников, оценивавших состояние противоборствовавших в Китае внутренних и иностранных вооруженных сил. Умение добыть и проанализировать такие отчеты немецкого руководства стало отличительной чертой его деятельности и в Токио.

С 15 февраля 1932 года и по октябрь 1941 года Рихард Зорге был резидентом советской военной разведки в Японии. И рядом с ним трудились преданные, проверенные помощники — журналисты Ходзуми Одзаки и Бранко Вукелич, радист Макс Клаузен с женой Анной.

Порой Зорге изображается человеком, словно выкованным из железа. Никаких личных забот, душевных переживаний. Как все это непохоже на правду. Больше всего он мечтал увидеть свою жену Катю. Да, в его жизни было немало женщин, но любовь всегда оставалась только одна. Понимал, что разлука с женой — навсегда. Но вопреки всему верил, что они еще встретятся. Писал ей: «Надеюсь, что наступит время, когда это станет возможно». Самообман? Самовнушение? Похоже. Но только так можно было заглушить тоску по любимой женщине.

Он грустил о матери. Разойдясь во взглядах с братом Германом, все равно задумывался и о нем. Что будет, если в Японии его, Рихарда, арестуют? Зорге осознавал, что тогда родственники в Германии обречены. А вот жесткую травлю в СССР жены Кати, ее арест и трагическую гибель он при всей своей прозорливости вряд ли предвидел.

От себя с горечью добавлю, что испытания, выпавшие на долю жены Зорге — Екатерины Максимовой, ни с чем не сравнимы. Величайшая несправедливость — погибнуть, по существу, быть замученной своими же. Не удалось отыскать ни единого свидетельства того, что Зорге каким-то образом узнал о трагедии Кати. Они так и ушли из этого жестокого мира, любя и веря друг в друга.

Сама мысль о ждущей его любимой женщине придавала сил Зорге. А они ему были нужны. Именно в Японии Рамзай понял, что способен не только получать ценнейшую информацию, но и оказывать влияние на развитие некоторых важных политических событий.

Спас Москву и СССР

Говоря о Зорге, мы все теперь с неоспоримым единодушием отдаем должное двум великим подвигам, им совершенным. А вот о третьем, на мой взгляд, не менее важном, почему-то не вспоминаем. Давайте же попробуем разобраться в том, чего добился Рамзай в Японии.

Подвиг № 1. Назвал точную дату нападения фашистской Германии на СССР

Начнем с очевидного, многократно описанного, а потому проторенного и пройденного. Именно Зорге в радиосообщении, переданном радистом Максом Клаузеном, уведомил Центр о безукоризненно точной дате начала войны. Однако в Москве его информацию восприняли скептически.

А между тем первая радиограмма о неизбежной войне с Германией пришла из Токио еще 18 ноября 1940 года. Зорге тогда удалось узнать от специального посланника Гитлера, заехавшего с инспекцией в Токио, что все приготовления к вторжению в Британию — фикция. Германия не собирается воевать на два фронта. Фюрер решил бросить основные силы на уничтожение СССР.

Прошло немногим больше месяца, и Зорге передает конкретное уточнение: «На германо-советской границе сосредоточено 80 немецких дивизий. Гитлер собирается оккупировать территорию Советского Союза по линии Харьков — Москва — Ленинград». А все дивизии, которые демонстрируют, всего лишь демонстрируют, намерения вторгнуться в Британию, не достигают даже полной численности. Часть солдат и техники уже переброшены на Восток».

Хотя Сталин постоянно читал донесения Зорге, разведчика он недолюбливал. То, что сообщал резидент военной разведки Рамзай, никак не вязалось с его собственными представлениями о возможном развитии событий. Иосиф Виссарионович был уверен, что заключивший Пакт о ненападении Гитлер не решится перечить ему, вождю всех народов Сталину, и не нападет на СССР. Это был глубочайший стратегический просчет, вызванный самоуверенностью, явной недооценкой силы противника. Подумаешь, какой-то резидентишка раз за разом передает телеграммы, от которых трясет всю разведку. Что значили они по сравнению с его гениальными предначертаниями.

Но Зорге был абсолютно уверен в надежности своих источников информации. Среди них — посол Германии в Японии Ойгер Отт, военный и морской атташе посольства и постоянно наезжавшие из Берлина в Токио высокопоставленные гитлеровские эмиссары. Среди них и нанесший визит в Токио фельдмаршал фон Бок. Именно тот самый, что после нападения Германии на СССР командовал на Восточном фронте группой армий «Центр». За рюмкой он много чего нарассказал миляге журналисту.

Можно сказать, что сотрудники посольства Третьего рейха в Токио как могли помогали советской разведке, сообщая все, что только могло заинтересовать Зорге.

Конечно, немцы, как требовали того законы разведки, постоянно блефовали: то подбрасывали через своих военных сведения о различных датах начала военных действий, то вообще отрицали любые намерения Гитлера напасть на СССР. Рихард учитывал это и всегда проверял достоверность информации через другие источники: в друзьях у него были англичане, китайцы, американцы…

Да, время шло, в процессе подготовки к вторжению планы Гитлера менялись. Зорге, не поддаваясь на дезинформацию, отсекая все подброшенное, неправдоподобное, следя из Японии за каждым сделанным в рейхе шагом, держал Москву в курсе событий. Чтобы оценить добросовестность Зорге в оценке и проверке поступавшей информации, достаточно проследить за последовательностью его действий.

Так, в марте 1941 года после задушевной беседы с новым атташе ВМС Германии Зорге дает Москве знать: фашисты могут начать войну сразу же после победы над Англией.

Но уже 11 апреля — новый сигнал о том, что немецкий Генеральный штаб, не дожидаясь завершения английской кампании, закончил подготовку к нападению на СССР. И в этом же месяце — подтверждение с описанием действий близких к Гитлеру генералов.

Вскоре Зорге навел посла Отта на мысль осведомиться у Риббентропа о стратегических планах Германии — в интересах проведения более решительной политической линии в переговорах с Японией. Ответ был конкретен — война с СССР начнется в мае.

Затем, когда обстановка около действительно туманного Альбиона изменилась, посол Отт в конфиденциальной беседе информировал верного помощника и фактически своего пресс-атташе, такова уж была официальная степень доверия к Зорге, что «германские войска могут перейти советскую границу в конце этого месяца — мая». Впрочем, следует оговорка, которую обвиняющие Рамзая в дезинформации сознательно опускают: в том же донесении подчеркивалось, что есть вероятность переноса срока нападения на будущий год. И эти «временные допуски», подчеркивает Зорге, исходят не из его посольского окружения, а от тех, кто вершит дела в столице рейха.

А еще он передает в Москву, что план нападения на СССР генерала Маркса, всего лишь однофамильца великого Карла, отвергнут Гитлером после тщательного и всестороннего изучения. Зорге даже сообщает, что после этого решения в окружении фюрера шутили: «Маркс — и на Москву? Только этого нам не хватало».

Зорге знал обо всех фашистских планах, мало-мальски связанных с Россией. Это как раз и делает честь разведчику. Он постоянно в курсе меняющихся событий, отслеживает все нюансы чужих — вражеских — намерений.

19 мая 1941 года Зорге посылает тревожнейшую информацию о девяти армиях из 150 немецких дивизий, сосредоточенных на польской границе. Данные получены в конфиденциальной беседе со специальным посланником из Берлина Оскаром Нидермайером.

30 мая 1941 года еще одна радиограмма. В ней прямая ссылка на Отта, утверждавшего, что война с Советским Союзом начнется во второй декаде июня. И в те несколько дней между этим сроком и началом войны на Зорге из Москвы сыплются упреки в паникерстве. На одной из его радиограмм Сталиным начертана суровая резолюция: «В перечень сомнительных и дезинформационных сообщений Рамзая». На другое предупреждение о скором начале войны в Токио приходит ответ из Москвы, в котором прямо указывается, что Центр считает возможность нападения Германии на СССР маловероятной.

Но Зорге не боится гнуть свое, то, в чем абсолютно уверен. Рихард не из конъюнктурщиков, ублажающих и убаюкивающих Сталина, боящихся ему перечить.

Ко многим информационным сообщениям Зорге дает и собственный комментарий, но какой: посол в стране оси Берлин-Рим-Токио уверен в точности своего прогноза на 95 процентов. При этом ссылается на Риббентропа, который заверяет Отта, что нападение на СССР — вопрос решенный.

В разведке, да и не только, такая ссылка на высокопоставленный подысточник обозначает огромную вероятность основного сообщения.

Затем через день в подтверждение переданного приводится разговор с приятелем, военным атташе посольства Германии в Японии  Шоллом: «Следует ожидать со стороны немцев фланговых и обходных маневров и стремления окружать и изолировать отдельные группы. Война начнется 22 июня 1941 года». Рамзай также приводит слова Шолла о том, что военные действия могут развернуться и двумя днями позже. Сначала вторжение, а затем — объявление войны. Наступление будет вестись по всему фронту, главные направления — Москва и Ленинград.

Вносит свою важнейшую лепту в отправляемую в Москву информацию и помощник японского премьера Одзаки: посол Японии в Германии был вызван к Гитлеру. Фюрер уведомил его, что Германия нападет на СССР 22 июня без объявления войны. Чтобы сообщить об этом Зорге как можно быстрее, осторожный советник принца Коноэ нарушает все правила конспирации. Всю ночь он простаивает около дома Зорге, ожидая Рихарда. Полиция не могла не заметить странного поведения высокопоставленного сановника Одзаки.

И Зорге понимает, что его группа на грани провала. Под любыми предлогами надо бежать из страны. Но разве можно подвести родину? Кто сообщит ей важнейшую информацию, если не его, Рамзая, люди?

И 15 июня 1941 года радист Макс Клаузен направляет в Москву еще одно грозное предупреждение: «Повторяю: 9 армий и 150 немецких дивизий совершат нападение на советскую границу 22 июня! Рамзай».

Порой радиограммы настолько длинны, что Клаузен передает их частями. Это — огромный риск: все равно засечь радиопередатчик при столь длительной работе не составляло труда. Почти восемь лет регулярно посылал он радиограммы в Центр. Потом Клаузен подсчитал — в среднем отправлялось по два сообщения в день. А накануне 22 июня 1941 года группа Рамзая, не считаясь с угрозой быть запеленгованной, идет ва-банк.

20 июня Зорге, прямо указав источник — посол Германии Отт, даже позволил себе в радиограмме излишнюю эмоциональность: «Через два дня начнется война между СССР и Германией. Она неизбежна». Как правило, такие выводы Центр никогда не приветствовал. Долг разведчика добывать информацию и сообщать ее со ссылкой на источник. А выводы — за московским начальством.

Сразу после нападения Германии Рамзай передает в Москву: «Выражаем наши наилучшие пожелания на трудные времена. Мы все здесь будем упорно выполнять нашу работу. Рамзай».

В этих сообщениях — все абсолютно точно. Кроме одного. Резидент ГРУ больше не имел права подписываться собственным многолетним оперативным псевдонимом Рамзай. Центр, крайне недовольный работой Зорге, в виде своеобразного наказания сменил полюбившееся Рихарду имя на безликое «Инсон». Ведь не зря Сталин продемонстрировал недоверие Зорге и его группе в присутствии начальника Разведуправления Красной армии генерала Голикова, решившегося потревожить спокойствие вождя и наших границ щемящим душу докладом.

Вслед за сталинскими упреками все сошки рангом поменьше решительно заклеймили Зорге  если не предателем, то двойным агентом. Еще до этого финансирование токийской резидентуры сократили до минимума, чуть не в два раза. После этого все члены группы жили в основном на деньги Рихарда, зарабатываемые журналистикой, и его радиста Клаузена — удачливого коммерсанта. Зорге не собирался жаловаться на трудности. В Центр полетела радиограмма от группы Рамзая с просьбой переводить значительную часть зарплаты в Фонд борьбы с фашизмом.

По некоторым сведениям, содержание Рамзая и его соратников обошлось Центру в смехотворные для такого размаха деятельности 40 тысяч долларов. Абсолютное ничто по сравнению с переданной бесценной информацией.

Радиограммы Зорге в отличие от многих других разведывательных донесений не канули в вечность, не были уничтожены, сожжены. Они аккуратно хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории. На некоторых из них — резолюции Сталина, подлинность которых почему-то оспаривают иные историки.

Но существование одной, карандашом начертанной, шокирующей, отталкивающей грубостью, никто не отрицает: «Не послать ли ваш источник к е….. матери!»

Оценивая работу группы Зорге, можно смело сказать, что донесения 1941 года являются самыми точными и аргументированными, подтверждающими предыдущую информацию.

В группе Рамзая было 35 человек. Среди них четверо приехавших в Японию иностранцев. Остальные — бизнесмены, государственные служащие, военные, ученые, журналисты. А работали на них втемную или по идеологическим убеждениям 160 источников. Самая важная птица — ни о чем не подозревавший принц и премьер-министр Коноэ.

Конечно, не только Разведуправление предупреждало Сталина о дате начала войны. Нарком государственной безопасности Меркулов все же решился положить на стол Иосифу Виссарионовичу сведенные вместе сводки множества донесений закордонных разведчиков, в которых те криком кричали о скором вторжении Гитлера. Уломала Меркулова совершить этот смелый, если не рисковый шаг разведчица Зоя Рыбкина, она же будущая детская писательница Воскресенская. Поняв, что нарком не решается ознакомить Сталина с донесениями, которым вождь не хотел верить, Зоя Ивановна использовала последний, убедивший Меркулова аргумент. А что будет, спросила она, если война все-таки начнется в третьей декаде июня? С кого спросят? Именно этот, слегка шкурный довод, а не только забота о судьбе родины, заставил наркома собраться с силами и решиться на поход к вождю. Увы, и этот шаг оказался бесполезным.

После доклада нового молодого начальника внешней разведки Фитина, в котором была названа точная дата нападения на СССР, полученная из разных надежных источников, в кабинете Сталина повисло гробовое молчание. На календаре 17 июня 1941 года, а лишь три дня назад ТАСС выпустило свое ныне знаменитое успокаивающе-убаюкивающее: «Германия также неукоснительно соблюдает условия советско-германского договора о ненападении».

Строгим недовольным голосом Иосиф Виссарионович спросил: что это такое? Впоследствии Фитин так описывал последовавшее объяснение: «Не без большого внутреннего волнения я сказал, что материалы надежные, получены от надежных источников и что информация их, которую получали ранее, подтверждается».

Иосиф Виссарионович подошел к своему рабочему столу, закурил трубку, повернулся лицом к руководителям разведки: «Никому из немцев, кроме Вильгельма Пика (один из организаторов компартии Германии и будущий руководитель Германской Демократической Республики. — Н. Д.), верить нельзя. Но если вы считаете материалы надежными — перепроверьте».

Начались перепроверки, отправление запросов о подтверждении. В одном из совсем закрытых музеев я видел несколько похожих сообщений, пришедших в те же дни из Финляндии, Италии, Польши: нападение — 22 июня. Одна дама-разведчица приводила из сопредельной с нами страны детальные и вскоре, увы, подтвердившиеся подробности первой фашистской атаки. Наш единственный агент в гестапо Вилли Леман — оперативный псевдоним Брайтенбах — сообщил о нападении за два дня и указал время до минуты— точнее некуда.

Вспомнил ли вождь о предупреждениях Зорге и других разведчиков, когда в 3 часа 15 минут 22 июня 1941 года Георгий Жуков позвонил ему на Ближнюю дачу в Кунцево и сообщил: немцы бомбят советские города? Вряд ли. Рвать на себе волосы было поздно. За первые несколько месяцев войны страна потеряла убитыми, ранеными и пленными около трех миллионов солдат и офицеров. Не вчерашних призывников, а кадрового ядра армии.

Сталин искренне, и в это никак не хотят поверить исследователи, полагал, что если он уже назначил главным врагом СССР проклятого британца Уинстона Черчилля, то так и должно быть. Подвел культ собственной личности. Слишком привык вождь, что его слово — последнее, решающее. Болезненное самомнение не позволяло представить, что Гитлер, «усмиренный» лично им, Сталиным, посмеет наплевать на заключенный Пакт о ненападении. 9 мая 1941 года в Москве были закрыты дипломатические представительства всех стран, оккупированных к тому времени фашистами. В этом же месяце Сталин выступил на Политбюро: «Вам надо понять, что Германия никогда не пойдет одна воевать». И еще пригрозил: «Если вы будете на границе дразнить немцев и войска двигать без нашего разрешения — тогда головы полетят». Соратники, хорошо зная Иосифа Виссарионовича, не сомневались — точно полетят.

Какие сообщения разведки, которой вождь не доверял. Он недолюбливал собственных дипломатов и торгпредов, живущих «там», а уж на разведчиков всегда смотрел с большим подозрением. Они же общались с иностранцами без всякого контроля. Потому Иосиф Виссарионович и позволил наркомам Ягоде, Ежову, а потом и Берии истребить больше половины закордонной разведки. И если бы Зорге, как предлагало начальство в кровавые 1937—1938 годы, вернулся в СССР, ему, скорее всего, было бы суждено разделить трагические судьбы сотен коллег по профессии. Когда Зорге под благовидным, вполне объективным предлогом отклонил приказание приехать в СССР, и возник так называемый вопрос о доверии к Рамзаю. Горячие головы были готовы разобраться с этим в Москве. Но Рихард не вернулся, тихо игнорируя приказы, чем вызывал еще большее недоверие. Примером отношения к нему Центра накануне войны может служить телеграмма за подписью «Директор» (читай: военной разведки): «Дорогой Рамзай! Внимательно изучив присланные материалы за 1940 год, считаю, что они не соответствуют поставленным задачам». Зорге, тратившего из-за наложенных Центром финансовых ограничений, по существу, собственные деньги на обеспечение работы резидентуры, упрекают в том, что он слишком щедро расходует государственные средства на оплату японских и прочих иностранных источников, работающих на него в Токио. «Мудро» предлагают сократить расходы на агентов и платить лишь за важные сведения.

И только после катастрофы 22 июня 1941 года к Зорге начали вновь прислушиваться. В театре, который посещали в основном европейцы и где даже вездесущей наружке за всеми было не уследить, ему назначили встречу со связником советской военной разведки. Самое подходящее место, простите за пикантную подробность, мужской туалет. Тут Зорге и сообщили, что всю его группу отметят высокими наградами, а урезанное финансирование Рамзаю обязательно увеличат.

Зорге, пренебрегая высоким статусом связника, перебивает посланника Центра. Вся его группа — коммунисты, ни один не трудится ради денег и наград. Задал он и вопрос, который, наверное, стоило оставить при себе. По крайней мере в Москве вернувшимся после начала войны из-за кордона разведчикам задавать его начальству строго не рекомендовалось. Почему игнорировали его предупреждения о начале войны. Наверняка же об этом сообщали и другие товарищи.

Успел Зорге высказаться и о роли Коминтерна: неужели хорошо обученные коммунисты-интернационалисты не говорили о неизбежности нападения Германии на СССР? Коминтерн — тема сложная. О роли коминтерновцев и сейчас предпочитают помалкивать, а уж в те годы… Благополучно вернувшийся из Токио в Москву связник проинформировал начальство о состоявшемся разговоре. В Центре поведение Рамзая вызвало недовольство.

И все же после 22 июня Сталин признал, что «Рамзай оказался прав. Ему нельзя не доверять — иначе возможны новые убийственные просчеты».

Подвиг № 2. Сообщил, что Япония не нападет на СССР

Началась война, и дурацкий псевдоним «Инсон» забыли, снова на связи — все тот же резидент Рамзай. И теперь уже Центр наседал на Зорге. От него требовали невозможного. Добыть точную информацию: вступит ли Япония в войну на стороне Гитлера или все-таки не решится? Ясно, что апрельский Пакт о нейтралитете, заключенный с Москвой, для японских генералов лишь бумажка. На карте — без всякого пафоса — судьба Москвы, к которой немцы подошли почти вплотную, и наверняка всей страны.

Но даже Зорге не мог знать того, чего не знал и сам японский премьер-министр принц Фумимаро Коноэ. И тут очень помог Одзаки. После приезда Рамзая в Токио его сотрудничество с журналистом стало еще более осознанным. Рихард постоянно общался с Ходзуми, их встречи стали регулярными. Зорге был откровенен с помощником, другом и агентом. Он всячески стремился продвигать Одзаки. И тот оправдывал надежды. Сумел завязать знакомство с принцем Коноэ, возглавившим правительство.

Первая аудиенция состоялась по рекомендации двух университетских друзей Коноэ — его советников. Одзаки был представлен ими как знаток Дальневосточного региона. Но Коноэ не собирался опираться лишь на лестное мнение своих помощников. Он дотошно расспрашивал претендента, выяснял его политические взгляды. Получив чрезвычайно благожелательный отзыв журналиста о Советском Союзе, осведомился, не является ли тот другом СССР. Умница Одзаки не пошел на попятную, объяснил, что он — патриот Японии и по-настоящему изучал северного соседа. А современные генералы живут мифами войны 1904—1905 годов. Россия уже не та, что была при разгроме Порт-Артура. И пообещал с цифрами в руках доказать, что СССР — сильная страна.

Своей уверенностью, основанной на глубоких знаниях «противника», журналист понравился Коноэ. Одзаки сделался советником премьера. Поначалу принц Коноэ далеко не всегда соглашался с выводами Одзаки. Но по мере того как политические предсказания аналитика сбывались, приблизил его к себе. Рекомендации Ходзуми ценились, и Коноэ все чаще им следовал.

Война на севере виделась принцу рискованной операцией, которая в случае неудачи отбросит Японию на годы назад. Поэтому он считал, что в его окружении должны быть и уверенные в успехе генералы, и вот такие трезвые головы, как Одзаки, умеющие не только высказывать, но и отстаивать собственную, не совпадающую с другими, точку зрения.

Кстати, когда в июле 1938 года Япония начала военные действия в районе озера Хасан, это не стало сюрпризом для Красной армии. Одзаки заранее успел предупредить Зорге о намерениях японских генералов.

Помог здесь и другой важнейший источник — художник Мияги Етоку, которому, чтобы придать себе значимость, намекали об этом позирующие ему для портретов японские генералы и их болтливые жены. Так что августовское поражение японцев было в определенной степени предопределено резидентурой советской разведки в Токио. Как, впрочем, и за год до этого, в 1937-м, когда из сфотографированных Одзаки документов, «одолженных» для изучения из канцелярии нового премьера Коноэ, стало понятно, что Япония нападет на Китай.

У озера Хасан японцы были разбиты, а сражение на Халхин-Голе превратилось для Токио в символ позора и огромных потерь.

И все равно в 1941 году японский генералитет рвался в бой. Кроме того, на принца Коноэ давили немцы, забывшие, что хотя бы формально они все же считаются  дипломатами. Зорге, ежедневно составлявший депеши в Берлин о переговорах посольства и немецкой военной миссии за подписью посла Германии Отта, только успевал поддакивать, когда тот обзывал японцев «трусливыми мерзавцами, не желавшими помогать союзникам».

Скромный с виду военный атташе Германии в Токио подполковник Кречмер, на самом деле, как выяснил Зорге, носил звание генерал-лейтенанта. Сравните с послом Оттом — «всего лишь» генерал-майором. И оба «дипломата» не просили, а требовали, чтобы Япония немедленно начала войну с Советским Союзом. И тогда, и сейчас, десятилетия спустя, можно смело сказать, что война на два фронта была бы для СССР губительна.

А Центр, повторюсь, давил на Зорге. Его замучили гневными радиограммами, составленными порой довольно грубо, с приказами, гневными депешами, порой хамоватыми, с требованием дать ответ на вопрос, нападут ли японцы, ставя перед резидентом вопрос категорически — да или нет?

Одзаки передавал, что кабинет премьера Коноэ в войну вступать пока не решается. Агент Зорге докладывал принцу: «Война с русскими, если японцы ее начнут, станет недальновидным и ошибочным шагом, ибо империя не получит от нее существенных политических или экономических выгод. Великобритания и США будут только рады, если Япония ввяжется в войну, и не упустят шанса нанести собственный сильнейший удар после того, как запасы нефти и стали Японии иссякнут в борьбе с русскими».

И Коноэ, как сообщала в Москву группа Рамзая, пока выжидал. Это слово «пока» и бесило Москву. Зорге просил Центр подождать еще неделю, еще немного.

Итак, премьер Коноэ, ненавидя СССР не меньше своих генералов, тем не менее всячески затягивал решение. Помнил о тяжелом поражении, нанесенном Советами японской армии на Халхин-Голе, в результате которого кабинет министров премьера Хиранумы Киитиро вынужден был уйти в отставку. Коноэ понимал, что его войска к битве с русскими не готовы. Ждал, когда немцы возьмут Москву. И даже отмерил конкретный срок: если Москва не падет и в августе, Япония в войну не вступит. Однако опять-таки «пока».

Зорге объяснял Центру одну из причин нерешительности Коноэ: у Японии нет ресурсов — ни людских, ни топливных или, как сказали бы сегодня, энергетических. Но устоит ли азиатская логика в неравном споре с восточной же самоуверенностью? Этого не мог предсказать и Зорге.

Еще 24 июня 1941 года группа Рамзая добыла совместный проект армии и флота — «Программу политики империи в соответствии с изменением обстановки». Был в ней и очень тревожный пункт № 3: «Если развитие германо-советской войны будет проходить особо выгодно для империи, применить оружие и, разрешив этим северную проблему, обеспечить стабилизацию северных территорий». В первые недели войны японские генералы считали, что «учитывая темп продвижения германской армии, военный разгром СССР последует примерно в течение двух месяцев».

Одзаки питал принца информацией, которую готовил для него Зорге. Коноэ уже к концу лета 1941-го получал относительно реальные сводки с фронтов Великой Отечественной войны в нужной для СССР трактовке. Премьер был подготовлен для понимания важнейшего для себя итога первых месяцев войны: никакого блицкрига у немцев не получилось.

Редкая удача для разведки — подобраться столь близко к руководителю государства. Ведь к осени 1941 года Одзаки набрал такой политический вес, что Коноэ назначил его своим личным секретарем. Но сколько лет потребовалось проработать вместе Одзаки и Зорге, прежде чем был достигнут этот успех.

И Коноэ выдержал, не разорвал подписанный с нашей страной 13 апреля 1941-го Пакт о нейтралитете. Подчеркнем, натиск японской военной верхушки и фашистской дипломатии удалось во многом сдержать и благодаря дуэту Зорге — Одзаки.

2 июля 1941 года Рихарду стало известно, что японское правительство в очередной раз решило отложить нападение на СССР. Весть тотчас полетела в Москву. И вернулась срочной радиограммой из Центра: что предпримет Япония дальше?

30 июля Зорге наконец-то решительно сообщил: Япония в войну с Советским Союзом не вступит, принято решение сохранять строгий нейтралитет, в конфликт в Европе не вмешиваться. В нескончаемом споре между японскими сухопутными и морскими силами верх взяли военные моряки, предложившие осторожно начать боевые действия в Юго-Восточной Азии и на тихоокеанских островах. Сухопутные вооруженные силы рвались в бой, мечтая быстро отличиться, что не нравилось более консервативным и гораздо выше в военной иерархии стоявшим морякам. Эти точные сведения добыл уже другой сподвижник Рамзая — художник Мияги.

6 сентября Зорге порадовал Центр известием: в текущем году войны с Японией не будет. Японцы собираются начать боевые действия на юге, а не на советском Дальнем Востоке.

В радиограмме, переданной в Москву 14 сентября 1941 года, Рамзай утверждал, что «японское правительство решило не выступать против СССР. Однако вооруженные силы будут оставлены в Маньчжурии. Военные действия могут быть начаты весной будущего года, если состоится поражение СССР».

И сразу же после получения этой стратегической информации под Москву, где шли жесточайшие бои, с Дальнего Востока были переброшены четыре наши отлично подготовленные дивизии, за ними кадровые артиллерийские полки, танковые бригады. Готовились к схватке с Квантунской армией, а их исключительно быстро доставили с дальневосточных границ в Подмосковье. Они и спасли Москву, СССР, а может, и весь мир.

Подвиг № 3. Разведчик перевернул ход войны

Но было и еще нечто, о чем почему-то пишется мало, а если и упоминается, то вскользь, как-то неуверенно. А ведь уроженец Баку Рихард Зорге сумел частично перевернуть весь ход Второй мировой: запустил ее уже в дни войны по нужному для Советского Союза руслу, изменив направление одного из главных ударов потенциального противника — Японии.

Конечно, принц Коноэ и предполагать не мог, что определенный вклад в решение не нападать в 1941-м на СССР внес … он сам под воздействием своего советника Ходзуми Одзаки, действовавшего вместе с и вовсе не ведомым принцу советским разведчиком Рамзаем. Ходзуми с помощью Зорге развил теорию, понравившуюся премьеру Коноэ. Если Гитлер возьмет Москву, то в скором будущем Сибирь и Дальний Восток все равно достанутся Японии — но уже без кровопролития. Вступление Японии в войну с СССР на руку американцам. Соединенные Штаты выждут, пока имеющийся у Токио полугодовой запас нефти, необходимый для ведения серьезных военных операций по всему необъятному советскому фронту, иссякнет, и ударят по островам. А точный, по-настоящему объективный отчет имевшихся у Японии топливных ресурсов произвели те же Зорге с Одзаки. Рихард был даже рад вести эти подсчеты. Отвлекало от мрачных мыслей.

Идея победоносной войны Японии на Тихом океане оказалась более привлекательной для Токио. В главного противника японцев превратились Соединенные Штаты. «Подсказку» Зорге, переданную через Одзаки, принц Коноэ услышал. Эта информация пришла в Москву меньше чем через сутки после окончательно принятого в императорском дворце решения: «Япония осуществит нападение на Америку и Англию. Опасность для Советского Союза миновала». Больше шифровок от Зорге Центр не получал. Эта, от 14 сентября 1941 года, стала последней.

Рихард уже сидел в тюрьме, а его идеи воплощались в жизнь, когда 7 декабря японцы нежданно — для американцев и их провалившихся спецслужб — напали на Перл-Харбор. Теперь и у США не было выбора: только война с Японией и никакого отступления. План советского разведчика Зорге был реализован.

Как хочется заявить, что такого в истории мировых разведок не наблюдалось. Однако похожий триумф повторился годы спустя, когда сотрудник внешней разведки ГДР капитан Гийом тоже выбился в секретари канцлера ФРГ Вилли Брандта и во многом небезуспешно старался управлять действиями шефа.

Что касается Зорге, то была и еще одна подготовленная им радиограмма. В связи с тем, что дальнейшая работа в Японии становилась бесполезной, Рамзай просил у руководства указаний. Возвращаться в Москву или выезжать в Германию? Передать ее в Центр Клаузен уже не успел. Группа была арестована.

За несколько дней до ареста Рихард серьезно заболел. Сказались нервное истощение и свирепствовавший в Токио грипп. Его и арестовали больным.

Я уже упоминал цифру 35 — столько обвиняемых привлекли японцы по «делу Зорге». Из них выделены 17, которых сочли непосредственно причастными к группе Рамзая. Главными обвиняемыми признали пятерых — Рихарда Зорге, Ходзуми Одзаки, Бранко Вукелича, Етоку Мияги, Макса Клаузена.

Японцы после войны убеждали всех, будто документы «по делу Зорге» сгорели во время пожара в марте 1945 года, когда американские самолеты разбомбили здание министерства юстиции. Это не соответствует действительности. Сохранились пусть не оригиналы, а копии допросов всех главных фигурантов дела, хотя и без их подписей. Зорге и Клаузена допрашивали на немецком, Вукелича на английском, а Одзаки и Мияги, понятно, на японском. И все в большей, как Зорге и Мияги, или в несколько меньшей степени держались твердо.

В разведку женщин не пускать!

Зорге был из мужской плеяды, сохранявшей дистанцию со всеми. Даже завоевывая сердца столь притягательных для него женщин, он держал их на определенном отдалении от своих истинных дел, довольствуясь радостью физической, а не духовной близости. Профессия обязывала.

И здесь, по ходу, опровергну еще один миф. Рассказывали мне о сыне, а чаще о дочери Зорге, чуть не до начала нашего XXI века трогательно ухаживавшей за его могилой в Токио. Увы, детей Зорге, как и многие лично знакомые мне разведчики, особенно нелегалы, не оставил. А дочку, думаю, путают с верной подругой Рихарда по житью в Японии Исии Ханако, которую часто называли его гражданской женой. Нет, резидент в Японии не был женат ни на ней, ни на других дамах, которые дарили ему любовь. А миф о дочери Исии и Рихарда возник, полагаю, потому, что японская спутница прожила до 89 лет и за могилой следила до самой своей смерти в 2000 году. Может, ее — стройную, неплохо для своих лет сохранившуюся — и принимали за заботливую дочку.

С Исии Зорге познакомился в октябре 1935 года. Она работала официанткой в немецком ресторане, который был известен всей жившей в Токио германской колонии. Японцев, обслуживавших господ немцев, было принято называть понятными для европейских посетителей именами. Исии звалась Агнессой.

Не хочу выкидывать слов из песни. Возможно, повторяю, лишь возможно, в пору, предшествовавшую знакомству с Рихардом, она занималась и другим ремеслом, ублажая клиентов.

В японских источниках утверждается, будто, как и всех местных, соприкасающихся с иностранцами, ее завербовала контрразведка. И время от времени Исии якобы сообщала сведения о чужих.

Но не о Зорге. Никаких доказательств, ни единого документа, подтверждающего это, нет и уже точно не будет. Зато есть все основания утверждать, что любовь подавила страх перед охранкой. Чувства оказались сильнее угроз контрразведки. Зорге превратился для нее в единственного любимого.

А вот Рихард, по-своему ценя и любя маленькую японку, не отказывал себе и в других житейских радостях. В разных японских источниках указываются несхожие, но немалые цифры его любовниц. Точно известно, что только-только приехав в Токио, он случайно встретил старую если не любовь, то глубокую привязанность. Хельга была замужем за офицером Оттом, которому во многом и благодаря усилиям Зорге суждено было относительно скоро превратиться в сурового посла.

Интересно иное. В конце Первой мировой войны Хельга, как и Рихард, была не чужда смелых марксистских идей. В 1919 году они были вместе не только в постели, но и в революционном строю. Потом пути их разошлись. Об увлечениях молодости рослая, говорят, чуть не под 190 сантиметров, жена Отта забыла. Но отказываться от некогда любимого Рихарда, попавшего, как и она, в Японию, не собиралась. Да и не в ее интересах было вспоминать, а уж тем более рассказывать другим соотечественникам, когда и на каких баррикадах свела их судьба. Да, просто были знакомы. И в Токио отношения возобновились и продолжались в течение нескольких лет. Муж догадывался, однако молчал. Как уверены некоторые сослуживцы Отта, этому способствовало то, что генерал придерживался нетрадиционной ориентации.

Но вопрос в ином. Понимала ли жена посла, с кем имеет дело? Скорее всего — да. Больше того: может в чем-то, по мере сил и возможностей, даже помогала. Ей, безусловно, было не до коммунизма. Но и в ярую фашистку она за эти годы не превратилась. Была к Рихарду не любовь, а привязанность, физическая тяга. И уважение. Наверняка быстро уразумела, что такие, как Зорге, в отличие от нее, собственным убеждениям никогда не изменяют.

Японцы «засекли» еще двух спутниц Зорге из немецкого посольства. Одна трудилась то ли машинисткой, то ли секретаршей. И по роду деятельности могла быть полезной разведчику.

Не буду представлять Зорге этаким Казановой. Но жизнь молодого крепкого мужчины складывалась так, как и должна была сложиться. Он был женат на безответной русской женщине Кате Максимовой. Официальный брак заключен, действительно трудно поверить в такую вот хронологию, в Москве уже после его отъезда в Японию. И закончился трагически. Ребенка, которого Зорге наказывал жене обязательно назвать тоже Катей, Максимова так и не выносила.

Жена, закончившая театральное училище и подававшая надежды, бросила профессию. Считается — из-за несчастной любви к довольно известному актеру. И карьеру, которая ждала ее в каком-нибудь театре или в студии, изменила круто. Может, привлекала производственная романтика? Или поверила в силу и высокое предназначение пролетариата, вкалывая аппаратчицей на московском заводе «Точеизмеритель»? Получала крошечные премии, в личном деле — благодарности за ударный труд. Поднималась шаг за шагом по цеховой служебной лестнице — и не выше. Не нищета, однако ой как далеко было ей и до на многие годы исчезнувшего Рихарда, и до несбыточной сытости. Она смирилась. Ждала. Писала и получала крайне редкие письма. Тревожно, неспокойно, муторно пережила чистки 1930-х. Хорошо, хоть не тронули.

Уж кому она могла, тихая и безответная, помешать? Но добрались и до бедной Кати, трогательно годами ждавшей Зорге. После его ареста в Токио в 1941-м немного подождали до 1942-го. И у Екатерины Максимовой начались неприятности. Как пишет журналистка Надежда Столярчук, «в июне в ее трудовой книжке появилась запись: “Объявлен выговор с предупреждением за беспечность и срыв графика”. В ноябре — другая, куда более страшная: “Уволена по ст. 47 КЗоТ РСФСР, пункт Д (совершение преступления, арест)”. И тут же суд, приговор: пять лет ссылки в Красноярский край…». А до этого вот-вот должны были назначить начальником цеха.

Выслали в далекую Сибирь. Поселили в барак, где содержались только политические. У Катиной сестры сохранилось два ее письма, где она писала о замучившем ее голоде и страшных морозах. Не выдержав непосильной работы, осужденная Максимова в мучениях скончалась в  медицинском пункте поселка Большая Мурта 3 июля 1943 года, так и не узнав, что удалось свершить ее любимому мужу.

Пару раз читал, будто Максимову отравили. Нет, не верится. Но до смерти довели умело. Она работала с вредными химикатами без всякой защиты. Местные врачи честно пытались спасти ее жизнь. Но женщина была настолько истощена, а имевшиеся лекарства так примитивны, что Катя была обречена. Да и по признанию запомнившей Максимову медсестры, «жить ей не хотелось. Отмучилась…». Причиной смерти названо «кровоизлияние в мозг».

13 месяцев с Рамзаем

О личности Зорге, о методах его работы ходит много домыслов. И чтобы внести ясность, я предоставлю слово старейшему чекисту России Борису Игнатьевичу Гудзю. Это именно он за два с половиной года до войны 13 месяцев руководил из Москвы группой человека, известного ему под оперативным псевдонимом Рамзай. Царство небесное Борису Игнатьевичу, которого я провожал в последний путь на 105-м году его длинной жизни.

— Борис Игнатьевич, а как вы оказались в военной разведке? Почему перешли туда из Иностранного отдела ОГПУ?

— Приехал из-за границы, как раз из Японии, где был резидентом легальной разведки в Токио, и многое мне в родном ИНО показалось странным. Все какие-то напряженные, глаза бегают, об­щая неуверенность. 1936 год — уже идут процессы, хотя чекистов пока еще массово не сажают или берут выборочно, редко. И  приняли меня в ОГПУ после возвращения без интереса, с прохладцей. Как так? Человек вернулся после нескольких лет работы в Японии, по существу, прибыл с фронта. Я докладываю, а слушают меня в ОГПУ с пятого на десятое, невнимательно: «Да-да, это мы знаем… Вот мы даем вам путевку — поезжайте отдох­ните в Кисловодске, а потом, после, после мы будем с ва­ми подробно разговаривать».

— Но тогда отдых в Кисловодске был вожделенной мечтой для многих.

— Только не для меня. Решил встретиться с Артузовым. Его, бывшего руководителя и одного из основателей ИНО, перевели, к всеобщему удивлению, в военную разведку. Чтобы как-то объяснить странное назначение, объявили, что для усиления. Сообщаю ему: хо­чу вас повидать. Он отвечает: давай, приезжай. Доложил, рассказал, как «слушали» меня в ИНО. И Артузов предложил перейти в Разведывательное управле­ние РККА. Я согласился.

— Так вы и познакомились с Зорге?

— Я познакомился не с Зорге, а с его операцией. Мой 2-й Восточный отдел занимался запутанными даль­невосточными делами, в том числе по Японии. Так что действительно 13 месяцев довольно плотно работал по линии «Рамзай». Этот разведчик больше известен у нас как Рихард Зорге. Меня ввели в операцию, и вместе с начальником отдела я продолжал эту линию. Читал донесения Зорге, отвечал на его письма, изучал вопросы, которые он нам присылал. Когда начальник 2-го отдела болел, а случалось это часто, я докладывал об операции начальнику управления, подписывал у него письма, подготовленные для отправки Зорге.

— Борис Игнатьевич, а почему все-таки работать с Зорге руководители военной разведки пригласили именно вас?

— Руководили военной разведкой Урицкий и Артузов. Артур Христианович Артузов и пригласил меня в январе 1923 года в разведку. Я пригодился ему на сей раз уже в 1936-м как живой человек, два с лишним года проработавший в Японии в качестве сотрудника внешней разведки. Ему было интересно получить человека с японским опытом. Он же там не бывал, как, впрочем, и начальник моего 2-го отдела. Чтобы ру­ководить Зорге, требовалось конкретное знание обста­новки. Это исключительно ценно для разведки. Как японская контрразведка ведет наблюдение? Каким обра­зом можно оторваться от слежки, не раздражая наружку? Да и сто­ит ли отрываться? Я понимал, как и где встречаться с источниками. Вести их в ресторан или еще куда-то. В ту пору японская контрразведка рабо­тала тотально, следила за каждым иностранцем. Так что я помогал корректировать деятельность Зорге уже не столько логически, какими-то абстрактными соображениями, а практически, с учетом личного знания обстанов­ки. Ситуация для меня совершенно ясная. Для моих на­чальников — не особенно. Вряд ли бывали они в Азии, да и в Европе, кроме, конечно, Германии, страны, где работать нам было так же немыслимо сложно, как и в Японии. Помимо абсолютного контроля со стороны японцев еще и труднейший язык, и исключительно сложный, специфический, не всем европейцам понятный менталитет. А еще тяжелый климат, к которому русскому человеку сложно привыкнуть. И постоянное, действующее на нервы, ни на минуты не оставляющее в покое наружное наблюдение. А оторвешься от него, тоже выход слабый. В следующий раз тебя так возьмут в оборот, что мало не покажется: никаких церемоний, сплошная жесткость, иногда переходящая в непредсказуемую откровенную грубость.

— Рассказывают, что так работала при шахе Ирана Реза Пехлеви его секретная служба САВАК.

— Я тоже слышал. Но предвоенное время было еще более суровым. После Второй мировой войны САВАК хотя бы как-то щадил иностранцев, отыгрываясь на своих, на персах. А в Японии деления на своих или пришлых не было.

Моим непосредственным ру­ководителем в Москве был кадровый офицер, полковник, который до этого два-три года стажировался в Японии. Даже написал подробную, очень полезную для армейских специалистов  книгу о японской армии. Она у меня до сих пор хранится с его дарственной надписью. Окончил Военную академию, а его — в разведку.

— Хотел попробовать силы на новом поприще?

— Не имел никакого желания. Тогда было принято нажимать, оказывать административное давление, выдвигать в разведку партийцев, военных. Выпускника академии вызвали и сообщили: будете начальником, займетесь разведывательной деятельностью. У нас с ним сложились хорошие отношения, и полковник мне иногда жаловался: был командиром полка, хозяином большого военного хозяйства, а меня — к вам, в разведку, и еще заставляют заниматься агентурной работой. Не был он ни разведчиком, ни контрразведчиком: «На кой черт нам это нужно? У нас по японской армии все есть, мы все о ней знаем». Я его убеждал, что и они, японцы, совсем не дураки, они к нам лазят, а мы — к ним.  И результаты это нам приносит хорошие, иногда открываются такие сюжеты. А он: «Борис Игнатьевич, зачем я буду этим заниматься? Будет у нас какой-то агент, не будет. Все это мышиная возня».

И как раз в это время начинается история с Рамзаем. Военный разведчик Зорге действует в Японии. Потому специально пригласили меня на это дело, чтобы учитывал все нюансы.

— И вы лично посылали Зорге какие-то свои указания?

— Письма имели право подписывать только Урицкий и Артузов. Я же готовил послание от имени руководите­лей разведки. Они могли его принять или нет. Мы со специалистами 2-го отдела обдумывали и взвешивали все детали. Изучали тщательнейше каждый шаг Зорге — ведь мы руководили операцией. Потом шли к Артузову с изложенными в письме предложениями. Он решал: «Это указать обязательно. Это — не надо. Подготовить и изложить такую-то мысль. Потом — подредактировать».

— И Зорге выполнял все указания из Москвы?

— Конечно. Слушал нас внимательно.

— Как вы оцениваете деятельность Зорге? Ведь он переда­вал столько ценнейшей информации. И сегодня иногда даже не верится, что вся она могла быть собрана одной группой.

— Это был человек высочайшего класса. Очень умный, развитой, исключительно талантливый, с незауряд­ными способностями. По уровню и сравнить его не с кем. Зорге для меня был и политиче­ским деятелем, который пришел в разведку. Плюс ко все­му Рихард — блестящий журналист. А корреспондент, по-моему, тоже своеобразный разведчик.

— Ну-ка, ну-ка, Борис Игнатьевич, поведайте: что вы думаете о журналистской профессии?

— Профессия, несомненно, в чем-то близкая, несколько похожая на нашу. Вот идут двое: корреспондент и разведчик. Они выходят из одной точки и стремятся поначалу приблизи­тельно к одинаковой цели: им нужна информация. А по­том их пути расходятся. Журналисту вполне достаточно добытых сведений для написания статьи. Разведчик же продолжает движение по иному пути. Ему нужна секретная и актуальная инфор­мация — и постоянно новая. Значит, требуется агентура, а для этого — вербовка. А когда корреспондент идет по этому второму, более длинному и сложному пути, он, как Зоргe, превращается в разведчика. Процесс очень своеобразный. И если человек, даже талантливейший, уровня Рамзая, на этапе перехода от журналистики к разведке минует школу, в которой он должен усвоить принципы работы контрразведки, то у него могут случаться некоторые заскоки, потери.

— Вот к чему привел наш разговор о журналистах. Не­ужели у великого Зорге были заскоки и возникали проблемы?

— Иногда случалось. Это была наша с ним бо­лезнь. Ведь он изначально не был кадровым разведчиком. На­чинал работать, не пройдя школу контрразведки. Развед­чик должен всегда сознавать, что находится в опасности, над ним довлеет угроза со стороны контрразведывательной организации. Одно дело изучить это абстрактно, на чекистских наших курсах. Другое —  пережить на себе. Зорге был с этим незнаком. Ему пришлось учиться на ходу. И мы старались как-то обогатить Рамзая необходимыми ему знаниями.

— В чем же конкретно эти, как вы их называете, за­скоки проявлялись?

— Он, к примеру, гонял по Токио на мотоцик­ле, купленном у Макса Клаузена, для которого продажа немецкой техники служила отличным прикрытием и источником дохода. Когда Макс, как и в Китае, только начинал в Токио свое дело, его первым покупателем стал Зорге. А за этим популярным в иностранной колонии человеком потянулись другие иностранцы, не только немцы. Но в Токио в 1930-х годах движение было интенсивнейшее. Можете себе представить, чтобы серь­езный резидент с мощнейшей агентурной сетью — и на мотоцик­ле?! Я сам — старый мотоциклист и знаю, что ни в коем случае этого делать нельзя. На машине — совсем другое дело, тем более если руль держишь уверенно. И вот Рамзай попадает в аварию.

— В одной из многочисленных книг о Зорге я вычи­тал, будто в тот самый раз он был здорово навеселе.

— Зорге — без сознания, с ним — секретные материа­лы. Да он тогда чуть не загремел в полицию с этими до­кументами.

— И еще я читал, что Зорге ухитрился каким-то неве­роятным образом вызвать помощника, неимоверным усилием воли оставался в сознании с проломленным черепом, сломанной челюстью и, только передав до­кументы вызванному им Максу Клаузену, тут же вырубился.

— Подтверждено достоверно. Но был он в таком состоянии, что секретные документы, он как раз и ездил за ними к Одзаки, сам передать был уже не в силах. Только глазами показал Максу на карман, а тот, отлично его понимавший, ухитрился незаметно добраться до бумаг и их забрать. Клаузен был чрезвычайно удачлив. Мы, естественно, мотоцикл после этого строжайше запретили.

Или передает Рамзай в Москву по радио длиннющие телеграммы. Они больше характера журналистского, а не разведывательного. Конечно, интереснейшие, их бы в газету, а лучше даже по размеру в журнал. Но мы же имели здесь всю японскую прессу, в Москве у нас японисты сидели. Токийскую печать анализировали и всё прекрасно понимали. Опасно было столько передавать: Зорге же знал, что в Токио есть пеленгаторы, последнее слово радиотехники, которые стараются уловить переговоры в эфире. С его радиостанцией надо было перемещаться. В Японии, особенно в Токио, это очень сложно. И на машине тоже. Кругом японцы, европейские лица сразу заметны. Может, на лодке? Но тут возникают осложнения.

А возьмите наружку. Как от нее отрываться и  надо ли отрываться вообще? У меня здесь большой опыт, на себе испытал, как они ведут наблюдение. Тут Зорге нам сообщает: я с ними, с этими ребятами из наружки, дружу. И вроде они настолько сошлись друг с другом, что им можно и деньги дать, то бишь, взятку, чтобы слишком уж не надоедали. Но эта игра — рисковая. Опасно! К счастью, и здесь пронесло.

Спасибо Борису Игнатьевичу за рассказ. Но о тотальной слежке позволю себе сказать особо. Наружка в Японии отличалась от любых аналогичных служб других стран. В Токио ей дозволялось практически всё. Контрразведка ходила за Зорге, как и за другими иностранцами, по пятам. Не помогало и немецкое подданство, искренне в ту пору японцами почитаемое. Документы не для того, чтобы понять, кто перед ними, это и так было ясно, а для устрашения могли проверить и проверяли на каждом шагу. Мелочь, однако неприятная, выбивающая из колеи, рабочего настроения. В квартиру входили не только в отсутствие подопечного. Врывались, задавали любые вопросы, имели полномочия — на всякий случай обыскивали. Буквально цеплялись железной хваткой за опекаемого. Никакой тайны из того, что они совсем рядом, что дышат в спину, не делали. Иногда точно так же работали американцы. Но японцы превосходили их по наглости и бесцеремонности. Поголовно всех соотечественников, по роду деятельности общавшихся с иностранцами, превращали в осведомителей, стукачей. Если видели, что те с доносами не спешат, лишали работы. А горничные, сторожа, переводчики, шоферы и прочие садовники за должность держались крепко. Хочешь не хочешь, приходилось доносить. Эта система была тотальной.

В ней и приходилось действовать Зорге. Испытал ее на собственной шкуре и работавший в Токио Гудзь. Но задачи и положение двух разведчиков, один из которых работал под дипломатической крышей, а второй фактически нелегально, были несопоставимы.

И поэтому Рамзаю приходилось применять методы нетрадиционные. Наблюдая за сотрудниками наружки, выделял из них готовых идти на контакт. Обладая огромной харизмой, превращал более доброжелательных в своеобразных знакомых. Случалось, перекупал их, подсовывая небольшие подарки, а если своими словами, то и взятки.

Разведчиков, в том числе и легальных, учат: если тебя прочно опекает наружка, ни в коем случае нельзя без крайней на то необходимости от нее отрываться, обманывать, ставить в тупик. Тогда шпики становятся безжалостными. Кому же понравится, когда к тебе относятся неуважительно и вопреки принятым негласным правилам дурят?

Зорге писал в Центр: «Я особенно не боюсь больше постоянного и разнообразного наблюдения и надзора за мной. Полагаю, что знаю каждого в отдельности шпика и применяющиеся ими методы. Думаю, что я их всех уже стал водить за нос».

И Рамзай всячески, годами смягчал отношения с филерами, не позволял им превратиться в жесткое противостояние. Да, это шло против всех разведывательных канонов. Но мог ли Рамзай действовать в Японии традиционно?

Он был под наблюдением, от которого постоянно уходил. Но наружка совсем не дремала. И тут Зорге ставил ее порой в тупик. Так, она пунктуально насчитала: с 6 сентября 1933 года — даты прибытия Рихарда в Токио и до дня ареста у него были 52 женщины. С ними он вступал в связь, как постоянную, так и мимолетную. Среди этих пяти десятков наиболее устойчивые, многолетние отношения сложились с женой посла Отта и японкой Исии Ханако. Как мы уже говорили, посол об этом точно знал и равнодушно смотрел на измены супруги. Да и не подобраться было японской контрразведке к высокопоставленному германскому дипломату, никакой шантаж тут не проходил.

А вот Ханако всячески стращали. Врывались в ее дом, обыскивали, требовали сообщить все, что знает о немце. Но искренне любящая Зорге женщина стоически молчала. Наглости арестовать ее, делящую постель с сотрудником посольства Германии, у японцев не хватало. Совместное проживание продолжалось фактически и физически до самого ареста Рихарда. Попытки засадить Исии в тюрьму не удались. Она, вероятно, догадывалась о двойной жизни любимого, но не была ни его агентом, ни даже помощницей. Зорге никогда не смешивал постель и работу.

Коммунисты всегда под колпаком

В те годы запрет для разведки был введен строжайший: с агентами-коммунистами работать нельзя. Они всегда и везде под наблюдением спецслужб. И нарушение, пусть невольное, этого правила, как считается, погубило Зорге.

Такой точки зрения придерживался и Борис Игнатьевич Гудзь. Вот как он оценивает арест разведчика в 1941 году:

— В отношении Зорге была допущена очень крупная ошибка. Это мое личное мнение. Оно оспаривается многими исследователями, авторами толковых книг о Рихар­де Зорге. Он держал связь с реэмигрантом Етоку Мияги, членом американской компартии. Но как же можно работать с комму­нистами? Они ведь везде за рубежом находились под наблюде­нием. Художник Мияги выехал из Японии в США, где наши его завербовали. На побережье в Сан-Франциско, он там жил до конца 1932 года, образовалась чуть ли не миллионная колония японцев. Но начальнику военной разведки Яну Карловичу Берзину пришла мысль использовать Мияги в Японии. Он изымает художника-коммуниста из нормального японского окружения в Штатах и осенью 1933-го посылает в Японию на связь с Зорге, которому подсказали: нужно встретиться с таким-то человеком, он уже находится в Японии, используйте его. Рихард так и поступил. Не раскусил, что нельзя столь явно и столь ча­сто общаться с коммунистом.

Напомню, дело Рамзая было раскрыто в Японии не военной контрразведкой, а их политической охранкой. Эта служба, работавшая по коммунистам, случайно вышла на Мияги через другого коммуниста, тоже раньше жившего в США.

А художник вошел в Токио в моду, рисовал портреты высших руководителей, большей частью военных, их жен. Был вхож во многие модные салоны. Так что не только Одзаки, но и Мияги обладал важнейшей информацией. Тоже очень полезная, но и опасная связь. Такие люди — всегда под наблюдением охранки. Надо это понимать.

— Но в чем здесь просчет Зорге? Мияги-то ему при­слали по приказу из Москвы. И как же Зорге мог ослушаться?

— Так и мог: решить на месте — рискованно, нецелесообразно. Меня, работавшего во 2-м отделе Разведупра, смущало и другое. В 1919 году Зорге вступил в компартию Германии, возглавлял коммунистическую газету, был партийным функционером и другом Эрнста Тельмана. Это ему была поручена охрана советской делегации во главе с Куусиненом, прибывшей на съезд КПГ. Через пять лет, в 1924-м, перебрался в Москву, вступил в нашу компартию. И даже написал три публицистические книги, понятно какого направления, под собственной фамилией. И немецкая контрразведка могла это обнаружить.

— Но как получилось, что не обнаружила? Как вы­шло, что весной 1933 года в Берлине перед поездкой в Японию в качестве корреспондента Зорге удачно прошел все собеседования и получил на то разрешение от пар­тийных нацистских бонз?

— Проглядели его, потому что прошло относительно немало времени между той его партийной работой и приходом Гитлера. Измени­лась власть, и, быть может, нацисты не сразу взялись за старые архивы. Коммунистов они уничтожали безжа­лостно. Опасность оставалась всегда и нами учитывалась. На всякий случай для Зорге была заготовлена версия: он разочаровался в юношеских увлечениях ле­вым движением, теперь, повзрослев, полностью разделяет идеологию национал-социализма. Мы разрешили ему вступить в фа­шистскую партию. Но переживали, тревожились — вдруг коммунистическое прошлое всплывет. Не всплыло. И Берлин по представлению уполномоченного гестапо в Токио даже предложил Зорге стать руководителем отделения нацистской партии в Японии. Рамзай благоразумно отказался. Это вовлекло бы его в чисто внутренние конфликты и дрязги, мало что дав взамен. Да и более тщательную проверку личного дела могло спровоцировать.

Дополню Бориса Гудзя и рассмотрю все версии провала группы Рамзая.

По первым двум все началось с ареста художника Етоку Мияги. По одной из них японская политическая полиция вышла на «другого коммуниста», который затем совершенно случайно вывел ее на Мияги. Бдительные жильцы пожаловались на соседа: тот болтает лишнее. И болтуна, чтобы постращать, вызвали в полицию.

Разговор с инспектором не предвещал больших открытий — обычная бытовая ссора. И вдруг разволновавшийся посетитель начал давать показания. Изобличал некого художника Мияги как предателя, врага нации. Даже подозрительные полицейские не поверили трусу, в буквальном смысле слова наделавшему в штаны от страха.

Однако за художником теперь на всякий случай присматривали: мало ли что. И очень быстро выяснилось, что Мияги — действительно коммунист, да еще сующий нос, куда не надо, и к тому же общающийся с иностранцами. «Топтуны» установили: художник постоянно встречается с корреспондентом уважаемых немецких газет Рихардом Зорге. Что может быть общего между коммунистом и нацистом, не вылезающим из немецкого посольства?

И охранка, вышедшая на Зорге по коммунистической связи, простите за специфическую терминологию, передала Мияги контрразведке.

Итак, мы рассмотрели две версии ареста художника. И принадлежность одного из членов группы к компартии, и предательство соседа-стукача. Да, линия Мияги остается в деле Зорге наиболее уязвимой.

Но вот и третья версия, в которую, судя по токийским изданиям, верят сами японцы, а натолкнули их на это американцы. Группу Зорге якобы выдал один из руководителей японской компартии Рицу Ито. Формальных доказательств нет. Есть лишь ссылка на протокол допроса Ито, который действительно был знаком с Мияги. Допрос вели «умело», и Ито не выдержал, назвав участников шпионской группы, среди которых были одна из малозначащих помощниц Зорге и все тот же художник. Когда после войны Рицу Ито пытались допросить его товарищи по компартии, он сбежал в Китай. Но и там бывшие соратники его нашли. Они вроде бы даже просили уничтожить Ито, как предателя, но гуманные китайцы лишь засадили его за решетку на 27 лет. Ито, как ни странно, выжил, вернулся в Японию, где заклейменный врагом собственными соратниками скончался в преклонном возрасте, так ни в чем и не признавшись.

Эпизод с Рицу Ито видится совместной японо-американской попыткой дискредитировать коммунистов, представлявших в конце 1940-х — начале 1950-х годов определенную силу и имевших немало сторонников. Если Ито действительно под пытками кого-то и выдал, то именно двух коммунистов, никак не подозревая о глубоко законспирированной группе Рамзая.

Есть и четвертая версия, она выглядит достаточно правдоподобно. В начале 1940-х в Токио с подозрительностью смотрели на все с клеймом «сделано в США». Полицейские составили список японских граждан, которые, проведя годы в Штатах, вернулись домой. Время от времени проводилась выборочная проверка каждого такого «американца». Настал и черед Мияги. А дальше всё, как следовало ожидать. Без всяких предателей — коммунистов и стукачей — засекли его регулярные встречи с Одзаки. Они охранку насторожили. Когда поняли, что больной туберкулезом соотечественник встречается с югославским журналистом Вукеличем и немцем из пресс-службы германского посольства, поднялся переполох. На исходе второй недели слежки выяснилось, что после этих встреч доктор Зорге спешит в дом коммерсанта Клаузена. Тот самый, в котором, как свидетельствовал пеленгатор, работала рация. Почерк радиста совпадал с тем, что действовал поблизости от жилищ Зорге и Вукелича. Сомнения почти отпали. Хотя оставались спорные моменты, было решено взять Мияги и Одзаки, а затем — остальных.

И, наконец, существует еще и пятая, классическая версия. Ее в мягкой форме озвучили в России только в 1995 году, ссылаясь на бывших непосредственных руководителей Зорге из военной разведки. По этой версии на Рамзая вышли случайно. Его никто не выдавал и не предавал. Просто группа работала очень долго. И лишь цепь случайностей, а вовсе не допущенные ошибки или предательства, на девятом году активнейшей деятельности привела Зорге к неизбежному концу.

Хочется в это верить. Уж очень славных, достойных людей собрал Рихард Зорге под красные знамена, которые сам считал коминтерновскими. А японцы признания Зорге в служению именно Коминтерну с удовольствием приняли. Война с набравшей в военные годы огромную мощь Красной армией в их планы не входила. И чтобы лишний раз не злить СССР, называли Зорге не советским шпионом, а именно коминтерновцем. Не забыли об этом напомнить даже при казни 7 ноября 1944 года.

Аресты начались с Мияги.  Когда пришли за художником, он, все поняв и стремясь избежать неминуемых пыток, совершил харакири. И опять версии. Первая — с помощью самурайского меча, с которым ему позировали натурщики. Версия вторая — воткнул в живот старинный нож.

Совершить харакири Мияги не сумел. Его мигом доставили в тюремную больницу и откачали. Он тут же ухитрился, обманув охрану, выброситься с третьего этажа. Но и на этот раз самоубийство не удалось. Не суждено было ему умереть относительно легкой смертью.

Наверное, после этого следователи поняли, что Мияги будет молчать, и все равно допрашивали его с неимоверной жестокостью. Он ничего не сказал. Тюремщики прозвали художника «фанатиком». Мучили на допросах. Етоку терял сознание, его обливали водой, снова били. Говорил только в бреду. Звал умершего отца и жену.

Во время следствия Мияги сделал заявление. Вот часть его: «Понимая, что главная задача заключается в том, чтобы избежать войны между Японией и СССР, я принял решение вступить в организацию как простой солдат. Я принял участие в ней, отдавая себе отчет, что в военное время буду приговорен к смерти». Мияги проявил себя стоиком. Да, фанатичным, верным, преданным. Неизлечимо больной, страдающий от туберкулеза в последней его стадии, он скончался в тюрьме 2 августа 1943 года.

Если бы японцы знали, кто первым сообщил Советскому Союзу о подготовке их нападения на озере Хасан, они бы обращались с Мияги поаккуратнее. Не дано им было докопаться до того, что сигнал тревоги, тотчас в СССР принятый, подал именно этот смертник.

Не вступая в бессмысленный спор с Гудзем, замечу: существует и другое объяснение возвращения Мияги из Соединенных Штатов в Японию. Американцы еще в 1932 году собирались арестовать художника-японца, казавшегося им подозрительным. И чтобы не потерять ценного агента с необычной профессией, Мияги решили вывести из Америки. Сам он был не прочь поехать в Москву. Больше-то некуда. Мияги даже обратился с просьбой отправить его в Советский Союз. Ему не отказали, сообщив лишь, что «такая возможность изучается».

Но в это время в Японию отправился Рамзай, которому требовалась поддержка. И с согласия художника Берзин перебрасывает того в Токио. Следует встреча с Зорге и с Вукеличем в музее. Говорящий по-английски Мияги выступает в качестве гида, знакомит Рамзая и его спутника с секретами современной японской живописи. Прикрытие надежное, объясняющее общение с иностранцами. К тому же Зорге убеждается, что его потенциальный помощник хладнокровен, умен и уже неплохо знаком с разведывательной работой. Где еще найдешь такого среди японцев? И он уговаривает Мияги стать его другом. Живописец сомневается. И все же не может отказать советскому резиденту. Его «да» становится началом долгого и плодотворного для советской разведки сотрудничества. И началом конца группы Рамзая осенью 1941 года.

Никакой вины Зорге здесь нет. Конечно, важную роль художника понимал еще один помощник Зорге — югославский журналист Бранко Вукелич. С Мияги общался и Одзаки, но знакомство двух японцев подозрений до поры до времени не вызывало.

Все документы, попадавшие в руки Рамзая после обработки, моментально уничтожались. Законы конспирации соблюдались. Что можно было еще предпринять, чтобы обезопасить группу Рамзая? К тому же Мияги с давних американских времен тяжело болел туберкулезом. Сомнительно, чтобы человека обреченного заподозрили в работе на иностранную разведку. Полиция была осведомлена о его доходах от продажи собственных картин и чтения лекций о японской культуре на приличном английском.

Из США он привез три тысячи долларов — деньги по меркам 1941 года немалые. И Мияги об этих сбережениях иногда «пробалтывался». Уж не знаю, накопил ли их сам художник, или советская разведка заранее обеспечила агента этой суммой. Ее обладатель, человек свободной профессии, мог и не ходить каждый день на работу. Это устраивало не только его — главным образом Зорге. К тому же Мияги всегда отличало немногословие.

Супруга Одзаки не подозревала, чем занимается ее супруг. Профессионал Вукелич, разведясь, по предложению или приказу Зорге отправил жену на родину, в далекую Австралию. Новая спутница жизни — японка — ждала ребеночка, не до разведки ей было. А русская жена Макса — Анна Клаузен — работала на советскую разведку еще с шанхайских времен.

Так что выскажу свою точку зрения, которая согласуется с классической версией: Зорге сгубило время, уж очень долго держался он со своими людьми в Японии. Плюс случайность, которой стал выход полиции на Мияги. Увы, случай и предательство всегда довлеют над жизнью любого, даже самого осторожного разведчика.

Приведу еще одну точку зрения, высказанную полковником разведки, писателем Анатолием Георгиевичем Смирновым в его книге «“Висбаден” всегда на связи», в которой профессионально разбирается деятельность Зорге. Книга вышла в 2012 году в издательском доме Дальневосточного федерального университета. Может, из-за гигантских нашенских расстояний не добралась в нужном количестве до Москвы и заслуженной известности недополучила. А зря. «Висбаден» — это Владивосток, в котором и принимали радиошифровки из Токио. И было их столько, особенно в начале Великой Отечественной войны, что японцы рацию запеленговали, установили радиста и его друзей. Смирнов уверен, что это и стало решающим фактором в разоблачении всей группы. Не берусь судить, так ли, и считать, что это утверждение из разряда неоспоримых.

Но вот парадокс: Зорге едва не расстался с жизнью еще в самом начале 1930-х. Тогда покушение на него собирались совершить … немецкие коммунисты. Товарищи по партии не простили Рихарду «измены». Как мог он, твердый коммунист, сражавшийся на баррикадах, отсидевший в 1920-м в тюрьме, вдруг изменить марксистским убеждениям, записаться в арийцы и, главное, вступить в Национал-социалистическую рабочую партию Германии, проделать путь от коммуниста — до нациста. И приговор за это предательство был один — смерть.

Специальная служба компартии Германии уже начала охоту за «изменником». Откуда честным парням было знать, что их верный друг выполнял тяжелейшее задание Коминтерна, Москвы по внедрению в нацисты. Превозмогая отвращение, Рихард Зорге вживался в новый, ненавистный для себя образ. Удалось, и в 1933-м его приняли в НСДАП.

Партийный приговор отступнику был вынесен: ликвидировать, как предателя. По существовавшим правилам компартия Германии о своем решении уведомила Коминтерн: требовалось согласие находившихся в Москве товарищей. В коминтерновском центре ужаснулись. Забили тревогу. Приводить приговор в исполнение моментально и строжайше запретили.

Но и об этом Борис Игнатьевич Гудзь мне не раз, пусть коротко, без подробностей, однако рассказывал, вскоре пришла новая просьба дать санкцию на ликвидацию, затем еще одна. Понятно, все покушения были запрещены. Быть может, раз на четвертый соратники Зорге поняли, что здесь что-то не так. Но и этот запрет на ликвидацию представлял опасность для советского разведчика. А вдруг кто-то из несостоявшихся ликвидаторов будет захвачен фашистами и, не выдержав допросов в гестапо, станет предателем? Да просто проговорится. Так что над Зорге вечно висел дамоклов меч.

На мой вопрос, знал ли Зорге, что на него ведут охоту свои, Борис Гудзь не ответил.

И еще один довольно тонкий момент, в котором наши с Борисом Игнатьевичем точки зрения на деятельность Зорге не совпадали. Начинал Рихард Зорге свою работу разведчика под крылом, говоря по-современному, внешней разведки. В этой службе требуются политическая аналитика, глубокое проникновение в стратегические планы противника, взвешивание его потенциальных возможностей. И как раз в этом Зорге был необычайно, по тем давним временам даже неправдоподобно, силен. В одной из трех упоминавшихся книг, написанных в его московский период, публицист Зорге предсказал приход к власти фашистов. Упреки в том, что я делаю из Зорге провидца, не принимаются. Он и был настоящим провидцем.

Почитайте (или хотя бы полистайте) сборник «Рихард Зорге. Статьи. Корреспонденции. Рецензии», опубликованный в 1971-м издательством Московского университета. В книге воспроизведены материалы Зорге из нескольких изданий. Какие же они разные, эти работы, предназначавшиеся для журнала «Коммунистический интернационал» или, к примеру, для газеты «Франкфуртер Цайтунг». Той самой, что приветствовала сожжение нацистами книг, «вредных» для нации, Рембрандта объявляла неарийцем, призывала никогда не исполнять музыку Бизе, Сен-Санса и Шопена. Но все, в том числе и вышедшие в фашистской Германии труды Зорге опубликованы, несмотря на то, что автор никогда не писал их в стиле, предпочитаемом доктором Геббельсом. Зорге был не просто журналистом, репортером. Нет, теоретиком, аналитиком, смотрящим в будущее философом. Оценить значение его публицистики в далекое тревожное время, когда вопрос стоял о выживании одной отдельно взятой страны, строящей социализм, было крайне сложно, нереально.

Думается, разведчик опередил свое время на десятилетия и десятилетия, отказавшись от необходимого, однако лишь сиюминутного, сугубо оперативного подхода. Он заглядывал в далекое будущее. Не предсказывал, но и не только информировал, а и анализировал события в развитии. И статьи Зорге, видевшиеся в военной разведке, куда его перевели, определенной если не блажью, то тратой его (и не только его) драгоценного времени, были предтечей, скорее образцом той информационно-аналитической работы, за которую внешняя разведка впервые серьезно взялась в годы Великой Отечественной войны. Ведь совсем не зря весной 1943-го был создан Информационный отдел Первого управления Наркомата Комитета государственной безопасности — по существу именно аналитическая служба. Косвенно, пусть косвенно, но как раз Рихарда Зорге можно считать одним из первых аналитиков внешней разведки. Хотя в последние годы он и трудился в разведке военной. Уверен, что обоим ведомствам будущий Герой Советского Союза приносил пользу величайшую.

Как много в судьбе разведчика зависит от удачи и счастливого для него стечения обстоятельств! Как часто прижимают его к земле нагромождения всевозможных случайностей и порой совершенно нелепых совпадений.

Был и в карьере Зорге момент, когда его провал казался неминуем. Такое может произойти с любым разведчиком-нелегалом, его нельзя избежать и предотвратить. Потому что нет от слепой случайности противоядия. В 1933 году в Берлине злой рок явился на прощальный перед отъездом в Токио ужин прессы в лице некого Густава Хильгера, приглашенного по совету одного из покровителей Зорге. Когда Рихард услышал фамилию будущего гостя, то в памяти промелькнули какие-то воспоминания, ассоциации — не больше. На вечер пришел даже Геббельс. И Хильгер — тоже. Всмотревшись в лицо будущего корреспондента в Токио, без предисловий осведомился: где мог раньше видеть доктора Зорге? И сам же ответил, что, кажется, месяца четыре назад в Большом театре в Москве. Да-да, на опере «Чио-Чио-сан», имеющей некоторое отношение к нынешней командировке журналиста. И даже припомнил, что тот был с очаровательной спутницей, блиставшей красотой.

Память не подвела Хильгера — многолетнего заместителя заведующего отделом торговой политики, советника по вопросам экономики посольства Германии в СССР. Зорге действительно пригласил Катю Максимову в Большой. Так они отметили вступление в брак. Никаких экстравагантностей в Большом театре Зорге не допускал. Уже тогда разведчикам не слишком рекомендовалось светиться в людных местах, где могли произойти какие-то непредвиденные встречи. Не под запретом, однако нежелательны были также известные рестораны, художественные галереи, театры, включая, конечно, Большой, в котором каждый живущий в Москве иностранец считал своим долгом побывать.

Замечу, этот предвоенный полузапрет действовал и в 1950— 1970-е годы, когда, к примеру, наш разведчик Ким Филби, исчезнувший из Бейрута и тихо-тихо живший в Москве, лицом к лицу столкнулся в том же Большом театре с коллегой — британским журналистом, с которым работал, надо же, в Бейруте, откуда таинственно испарился. Тот в своей статье упомянул о встрече с Филби, описав к тому же его спутницу. Для английской разведки это стало подтверждением: да, Филби там, где и должен был быть, — в Москве.

Но та случайная встреча состоялась уже после бегства Кима, а Зорге находился в берлинском журналистском клубе в окружении людей с повязками со свастикой на рукавах черных мундиров. Но Рихард вывернулся. «Вспомнил», что они действительно совсем недавно виделись с Хильгером в редакции одной мюнхенской газеты. Привел и имя человека, который тогда присутствовал, — своего собственного брата, как и он, Рихард, доктора наук. Брат, конечно, подтвердил бы его слова.

Хильгеру было бы достаточно заглянуть в полицейский архив, чтобы на всякий случай проверить, что за журналист отправляется в Японию. Однако Зорге снова повезло. Любитель оперы из посольства Германии до архивов, это уж абсолютно точно и понятно, не добрался. А то бы операции под кодовым названием «Рамзай» не состояться.

И раз уж встретился нам на страницах этой книги советник Хильгер, то припомним, рядом с кем трудился он в посольстве Германии в Москве. С Герхардом Кегелем. Прежде чем занять дипломатический пост, Кегель успел побывать подпольщиком, вступить в компартию Германии, наладить контакт с журналисткой Ильзе Штебе, которую гестапо впоследствии выследило и казнило как советскую шпионку. А Кегель, немало для СССР сделавший, выжил и даже издал после войны переведенную и на русский книгу «В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста». От Кегеля наши службы впервые узнали имя приехавшего с непонятной инспекцией в Москву молодого немецкого химика, оказавшегося будущим шефом всей фашистской внешней разведки Вальтером Шелленбергом. И, здорово поддав в «Национале», Шелленберг вдруг выдал, что важной целью грядущей и уже близкой войны Германии с СССР будет выход на линию «А — А» — Архангельск — Астрахань. Кегель моментально сообщил об этом советским друзьям. Жизнь подтвердила, что опьяневший Шелленберг не врал. А Кегель, благополучно переживший войну, обосновался после нее в Восточной Германии. Занимал в ГДР важные государственные посты.

Еще один раз пощадил Зорге или, возможно, так до конца и не понял всего ему внезапно открывшегося морской атташе германского посольства в Японии Пауль Веннекер. В отпуске в Германии пришла ему в голову мысль навестить мать Рихарда. Мама ушла накрывать на стол, а моряк, копаясь с ее разрешения в домашней библиотеке друга, случайно натолкнулся на написанную Зорге еще 13 лет назад брошюру о Розе Люксембург. Сугубо марксистский подход к изложению событий хорошо знакомого ему автора — фашиста-единомышленника поразил Веннекера. Если бы эту работу сейчас нашли в доме гестаповцы, концлагерь грозил бы всем родственникам Зорге, а уж автору… И Веннекер притащил книжечку в Токио, отдав Рихарду. А тот на глазах Пауля тотчас сжег ее. И все же не избежал вопроса: «Ты, Рихард, коммунист?» Зорге отшутился, что давным-давно был, как и многие молодые, розовым. Веннекер шутку принял.

Признаться, роль Веннекера в деле Зорге осталась мне не до конца понятной. Когда уже осенью 1941-го Рамзай почувствовал, что кольцо вокруг его группы сжимается, то сложил в саквояж все наиболее ценное. Даже некоторые секретные бумаги. И отнес в дом Пауля Веннекера. Как объяснить этот поступок? Это ли не степень высшего доверия? Догадки можно строить любые. А ошарашенный атташе, узнавший об аресте Рихарда, не потащил саквояж в посольство. Чем бы это могло для него закончиться? Он взял и сжег бумаги. Что это было? Забота о собственной шкуре или товарищеский жест? А может, жест сочувствующего? Или, что ничем и никак не доказано, поступок соратника?

Немного узнали в гестапо и от посла Отта. Не только генерал-майор был в курсе того, что Рихард был близок с его женой. А уж дружба с Зорге выставлялась послом напоказ.

Почему бы и нет, если Рихард Зорге, живя и работая в Токио, поддерживал отношения с министром иностранных дел Германии Иоахимом Риббентропом. Подтверждение тому письмо, найденное в мае 2015 года в токийском магазине раритетов. Послание датировано 4 октября 1938-го. В нем нацист поздравляет доктора Зорге с 43-летием: «Мы ценим ваш выдающийся вклад в деятельность посольства Германии». К посланию прилагается и большая — 29 на 23 сантиметра — фотография Риббентропа. И как после этого не доверять Рихарду?

После ареста Зорге послу Отту приказали сдать дела и прибыть в Германию. Там его ждали суд, неминуемый концлагерь, а то и смерть. Тут же пришел приказ о разжаловании генерал-майора Отта. Коллеги по абверу поторопились, дав ясно понять, что рассчитывать на пощаду нечего.

Не испытывая судьбу, набравшийся опыта абверовец молча повиновался. Вместе с женой отправился в Берлин. Через Китай. В Пекине следы его затерялись. Выплыл Отт только после войны. Вернулся в Германию. Никаких наказаний «ни от белых, ни от красных» не понес.

А вот консулу Гансу Отто Мейснеру, поддерживавшему с Зорге дружеские отношения, быстро пришлось расстаться с тепленьким местечком. Его отправили на грозный Восточный фронт, где бывший дипломат воевал танкистом. Выжил, сохранил добрые воспоминания о Рихарде и написал о нем книгу «Кто вы, доктор Зорге?». Она и стала по существу первым серьезным литературно-документальным рассказом о деятельности советского разведчика, пробудила интерес к нему во всем мире. Но и Мейснер о многих свершениях своего приятеля мог лишь догадываться. Чтобы восполнить собственное незнание, ввел в книгу вымышленный персонаж — японскую танцовщицу, сотрудничавшую с Рамзаем. В исполнении писателя-любителя эта дама иногда воспринимается героиней комикса, что подрывает доверие ко всему Мейснером сочиненному.

Я полагаю, единственным человеком, твердо знавшим, кем стал Зорге, был его брат Герман. Старший брат Вильгельм погиб во время Первой мировой войны, а доктор наук Герман, как я писал выше, в былые времена симпатизировал левым. Сначала он искренне помогал Ике, потом редкие встречи с младшеньким его уже тяготили. Он не просто догадывался, знал, откуда раз в несколько лет наведывается в Германию Рихард. Смею предположить, Ика не тратил сил на вымыслы. Брат, по планам Москвы и его собственным, должен был помогать в приобретении нужных связей среди политиков, журналистов, да кого угодно. Жестоко, но Герман был приперт к стенке. Или помощь, или…

И Герман выполнял все, нет, не требования, а просьбы младшего брата. Сводил его с нужными людьми, давал рекомендации, хлопотал. Лишь бы Рихард скорее убрался туда, откуда приехал, или куда захочет, только бы не появлялся на этом опасном для него и родственников немецком горизонте. Последний раз братья увиделись во время приезда уже известного токийского корреспондента Рихарда Зорге в Германию. Не было в их встрече тепла и искренности. Но Герман и тогда в очередной раз выполнил все просьбы Рихарда.

В 1941 году после провала брата в Японии Герман Зорге был арестован гестапо. Не только разведчики ходят под богом. Их близкие — тоже.

А уж верные помощники, агенты, сослуживцы, просто знакомые… Много разговоров ведется об умелых действиях японцев, запеленговавших передатчик Клаузена. Якобы благодаря этому они точно вышли на дом Макса. Но здесь тоже нет, как я писал, однозначных ответов. Группа Рамзая действовала в Токио больше восьми лет. Огромный срок именно для организованной группы, передающей свои сообщения в основном при помощи радиосвязи. Примеры подобной живучести разведгрупп редки. Но японцы вышли на радиостанцию только в последние 16 месяцев работы группы — в 1940—1941-м. И то лишь потому, что объем радиопередач резко возрос. Рихард и его люди сознательно отбросили постоянно проявляемую раньше осторожность. Надвигалась война с Германией, и они понимали ценность своих сообщений. Откладывать их, переносить на потом было губительно для СССР. И товарищи Зорге сознательно рисковали.

Нежданную помощь в разоблачении группы Рамзая профессионалам из японской контрразведки оказали местные радиолюбители. Какую же они проявили настырность! Это их усилиями Клаузен и попал под колпак. В его присутствии в доме был нагло проведен несанкционированный обыск, правда, ничего не давший.

Но дотошные японцы почерк радиста изучили досконально. Были уверены, что он принадлежит одному, лишь одному и очень квалифицированному специалисту. И если даже радиостанция пеленговалась в разных точках, то радист оставался все тот же. Радиус поисков сужался. В конце концов прояснилось, что все передачи в отличие от прошлых лет ведутся из дома немца Зорге, его соотечественника коммерсанта Клаузена или югославского журналиста Вукелича.

Офицер японской контрразведки явился в немецкое посольство с предупреждением: подданные Германии занимаются в Токио деятельностью несовместимой с официальным пребыванием в стране. Самоуверенные немецкие дипломаты дали решительный отлуп «этим наглым японцам». Посол Отт в разговоре с Зорге обвинил их в шпиономании.

Наверное, развязка могла бы наступить и быстрее, если бы японская контрразведка смогла точнее оценить все имеющиеся в ее руках данные. Но японцы с трудом представляли, что угроза может исходить от разведки дружественной Германии. Ведь они в принципе были союзниками фюрера. С СССР Япония воевать в данный момент не собиралась. Значит, остаются США, граждане которой и вызывали главные подозрения у Токио.

Японцами не исключалось и участие английской разведки. Не случайно прямо в Токио летом 1940 года бесследно пропал британский журналист из Рейтера Джеймс Кокс. По слухам, японцы сочли его резидентом английской разведки. А потом короткой строчкой в прессе промелькнуло, что подозревавшийся в шпионаже Кокс выбросился с третьего этажа.

Многочисленные промахи и просчеты японцев тоже позволили продержаться группе Рамзая дольше отпущенного.

Сталин не пошел на обмен

Все-таки почему не был произведен обмен Зорге на нескольких японских генералов? Ведь было такое предложение. И это — не миф. После войны неоспоримый факт возможного обмена подтвердил один из содержавшихся в Москве крупных немецких разведчиков. Он прямо показал, что в Токио были не прочь обменять Зорге на нескольких своих старших офицеров, захваченных уже воевавшими с Японией американцами. Две стороны проявили заинтересованность в обмене.

Но Иосиф Виссарионович на это не пошел. Сталин, и не только он, считал Зорге двойником, работавшим и на нас, и на Германию. Некоторые близкие к «отцу народов» руководители разведки подозревали Зорге в со­трудничестве с немцами.

Однажды Сталин сообщил Георгию Жукову, в ту пору начальнику Генерального штаба Красной армии, что «один человек передает нам очень важные сведения о замыслах гитлеровского правительства. Однако на этот счет у нас имеются некоторые сомнения. Мы им не доверяем, потому что, по нашим данным, он двойник». Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» полагает, что Иосиф Виссарионович «вероятно, имел в виду Рихарда Зорге, о котором я узнал только после войны».

Может, Сталин и хотел бы поверить Рамзаю. Но в таком случае разрушалась вся его стратегическая концепция, основанная на укрощении им, Сталиным, Гитлера. И тонко чувствовавший, куда ветер дует, начальник военной разведки генерал-лейтенант Голиков написал на полях радиограммы Зорге о возможной дате начала войны во второй половине июня 1941-го и о переброшенных на наши границы 150 немецких дивизий: «В перечень сомнительных и дезинформирующих сообщений Рамзая».

Макс Клаузен потом рассказывал, что «мы получили странную радиограмму. В ней говорилось, что возможность нападения представляется Центру невероятной. Рихард был вне себя. И воскликнул: “Это уж слишком!”».

И тут же сошлюсь на воспоминания Вальтера Шелленберга. Руководитель немецкой внешней разведки называет Зорге «токийским агентом Главного управления имперской безопасности», а его сведения, передаваемые в Берлин, «первоклассной информацией». Как это ни покажется невероятным, но это, скорее всего, — чистая правда. Просто так творить и писать свои статьи фашисты из посольства журналисту Зорге не позволили бы. Он передавал отобранную политическую информацию непосредственно послу Ойгеру Отту. В ней не было ни капли дезинформации. Иначе, снова обращаюсь к свидетельству Гудзя, был бы Рамзай тут же разоблачен. А его сделали пресс-атташе посольства, а по существу первым советником посла. И благодаря этому Зорге совершил то, чего, насколько я знаю, не удалось в таких вселенских масштабах ни одному разведчику мира.

Однако в годы войны все это было не так очевидно. Сталин не высказал никакого желания помочь Рамзаю. Но работало же в Токио советское посольство, вскоре узнавшее, что Зорге — советский гражданин. И тут тоже никаких действий, полное молчание. Да и не могли наши дипломаты ничего предпринять без согласия вождя.

Обмен Зорге на японских генералов, захваченных американцами, или их агентов, арестованных в СССР, виделся вполне реальным. Но никто и пальцем не пошевелил, чтобы вступить с японцами в переговоры. Хотя следует иметь в виду, что именно в суровые годы войны такой практики не существовало. От провалившихся разведчиков просто отрекались. Так и о группе Рамзая предпочли «забыть».

Для разъяснения вновь обращусь к Борису Гудзю.

— Да Сталин и не пытался спасти Зорге. Он был мстительным, злобным человеком. Но и здесь я позволю себе высказать свою сугубо личную версию. По крайней мере, взглянуть на события так, как они видятся мне. Предполагаю: японская охранка, Зорге арестовавшая, все же до поры до времени не знала, что он именно советский разведчик.

— А за кого же они тогда его принимали?

— Японцы думали, что он — немецкий шпион.

— Прямо сталинская версия.

— Рихард Зорге не был никаким двойником. Да, стажер немецкого военного атташата Ойгер Отт с помощью советского резидента Зорге вырос до генерала, а в 1939 году и посла Германии в Японии, отношения между ними были исключительно доверительными. Говорят, Зорге помогал Отту. И правильно, это само собой разумеется. Он улавливал тончайшие нюансы, до которых туповатому немецкому офицеру Отту было ни­когда не добраться. Даже лежа в больнице после аварии на мотоцикле, сумел набросать пришедшему к нему Отту главные тезисы выступления в Берлине. И тот их использовал. Конечно, помогал, тянул и вытянул в послы. А как нашему разведчику удалось бы проработать столько лет с Оттом, если бы он не давал ему никаких сведений о Японии? Надо было общаться, оста­ваться на соответствующем уровне. И Зорге его бесконечно консультиро­вал, снабжал квалифицированными советами, никогда не подбрасывая дезинформацию. Иначе быстренько бы провалился. Он близко со­шелся с Оттом. И в ответ получал от того бесценные све­дения. Имел доступ к черной папке, в которой Отт хранил все наиболее важные донесения, отосланные посольством Германии в Берлин, и все указания, информацию, полученные оттуда. Бывало ли такое в истории нашей или других разведок? И так на протяжении нескольких лет. А когда Зорге вырастил из исполнительного, но недалекого абверовца Отта посла, то тот уже не мог обходиться без опеки друга Рихарда. Немецкий посол был в полной зависимости от советского разведчика, Зорге превратил его в надежный и неиссякаемый источник информации, которую сам и контролировал, преподнося Отту в нужном для СССР виде. Рамзай видел в кипе донесений, собранных всей немецкой агентурой в Японии, больше, чем приоткрывалось Отту.

Зорге не только угрожали пытками, но и пытали. И эти пытки было невозможно выдержать. Я считаю, что после ареста Рамзай раскрылся, признался. Как — дано понять только тому, кто сам испытал по­добное. Судить Зорге за это я не могу. И позицию, кото­рую он избрал, избавив себя впоследствии от пыток, называю правильной. Он решился открыто ска­зать: я — советский разведчик, я — не противник Японии, я — ее друг. Дружу с японским народом, стара­юсь, чтобы у моей страны не было с ним осложнений.

Понимаете, как он поставил вопрос: я — друг, а не соби­ратель шпионских сведений. И тут высказываю вам, повторюсь, лично мою точку зрения. Зорге проявил себя вроде бы и как человек Коминтерна. Он не шпион, а идейный работник. А в СССР связи с Коминтерном старались скрывать. Сталину позиция, занятая Зорге, не понравилась.

— Извините, если вопрос покажет­ся несколько обывательским. Не кажется ли вам, что замечательный разведчик всегда был чересчур не­равнодушен к прекрасному полу?

— И в свои 100 с лишним лет я вам отвечу так: а что в этом плохого?

— Может, вашему начальству не нравилось, что Зорге, женатый на москвичке Екатерине Максимовой, был в Токио совсем не одинок? Ведь тогда раз­ведчикам приказывали блюсти себя строго.

— Что-то я такого не припоминаю. Зорге жил с японкой Исии Ханако, которая после войны разыскала его прах. Думаю, собрала горстки земли и пепла на месте захоронения. Впоследствии поставила Зорге памят­ник. Вот какие японские женщины. Она сохраняла верность любимому до самой своей смерти в 2000 году. Зорге был настоящим мужчиной. По легенде, холостяк. Сидит в Японии годы и годы. Здоровый, нормальный человек. Ясно, что какую-то штучку себе там за­водит. Может, были у него кроме японки какие-то другие встре­чи. Наверное, с германскими дамами, он нам информа­ции об этом не давал. А мы не спрашивали: с кем вы там? Такие вопросы отпадают, они ни к чему.

Добрые и светлые люди перевели с японского специально для книги писателя Валерия Поваляева «Японский лабиринт» кипы материалов о годах, проведенных Зорге в тюрьме. Эти свидетельства использовались в зарубежье во время одной из международных конференций, посвященной разведчику.

Мучительное существование в тюрьме Сугамо, режим в которой считался даже по военным японским меркам жесточайшим. Ежедневные допросы, когда сил не остается ни на что. Почти три года в крошечном каменном мешке. На полу — грязная циновка, в углу — параша.

Раньше об этом лишь догадывались, хотя отгадка-то была проста, напрашивалась. Зорге действительно пытали. Выплыли на свет документы о допросах с пристрастием. Ногти изранены: под них медленно загоняли острые длинные иглы. Запястья изуродованы бамбуковыми тисками, которые приносили ему неимоверные страдания. Лишь однажды Зорге изменил себе: попросил оставить в покое хотя бы его руки. Изуверы еще туже сжали их тисками. То была последняя просьба Зорге. В дальнейшем он лишь изводил тюремщиков молчаливым презрением.

Но годы тюрьмы истощали. И даже прирученный Зорге крысенок исчез из камеры. Иногда вместо крысенка упоминается лягушонок, якобы занесенный в тюрьму порывом обрушившегося на Токио урагана. Однако и крысенок-лягушонок сбежал, оставив заключенного один на один со следователем, методично, месяцами выдавливавшим из Рихарда нужную информацию.

Следствие по делу группы Зорге продолжалось два года. В камере появился низенький столик. Зорге разрешили вести записи. Относительно недавно японцы раскрыли их содержание.

О мужестве Зорге, о его вере в Советский Союз можно судить по признанию, сделанному на допросе 24 марта 1942 года: «Я категорически отбрасываю мысль, что СССР в результате войны с Германией потерпит поражение или будет сокрушен. Если вообразить самое тяжелое для СССР, то оно, я полагаю, заключалось бы в потере Москвы и Ленинграда и отходе в результате этого в бассейн Волги. Но даже и в этом случае Германия не сможет захватить Кавказ… СССР сохранит огромную силу сопротивления. Вот почему я уверен, что бессмысленно предполагать, будто Советское государство сможет оказаться разгромленным».

Еще во время следствия Зорге сделал и такое заявление: «Сейчас… я еще более укрепляюсь в правильности моего решения, принятого 25 лет назад. Я могу решительно заявить об этом, обдумывая все, что произошло в моей судьбе за эти 25 лет и особенно за последний год».

Суд в Токио был закрытым. Дело слушали семь человек в черных мантиях. На суде Зорге сказал:

— Сам Советский Союз не желает иметь с другими странами, в том числе и с Японией, политических конфликтов или военного столкновения. Нет у него также намерения выступать с агрессией против Японии. Я и моя организация прибыли в Японию в 1933 году вовсе не как ее враги… Мы своей деятельностью стремились отвести возможность войны между Японией и СССР».

Ему вторил Ходзуми Одзаки, арестованный в собственном доме 14 (по другим данным 15-го) октября 1941 года. Слова при прощании с женой, как и многое из того, что делал Одзаки, были пророческими: «Не тревожься. Я знал, на что шел. В итоге все будет хорошо».

Одзаки держался твердо. Мне кажется, я знаю причину: Ходзуми на 100 процентов предвидел, чем может — или должно — завершиться многолетнее сотрудничество с советской разведкой, начавшееся еще в Шанхае. Развязка невольно приближалась с каждым годом рискованной работы, с каждым новым его сообщением, переданным Зорге. И журналист откровенно признавался в этом прокурору токийского окружного суда:

— Мы не могли предотвратить нападения фашистской Германии на СССР. У нас не было иного выхода, кроме как собирать информацию, помогавшую советскому правительству правильно оценить обстановку и принять необходимые меры.

Только за первые две недели допросов с пристрастием Одзаки похудел на 15 килограммов.

Зорге взял всю вину на себя, сознательно преуменьшал роль всех остальных членов его группы. 29 сентября 1943 года судьи вынесли приговор: Зорге и Одзаки — к смерти через повешение, Клаузена и Вукелича — к пожизненному заключению. Анна Клаузен получила семь лет.

И тут надо обязательно отметить, что не все арестованные по делу Зорге понесли вынесенные им наказания. Среди информаторов Одзаки был и 46-летний Кен Инукаи. Богатый землевладелец, член японского парламента и сын премьер-министра Японии Цуесси Инукаи, убитого в 1932 году. Его принадлежность к группе Зорге была доказана. Однако сын бывшего премьера и депутат был помилован благодаря принадлежности к японской правящей верхушке. После войны Кен Инукаи даже занимал пост министра.

Сайондзи Кинкадзу, сын князя Сайондзи Киммоти, был советником в кабинете министров Японии. Ввиду высокого происхождения и занимаемого поста осужден на три года тюрьмы — условно.

Годы, проведенные в тюрьме, сказались на здоровье некоторых осужденных членов группы Зорге. Многие из них скончались в заключении или вскоре после выхода из него в 1945 году. Так, информатор Мияги дамская портниха Китабаяси Томо умерла почти сразу же после освобождения.

Апелляции Зорге и Одзаки отклонили. Их перевели в камеры смертников, где они промучились больше года. Каждый день мог стать для них последним.

Вукелич скончался в тюрьме от воспаления легких через два месяца после казни Зорге и Одзаки — 13 января 1945 года. Как же его пытали, какие мучения он перенес, если в день смерти до этого пышущий здоровьем сорокалетний мужчина весил всего 32 килограмма!

После присвоения Рихарду Зорге — посмертно — звания Героя Советского Союза супругов Клаузен пригласили в Москву. Много чего рассказал Макс московским кураторам. Он отбывал пожизненный срок в тяжелых условиях. Болел, лечился в тюремном госпитале. И выжил. Когда они с Анной встретились, то не узнали друг друга.

Супруги в 1946 году переехали в ГДР. В Берлине написали для нас, потомков, свои воспоминания.

19 января 1965 года в доме 2 на Лубянке Максу Клаузену вручили орден Красного Знамени, а его жене Анне — Красной Звезды.

Вспомнили и о спутнице Зорге Исии Ханако. И она побывала в Москве. Рассказывала соратникам Рихарда, как отыскала останки любимого на токийском кладбище Тама. В братской могиле, где покоятся сотни жертв борцов с нацизмом, Ханако с помощью друзей сумела найти тело Зорге. Опознала его по золотым зубам, да еще и по примете, о которой мы уже упоминали: после ранения одна нога была чуть короче другой. Исии несколько лет собирала деньги на памятник Зорге. И собрала. До самой ее смерти не исчезали живые цветы у памятной гранитной плиты.

В Москве Исии Ханако показала массивное золотое кольцо. По ее словам, оно было выплавлено из зубов Рихарда. Руководство КГБ СССР было столь тронуто ее верностью Зорге, что, невзирая на определенные правила и ограничения, пригласило Исии Ханако отдохнуть в своем ведомственном санатории в Сочи. Предложение было с благодарностью принято.

А казнили Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки 7 ноября 1944 года.

Почему казнь разведчиков состоялась именно в день советского государственного праздника? В прокуратуре Токио этому дали свое объяснение: «Был специально выбран день годовщины русской революции, исходя из благожелательства, характерного для кодекса самурайской морали». Какое же это благожелательство? Настоящая циничная извращенность. Двух патриотов лишали жизни в один из светлейших для них, по крайней мере для Рихарда, дней. Ни Одзаки, ни Зорге ни намеком не сообщили о дне и времени казни.

В утро казни Зорге, извинившись перед пришедшим священником, вежливо отказался от исповеди. Для меня этот жест значит многое. Он ни в чем не предал себя и в последний миг. Был атеистом и умер им.

За несколько минут до казни попросил не завязывать ему глаза. Так подготовился к уходу, что знал: выдержит, не допустит слабины. Сам, не дав в последние мгновения осквернить себя прикосновением чужих холодных и враждебных рук, накинул на шею веревку с петлей.

Но вот еще один миф. Перед смертью в тысяча сотый день своего заточения, пришедшийся на 27-ю годовщину праздника 7 Ноября, Зорге, одетый в красную рубашку, выкрикнул на японском, что Красная армия все равно победит. Красная рубашка действительно была, как и на других смертниках. А что выкрикнул, так это вряд ли. На японском языке Рихард, в отличие от всего написанного, говорил плоховато. Что он на самом деле выкрикнул, останется неизвестным.

Однако записи из протокола о приведении приговора в действие остались. Природа была против его кончины. Прошло 18 минут после того, как открылся люк, в который провалилось тело, а сердце Зорге все еще билось. Оно остановилось в 10 часов 38 минут.

Приблизительно так же высшие силы протестовали против смерти супругов Джулиуса и Этель Розенберг, казненных американцами по обвинению в шпионаже в 1953-м. Несмотря на мощные электрические разряды, сердце Этель билось и билось. Все закончилось только тогда, когда изумленный палач «врубил» свой смертоносный прибор на полную мощь.

Кто открыл нам Зорге

Это сегодня для нас Зорге великий разведчик. А в 1950— 1960-е годы, когда мир уже вовсю склонял имя легендарного Рихарда, в Москве ни о каком Рамзае и не слышали. Или слышать не хотели?

До сих пор витает множество слухов, каким же все-таки образом была пробита брешь в стене тотального молчания или, скорее, умалчивания. В основном, и не без определенных на то оснований, благодарят Хрущева. Славят Ива Чампи, снявшего прекрасный фильм «Кто вы, доктор Зорге?». И в этом тоже есть определенная доля истины.

Но всё началось совсем не с дорогого Никиты Сергеевича и не с французского кинорежиссера, чей фильм в мировом прокате назывался «Кто вы, месье Зорге?». Этот прорыв из небытия подготовил и осуществил генерал-полковник Николай Захаров, назначенный в 1961-м заместителем председателя КГБ. Для этого Николаю Степановичу пришлось пойти против министра культуры СССР Екатерины Фурцевой.

Ну а если по порядку, то довольно эксцентричный режиссер Ив Чампи выпустил кинокартину о Зорге с западногерманским актером Томасом Хольцманом в главной роли в 1961 году. И фильм пошел по мировым экранам. Везде, кроме СССР, во славу которого он, собственно, и был снят. Иметь такого разведчика — честь для любой страны. И воодушевленный Чампи в дни холодной войны, полного неверия и недоверия к Советскому Союзу пробивается в 1962-м в Москву для показа кинокартины. Вот энтузиаст! Пробился, однако не дальше Министерства культуры. Вдруг выяснилось: и среди советских разведчиков, страшное дело и действительно неожиданное открытие, попадаются любители женщин. Да еще какие! Например, Зорге, который на экране не раз и даже не два занимался любовью (закройте глаза, зрители СССР) с разными женщинами. Фурцевой и ее соратникам фильм не показался и был отвергнут. Сотрудников ведомства, на которое трудился Рихард Зорге, на просмотр не пригласили. Ошеломленный неудачей Чампи ретировался восвояси.

И все же не отчаялся. Узнав, что в стране, которую его киногерой считал родиной, создан Комитет по кинематографии, он предложил его главе Алексею Романову посмотреть картину.

По отзыву двух моих наиближайших родственников, которым я, безусловно, доверяю, Дом кино, тогда еще на улице Воровского, брали штурмом. Те, кто все-таки взял, вернулись домой за полночь в восхищении. Длиннющий, ростом в 190 сантиметров, Хольцман был и загадочен, и хорош собой, и, что удивило многих, западный немец сыграл Рихарда Зорге так, что сомнений в патриотизме советского разведчика не оставалось. Как пишет в своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «СБ», Николай Захаров, в Дом кино попал с его разрешения и случайно узнавший о необычном кинопоказе сотрудник внешней разведки Сергей Александрович Кондрашов. Захаров попросил полиглота Кондрашова составить аннотацию фильма. Приказ был выполнен. Кондрашов указал: картина отличная, правда, ну, что возьмешь с режиссера-француза, многовато откровенных сексуальных сцен.

Захаров попросил Романова, не склонного к покупке картины, все же передать ему ленту. И руководителям КГБ фильм понравился. А дальше, как это было и бывает, через начальника охраны Хрущева первому человеку страны передали аннотацию.

Офицеры — синхронные переводчики из органов прибыли в Дом приемов, где должны были бы показать «Кто вы, месье Зорге?». Вдруг выяснилось, что в розданном гостям списке для просмотра значатся десять фильмов. «Зорге» среди них не оказалось. И тут Хрущев случайно вспомнил, что зампред КГБ предлагал посмотреть фильм «о каком-то разведчике».

— Во время сеанса тишина в зале стояла гробовая, — вспоминал Захаров. — А когда вспыхнул свет, Никита Сергеевич ошарашил собравшихся вопросом, как им фильм. Ответом было молчание. Разве можно говорить поперед батьки. И тут Никита Сергеевич неожиданно для многих признался: фильм — хороший, ему, например, понравился. Мгновенно прозвучало всеобщее и единодушное восхищенное одобрение и личностью героя, и картиной.

Приказом Хрущева лента был закуплена и в кратчайшие сроки дублирована. В советском прокате фильм вышел под названием «Кто вы, доктор Зорге?».

Рихарда Зорге, то бишь Томаса Хольцмана, озвучивал тончайший мастер дубляжа Николай Александрович. Фильм бил рекорды посещаемости. До «Мертвого сезона» с отечественным тогда Донатасом Банионисом в главной роли и с самим полковником Абелем в первых кадрах советскому народу предстояло прожить еще целую пятилетку.

А руководство КГБ быстренько обратилось в ЦК КПСС с ходатайством о награждении разведчика и его группы государственными наградами СССР. Что и сделали: 5 ноября 1964 года Рихарду Зорге было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно), а его друзьям — живым и, увы, большей частью мертвым — боевые ордена. 6 ноября 1964 года газета «Правда» написала: «Только через двадцать лет сложились условия, позволяющие рассказать правду о Зорге. По достоинству оценены его выдающиеся заслуги перед Родиной, его мужество и геройство. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 5 ноября 1964 года тов. Рихарду Зорге посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Люди доброй воли с великой благодарностью вспоминают коммуниста-интернационалиста, пламенного антифашиста и борца за мир — советского разведчика Рихарда Зорге». Справедливость, благодаря многим слившимся воедино факторам и счастливым обстоятельствам, все же восторжествовала.

А если бы не фильм Чампи? Нет у меня ответа.

Рамзай еще не уходит

Интерес к Зорге и всему с ним связанному сейчас огромный. Приведу некоторые отзывы о деятельности группы Рамзая из уже упомянутой книги Анатолия Георгиевича Смирнова. И принадлежат они вовсе не соратникам Зорге по борьбе и не нашим идеологическим единомышленникам.

Первыми постарались изучить опыт советского разведчика американцы, сразу же после войны попытавшиеся провести расследование «дела Зорге» и по горячим следам изучившие попавшие в их руки материалы. Итог анализа деятельности группы Рамзая подведен в докладной записке, датированной 1946 годом и предоставленной командующему оккупационными войсками США в Японии генералу Макартуру: «С 1933 по 1944 годы (именно так. — Н. Д.) Зорге обеспечивал Советский Союз всеобъемлющей информацией о намерениях Японии в военной, политической и экономической областях. Красная армия постоянно находилась в курсе состояния тех или иных планов Японии. С учетом этого она могла планировать свои действия и принимать решения».

Еще более категоричен Джон Эдгар Гувер. Вот восторженный отзыв о Рамзае директора ФБР: «Пожалуй, наиболее успешной из всех шпионских операций Второй мировой войны стала деятельность в Японии разведывательной группы под руководством немецкого коммуниста, доктора Рихарда Зорге». А директор ЦРУ Аллен Даллес вопрошает: «Как удавалось Зорге так долго избегать разоблачения?»

«Группа, руководимая блестящим изобретательным разведчиком Рихардом Зорге, совершала поистине чудеса», — пишет Чарлз Валюби, начальник Тихоокеанских войск США в годы Второй мировой войны.

Придерживаются столь же высокой оценки Зорге и англичане. Так, профессор истории Чарлз Вайтон в свое время утверждал: «Рихард Зорге, бесспорно, был величайшим шпионом Второй мировой войны. Нынешний Советский Союз, да, пожалуй, и вся система мирового коммунизма обязаны своим существованием этому немцу — русскому».

Даже руководитель 4-го отдела СД РСХА Вальтер Шелленберг, возглавлявший разведку Третьего рейха за границей, вынужден был признать: «Зорге нанес непоправимый урон японцам». Хочется спросить: а вам, фашистам, что, не нанес?

В ХХI веке интерес ко всему, что связано с Зорге, еще более возрос. Наверное, поэтому наследие Рамзая до сих пор изучается. И не только людьми его профессии, но и учеными самых разных стран. Ежегодные международные семинары, где исследователи выступают с докладами, посвященными деятельности Рамзая, проводятся в самых разных странах — от Японии до Австралии.

Хорошо, что россияне тоже вносят свою лепту в эти международные форумы, выступая с подробными докладами. Тут уж, как говорится, кому, как не нам.

В Москве на вечерах, посещаемых и ветеранами разведки, и просто публикой читающей, интересующейся, обсуждается профессиональная работа Зорге. Так, полковник внешней разведки в отставке, писатель Олег Нечипоренко высказал свою гипотезу: Зорге сумел продержаться так долго, потому что никак не попадал под стереотип разведчика. Его поведение, манеры, увлечения не соответствовали общепринятым канонам. Это и спасало, оберегало от углубленных проверок.

Еще один сослуживец Нечипоренко поделился информацией неслыханной. Считается, будто попавший в тюрьму Зорге был брошен советской разведкой на произвол судьбы. Но нет. Если верить отцу этого человека, тоже профессионалу-разведчику, то несколько групп наших военных, проникших на территорию Японии, должны были помочь Рихарду. По разным причинам это не удалось.

Были ли такие группы? Кто в них входил кроме отца человека, и поведавшего эту историю сыну?

Но, честно говоря, мне в это верится с трудом. А вот в другое почему-то верю. Некоторые профессиональные разведчики, в том числе и работавшие в Японии, считают, что запущенное Рихардом Зорге колесо разведки крутилось очень долго. Чуть не до середины 1970-х. Так это или нет — кто знает.

Россияне, и не только туристы, часто наведываются на могилу Зорге. Кладбище далеко от центра Токио, по существу в другом городе. На одной стороне установленного здесь памятника выбито: «Рихард Зорге 1895—1944». На другой стороне можно прочитать: «Здесь покоится герой, который отдал свою жизнь в битве против войны, за мир во всем мире. Родился в Баку в 1895 году. Приехал в Японию в 1933 году. Был арестован в 1941 году. Казнен 7 ноября 1944 года». Могила всегда ухожена. После кончины верной спутницы Рихарда Исии Ханако так было не всегда. Уходят люди, ветшают могилы. Даже памятники стареют. Но теперь дважды в год из Москвы сюда на кладбище приезжает подтянутый лысоватый человек, о котором говорят, что работа в спецслужбе ему далеко не чужда. Он ухаживает за могилой, сохраняя память о великом разведчике.

Очень медленно раскрываются новые страницы многотомной жизни разведчика Зорге. Все прояснится, когда окончательно спадут грифы секретности с его дела. Но такое в разведке бывает очень редко.

СИЛЬНЫЙ ДУХОМ

ДМИТРИЙ МЕДВЕДЕВ

О деятельности нашей разведки во время Великой Отечественной войны написано и много, и в то же время, как ни странно, мало. Много, потому что набор известных имен и совершенных подвигов очерчен довольно широко и точно. Мало, ибо только сегодня появилась возможность узнать, как все было на самом деле. Завеса секретности если не до конца снята, то резко приподнята.

Казалось, о некоторых героях-партизанах известно все «от» и «до». К примеру, о знаменитом партизанском командире, Герое Советского Союза, кавалере четырех орденов Ленина полковнике Дмитрии Николаевиче Медведеве, 1898 года рождения. А на самом деле — 1899-го — прибавил год, чтобы в 1918-м его, секретаря приемной Брянского совета, взяли в Красную армию. В мае 1920 года вступил в партию и с тех пор, несмотря ни на что, оставался правоверным коммунистом.

В ВЧК — с 1920 года, а по свидетельству близких и соседей, пришел в Брянскую ЧК еще раньше и совсем не писарем. Мальчишкой ловил бандитов, гоняясь за ними по всей губернии. Позже работал в разных городах страны, а с 1936-го направлен на работу в ИНО (Иностранный отдел). По некоторым данным, два года находился за границей.

Работа, особенно такая необычная, которой занялся Митя Медведев, требовала определенной притирки, приобретения навыков и опыта. Последнего не хватало, но молодой сотрудник явно выделялся на фоне сослуживцев. Дела пошли быстро. К счастью, это было без особой зависти признано и начальством, и товарищами. Ему поручали самые сложные операции. Наверняка в каждом человеке заложены определенные способности. И если, скажем, у музыканта они выявляются мгновенно, то во многих из нас природный дар до поры до времени дремлет, иногда даже гибнет, если ему не дают вовремя проявиться. А Медведев с первых шагов нашел применение своим, может, и от природы заложенным естественным талантам чекиста.

Как иначе объяснить, что именно молодой уполномоченный сумел лихо поймать польского разведчика по весьма туманной ориентировке, присланной из Москвы. Скупым языком в бумаге значилось, что поляк проследует в ближайшие дни через Брянск на поезде. Номер пассажирского — неизвестен. Точного времени не приводилось, описание внешности шпиона — весьма приблизительное.

Медведева это никак не смутило. Представив себя на месте поляка, он по наитию сел в наиболее подходящий поезд. Спокойно прошелся по вагонам и безошибочно попросил предъявить документы не одного, а сразу двух сидевших рядом пассажиров. Чутье не подвело. Когда начальник потом спросил Митю, чем же привлекла его внимание эта с виду неподозрительная шпионская парочка, тот честно ответил, что «сидели не так». И в ответ на: «А как, не так?» — признался: «Не по-нашему. У нас так не сидят. А эти, пусть одеты, словно всю жизнь в Брянске, а расселись — ну, прямо хозяева, и расслаблены, и спокойны. Все для них на тарелочке».

Конечно, случались и ошибки. На первых порах Медведев изредка, но срывался на допросах. Человека искреннего, честного, его коробили явная ложь, стремление обмануть, уйти от ответа. Однажды наорал на бывшего офицера Стеблова. Вызывал тот, добровольно вступивший в Красную армию,  какие-то смутные подозрения. Чуял уполномоченный Особого отдела, что  Стеблов как-то связан с подпольем и, быть может, через него уходят к нераскрытой пока организации заговорщиков секретные сведения. Но Стеблов держался нагло, уверенно, и Медведев не выдержал, перешел на крик. Бывший офицер пообещал пожаловаться: какое право имеет юный чекист повышать голос на красного командира. И пожаловался.

Доказательств вины Стеблова не было, а вот чувство, что его пытаются обмануть, оставалось. Медведев пересмотрел десятки дел, связанных с возможными соучастниками офицера. И натолкнулся на мелочь, на поначалу малозаметную на первый взгляд детальку: один из задержанных показал, что кто-то из главных руководителей организации то ли прихрамывает, то ли тянет ногу. Этого «кого-то» Митя быстро припомнил: Стеблов слегка припадал на раненную в войну ногу. Установили наблюдение и выяснили, кажется, никак не связанную со следствием подробность. Офицер частенько наведывался к машинистке штаба Куракиной. Именно она печатала секретные материалы расквартированной в городе  бригады. Ну и что? Интрижка, банальная любовная связь? Но по настоянию Медведева в доме машинистки произвели негласный обыск. И вдруг отыскали фото еще 1916 года, на котором Куракина в свадебном наряде в обнимку со Стебловым. Нашли в доме и копии секретных документов. Медведев не ошибся: Стеблов — муж Куракиной, и настоящая фамилия его такая же. А жена передавала супругу копии секретных документов. После ареста оба сознались, и подполье, которым руководил Стеблов — Куракин, приказало долго жить.

Медведева же вскоре отправили на Донбасс. Обстановка там  сложилась чрезвычайная, и Донгубчека требовалось срочное усиление. А стране — уголь, который расхищали нещадно. Бандитские шайки нападали на шахтерские города, убивали всех, кто решался спускаться в забой. Чекисты преследовали бандитов. Доходило до ближнего боя, до рубки. От одного из отрядов, посланного на борьбу с бандой некоего атамана Каменюка, осталось всего пять человек, остальные — погибли.

И тогда Медведев внедрил в банду своего человека с необычной фамилией — Басня. Постепенно, по подсказке осторожного, однако бесстрашного агента, чрезвычайный отряд особого назначения начал трепать Каменюка. Тот терял людей и поддержку, уходил все дальше от больших поселений. Но все равно ускользал от чоновцев. Однажды Медведев смог заманить атамана в ловушку. Бой шел кровавый. Медведев не постеснялся вызвать на подмогу регулярные части Красной армии. А его ребята закрыли все возможные отходы. Атаман Каменюк был убит. Затянувшемуся существованию банды был положен конец.

Орденами в те времена отмечали редко, однако Медведева наградами не обделяли. Появились на его руке золотые часы, присвоенные приказом ВУЧК по представлению Донгубчека. Решение вручить их в Москве было принято сразу, но часики пришлось подождать, удалось  завести золотенькие только в 1922-м. Не было у Советов в наличии таких дорогих подарков.

Годами позже Дмитрий Медведев был награжден имен­ным маузером и серебряным портсигаром.

Получил назначение в Одессу, где его утвердили начальником отдела. И там с Дмитрием Ни­колаевичем произошла забавная история. Только-толь­ко прибыл в город на берегу Черного моря, еще никому не известен, а через пару дней заместитель Медведева прибежал к нему в панике:

— Ваш портрет метр на метр висит в фотоателье на Дерибасовской.

Оказалось, снял его уличный фотограф просто так, как щелкал сотни прохожих. Но проявили плен­ку и увидели, что мужчина — ну прямо киногерой. И вывесили на витрину как завлекаловку: вот какие у нас снимаются. Фото все-таки пришлось убрать.

После четырех с лишним лет в Одессе — назначение в Крым. Там он прославился тем, что раскрыл мощную контрреволюционную организацию. Готовился здесь мятеж. Довольно разветвленная сеть сумела объединить белогвардейских офицеров, кулаков, к которым примкнули даже уголовники. Вот какой необычный образовался конгломерат, удачно провернувший несколько крупных ограблений: очень нужны были деньги на покупку оружия, так что заговорщики ничем не гнушались.

Знали чекисты, что в Крыму ждут эмиссара из-за кордона. Внешность у сына мастера-сталевара из-под Брянска Медведева была аристократическая, выправка — гвардейская, в Херсоне его еще не знали. Всем этим и воспользовались. Роль посланца Русского общевоинского союза (РОВС), прибывшего прямо из самого из Парижу, сыграл Медведев безукоризненно. Проехался по всем отделениям, выдавая себя за дол­гожданного посланца «оттуда». Гастроли длились месяц. Никаких подозрений «эмиссар» не вызывал. Но хватать лишь одних мелких сошек, да еще по отдельности, не хотелось, и эмиссар, он же Медведев, настаивал на встрече со всеми руководителями движения. Переговоры велись долго. Заговорщики осторожничали, но эмиссар уперся. Не для того он рискует жизнью, чтобы встречаться с командирами различных мелких групп и разрозненных отрядов.

В результате на отдаленном хуторе собрались все, кто готовил грядущее восстание и считал его делом решенным. В комнате большого дома ожидал эмиссара весь штаб в полном составе. А рядом уже готовился взять с боем заговорщиков отряд Красной армии. Но Дмитрий Николаевич избежал ненужных жертв. Быстро вошел в помещение с револьвером в руке, громко скомандовал: бросай оружие, вы окружены. В результате операции «Возрождение Таврии» было арестовано больше двух сотен человек.

В начале 1930-х появились на Украине, да и не только там, первые «липачи». Так называли тех, кто «шил» «липовые дела», стараясь засадить, тогда еще не расстрелять, кого угодно и за что попало. Справедливый и бескорыстный, Медведев не признавал «липовых дел». За что неоднократно подвергался гонениям и даже увольнению из органов. Медведева липачи, вскоре переведенные Ягодой в Москву, ненавидели. Давил он их, как только мог. Что в скором будущем ему и припомнили.

У вечно занятого борьбой с врагами Дмитрия Николаевича находилось время и на дела иного рода. Во времена жуткого голода на Украине че­кисты во главе с Медведевым создали за свой счет коммуну для беспризорных ребятишек. Собирали деньги, отдавали продукты из собственных пайков. Жены перешивали одежду, собирали еду в общий котел, отрывая от себя, от семьи, и готовили бесплатные обеды для пухнувших с голода.

Даже с благотворительными концертами чекисты выступа­ли. Устроили и лотерею с немедленной выдачей выигранных призов. Медведев пожертвовал в качестве главного приза небывалую по тем годам ценность: собственные новенькие хромовые сапоги.

И при всем при том каким-то чудом выкраивал время, чтобы вместе с молодыми сослуживцами заниматься спортом. Надо ли говорить, за какую команду болел Медведев. Он не только стал организатором нескольких динамовских, как тогда говорили, ячеек. Сам участвовал в соревнованиях на первенство «Динамо», особенно в лыжных. Не стеснялся выходить начальник на стадион, иногда и проигрывал более молодым, но всегда боролся до конца.

И, заметим на будущее, писал о состязаниях рабкоровские статьи в сугубо ведомственных газетах. Так что первая проба пера произошла, как это случалось со многими будущими хорошими писателями, на спортивном поприще.

Да, такого разностороннего человека было за что любить и привечать наградами. В 1932 году начальник отдела ГПУ города Киева Медведев Дмитрий Николаевич одним из первых на Украине получил зва­ние почетного чекиста.

В 1933-м пришлось почетному схлестнуться в Новоград-Волынском  отделе ГПУ с Организацией украинских националистов — ОУН. Создали ее в 1929 году в зарубежье. Была она особо сильна во Львове и в Ровно. Несмотря на сразу начавшееся противостояние между двумя претендентами на лидерство «Серым», под этой кличкой проходил у немецких спецслужб молодой Степан Бандера, и «Консулом-1» — такой псевдоним присвоили в Берлине старому и битому-перебитому бандюгану Андрею Мельнику, бороться с ними чекистам было трудно.

И Медведев избрал свой излюбленный метод. Использовал местное население, старался наладить отношения с народом, оголтелым национализмом еще не одурманенным. Понял, что одними чекистскими силами оуновцев не одолеть, и в нужные моменты призывал на помощь расквартированную в здешних беспокойных краях кавалерийскую дивизию Красной армии. Раньше многих других Медведев осознал, что оуновцы — серьезный противник, имеющий поддержку и на Западной Украине, и у зарубежных разведок. Щедрее всего подкармливала ОУН гитлеровская Германия. Медведев понимал почему: совпадала расистская идеология. Теория превосходства собственной расы над другими тешила и Гитлера, и, вопреки всем внутренним разногласиям, Бандеру с Мельником тоже.

После Новоград-Волынского Медведева ждала учеба в Москве на курсах руководящего состава НКВД. На первый взгляд — поощрение.

И вдруг в 1936 году — травля. Брата Александра, члена партии с 1912 года и одного из первых в стране чекистов, посчитали  «оппозиционером». Он попал в сталинскую мясорубку. А Медве­дева обвинили в излишней мягкотелости, в недостаточной твердости по отношению к «врагам народа». Припомнили и его заявления с требованием прекратить «липовые дела». Просьбы, напоминания о собственных заслугах — о них и слышать не хотели.

Но было в характере Дмитрия Никола­евича нечто, довольно точно подмеченное чекистс­кими кадровиками: «Характер мягкий, но строп­тивый». И в марте 1938 года помощник начальника управле­ния НКВД Харькова (тогдашней украинской сто­лицы) Дмитрий Медведев самовольно приезжает в Москву. Бросает в ящик письмо самому товарищу Сталину и копию безжалостному наркому Ежову. Суть послания: «Сижу в центральном зале Кур­ского вокзала у бюста товарища Сталина и прошу за мною приехать. Если меня не примете, объяв­ляю смертельную голодовку». В НКВД поднялся переполох. Почетный чекист имел право носить оружие и сам, без особого пропуска, мог входить в любое помещение органов, кроме тюрьмы. А вдруг окажет сопротив­ление и станет стрелять?

Короче, за Медведевым приехали и разобрались. Был он капитаном госбезопасности — чин, равный званию армейского полковника. Решили не сажать. Даже оставить в партии и в НКВД. Но не в Главном управлении госбезопасности, откуда за строптивость Медведева убрали. Перевели в ГУЛАГ.

Сначала его отправили на строительство Беломорско-Балтийского канала в Медвежьегорск. Работы хватало. Год пролетел быстро, хотя и в тяжелых раздумьях. Случился с Дмитрием Николаевичем и казус. Отправился на охоту и заблудился. Почти трое суток плутал по тайге. А на службе поднялся переполох: исчез, вдруг сбежал?.. Его уже принялись искать, когда сам вышел к поселку. Обошлось, только отморозил ухо, и с тех пор незаметно старался подсаживаться к собеседнику с правой стороны.

За­тем перебросили Медведева еще дальше — в Норильск. По существу, та же ссылка. Хорошо еще повезло. Огромный комбинат возводил его старый товарищ, под его началом была вся гигантская стройка. Поселил он Медведева в условия относительно сносные.

И здесь опальный почетный чекист вновь про­явил строптивость. Заключенных, отбывших свое, освобождать было не принято, навешивали им обя­зательно второй срок. А Медведев людей освобож­дал. Разразился жуткий скандал.

Осенью 1939 года Дмитрия Николаевича вызвали в Москву. 3 ноября кадровики попросили срочно зайти в наркомат. Тут и сообщили: уволен из органов с уни­кальной формулировкой: «за допущение массового необоснованного прекращения следственных дел». Но подни­мать шум не решились, и в официально-парадной биографии героя долго значилось стандартное: «Уволен по состоянию здоровья». Медведеву был тогда 41, а выслуга лет с учетом войн — 42 года.

Так он расстался с органами безопасности в первый раз.

Накопленных за десятилетия службы денег хва­тило на покупку маленькой дачи в Подмосковье, где Медведев со своей второй женой и обитал с ноября 1939-го  действительно в настоящем изгнании до 24 июня 1941 года.

Парадокс, но война спасла его от новых крупных неприятностей. Чекист-пенсионер встал на партучет в Люберцах, где его сделали лектором. И со свойственной прямотой на одной из лекций ру­банул: пакт с Германией вот-вот рухнет, к неизбежной войне надо готовиться. А пока этой подготовки что-то не видно.  Донос куда следует последовал немедленно, закрутилась карусель… Заставили писать объяснительную записку. Бюро райкома уже приняло дело коммуниста, пока коммуниста, Медведева Д. Н. на рассмотрение. Предварительная беседа с райкомовцами подтверждала: выводы обещали быть скорыми и суровыми. Но разбор персонального дела не состоялся. Началась война.

И уже 22 июня 1941 года Медведев написал письмо наркому безопасности Меркулову: «В ноябре 1939 года, после 20 лет оперработы в ВЧК-ГПУ-НКВД я был из органов уволен. В первые же дни войны, как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной я обращался к Вам с полной готовностью на любую работу, на любой подвиг. Теперь, осознавая свой долг перед Родиной, я снова беспокою Вас, товарищ народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все свои силы, всего себя на борьбу с фашизмом.

Жду  Вашего приказа. Медведев, почетный работник ВЧК».

Ни желания, ни терпения ждать у Медведева не было. И 24 июня он направляет письма и Берии, и Судоплатову. Предлагал, взывал: вспомните Отечественную 1812 года и ее партизанского героя Дениса Давыдова. Пора начинать и нам, потому что оккупация западной части СССР, и довольно длительная, неизбежна. Медведев написал это, наплевав на то, что его, опального, могли обвинить в пораженческих настроениях. Здесь же он предлагал как можно скорее послать в тыл врага спецгруппу, основу которой должны составлять чекисты. А уж к этой группе примкнут местные жители, попавшие в окружение и бежавшие из плена красноармейцы.

Свое послание Медведев передал прямо в руки давнего товарища по Службе Петра Петровича Тимофеева. А тот, не мешкая, и довел до руководства в лице Судоплатова.

За Медведевым приехали на следующий день прямо на дачу. Отвезли на Лубянку, вернули на работу в органы, дав воплотить свои идеи на практике. Приказали подобрать людей, сформировать чекистский отряд. Ему присвоили не требующее расшифровки название «Митя», который превратился в партизанский. Отряд, в котором было поначалу 33 человека, действовал в труднейшее время на Брянщине, по странному стечению обстоятельств, родине Медведева, затем в Белоруссии.

В партизанском отряде «Митя» Мед­ведев объединил специфическую чекистскую рабо­ту с массовым партизанским движением. Но для этого Дмитрию Николаевичу пришлось опять рискнуть. По установке Сталина, все военнопленные счи­тались изменниками родины. А Медведев брал к себе бежавших из лагерей и окруженцев.

«Вам забросят агентов гестапо», — стращали большие начальни­ки. «На то мы и чекисты, чтобы разобраться», — отвечал командир. И действительно, раскрывал аген­тов. А военнопленных не отталкивал, брал, и те, как правило, не подводили. Уходило с Медведевым 33 человека, вер­нулось 330, да еще несколько отделившихся от «Мити» отрядов остались за линией фронта.

Не боялся он использовать и местных жителей, которые по каким-то причинам оказались сотруд­никами оккупационных учреждений. Не принято это было до Медведева: всех таких поголовно счи­тали предателями.

Тут командир использовал относительно новую тактику. В разведку он отправлял не только опытных профессионалов. Часто использовал местных, как правило, подростков, стариков, иногда молодых девушек. На железнодорожных станциях, в маленьких городках, где стояли немецкие гарнизоны, они вызывали меньше подозрений, чем мужчины призывного возраста, а сведения оттуда приносили в отряд важные.

Он один из главных организаторов и идеологов партизанского движения. Дважды его отряды «Митя» (сентябрь 1941 — январь 1942) и «Победители» (июнь 1942 — март 1944) успешно били врага на временно оккупированных территориях. Это у него в «Победителях» действовали легендарный разведчик Николай Кузнецов и будущий нелегал, а тогда радистка «Маша» — испанка Африка де Лас Эрас.

Полковник-чекист, на которого призывали равняться. Вроде бы обласкан почетом и славой. Но на самом деле его жизнь была сложна неимоверно. Несмотря на многочисленные заслуги, после войны Медведева отправили в отставку и снова «по состоянию здоровья». Ничего лучшего придумать не могли. Во второй раз и окончательно он расстался с органами.

Медведев написал несколько прекрасных книг «Силь­ные духом» и «Это было под Ровно» о своих соратниках-партизанах и чекистах. Книги издавались миллионными тиражами, их читал каж­дый советский школьник. Но не всем по душе была его честность. На Западной Украине вражье развязало кампанию травли Медведева, докатившуюся и до столицы.

Статный красавец Дмитрий Николаевич Медведев умер в 55 лет от сердечного приступа.

О неизвестных штрихах яркой судьбы мне многое рассказали историк спецслужб, писатель Теодор Кириллович Гладков, а затем и сын Медведева — Виктор Дмитриевич. Эта глава написана во многом благодаря им.

Работая над темой «разведка и партизанское движение», нельзя не прийти к выводу: среди всенародно воспетых героев-партизан едва ли не большинство — кадровые сотрудники разведки. По крайней мере, таков мой личный вывод, сделанный после долгого и спокойного ознакомления с многочисленными материалами.

Хотя еще незадолго до начала Великой Отечественной войны идея создания постоянных и управляемых из единого центра очагов сопротивления в числе основных стратегических задач не стояла. А зачем, если было ясно, что «врага будем малой кровью бить на его территории». С этим приятным для слуха сталинским постулатом никто не спорил.

Правда, 27 апреля 1941-го генерал Райхман и начальник 1-го немецкого отдела Тимофеев составили докладную на имя Сталина с предложением на случай войны и временной оккупации заранее создавать в западных областях страны разведывательно-диверсионные группы. Записку передали руководителю контрразведки Федотову, и опытный чекист доложил о ней шефу госбезопасности Меркулову. Но тот записку не подписал.

Смутное понимание, что в грядущей войне может случиться всякое, пришло лишь за несколько дней до ее начала. Генерал Судоплатов, справедливо считающийся главным организатором партизанского движения, вспоминал, что указание генерального комиссара государственной безопасности, заместителя председателя Совнаркома СССР Берии о создании Особой группы было получено 17 или 18 июня 1941 года.

И Павел Анатольевич, без всяких шуток, проявил мудрость. Понял, что как раз этой группе, как бы ее ни называли, и придется заниматься не только предотвращением и пресечением провокаций на границе, о которых столько говорилось и поддаваться на которые так строго запрещалось, но и разведывательной и  диверсионной работой в тылу фашистов, если они осмелятся напасть на СССР.

Это при том, что даже теоретически предполагать, будто Гитлер может нарушить пакт и напасть на СССР, было запрещено. Похожих запретных тем накануне Великой Отечественной войны в Красной армии и в советской военной науке существовало немало.

Однако раньше, в начале 1930-х, был разработан план «глубокой операции». Согласно этой стратегической инициативе в тылу наступавшего противника должны были проводиться разведывательные действия, поддержанные постоянными диверсионными вылазками. «Глубокая операция» была обкатана во время маневров Красной армии, полностью доказав свою эффективность.

Тогда же, в 1930-х, в приграничных регионах тайно готовились на случай вторжения врага — любого — партизанские отряды. Состоял в них крепко держащий язык за зубами, идеологический актив — члены партии, комсомольцы… Закладывались для этих отрядов подальше от границы тайные схроны оружия. Командирами назначались не просто опытные, а сугубо профессиональные чекисты. Даже сборы хотя не часто, но проводились.

Однако тактику, при которой предполагалось воевать на своей, пусть временно,  но захваченной противником территории, признали ошибочной, идеологически порочной, советский народ расслабляющей. Сама военная доктрина подобного не допускала. Представление о начальном периоде войны было неоправданно оптимистичным. Оборона рассматривалась как исключительно короткий по времени вид боевых действий. Ее цель — выигрыш времени для проведения мобилизационных действий. Боевой наступательный дух был основой военной доктрины. Вся стратегия предусматривала переход в наступление сразу же после отражения первых атак противника. Биться приказывалось там, на их территории, а не здесь, так что какие могут быть партизанские отряды, да еще и действующие в связке с заранее подготовленной агентурой.

Об этом почти не пишется, но от таких визуальных по сегодняшней терминологии отрядов остались не одни лишь воспоминания. Так, в Белоруссии будущие партизаны прошли с 1930 по 1936 год отличную подготовку. Многие из давних ее участников сумели применить приобретенные навыки еще на первом году Великой Отечественной войны. Один из организаторов партизанского движения, наставник Зои Космодемьянской, полковник Артур Спрогис подтверждал в своих мемуарах: «Мы осваивали методы партизанской борьбы, работали над созданием партизанской техники, обучали будущих партизан минно-подрывному делу… Все, чему мы научились в мирное время, оказало нам неоценимую помощь в борьбе с немецкими оккупантами».

Планы заброски партизанских отрядов в приграничные западные районы страны изучал, а затем и одобрил нарком обороны Климент Ворошилов. Но изменилась политическая конъюнктура, взяла верх точка зрения Сталина, что воевать предстоит не с Германией, а с Англией, и осторожный, послушный Климент Ефремович возражать не посмел. Наверное, поэтому и установил рекорд пребывания в Политбюро и Президиуме компартии — 34 с половиной года.

И летом 1939-го, накануне Второй мировой войны, партизанские отряды по-тихому распустили, приказав обо всем забыть. Закладки оружия и боеприпасов изъяли.

Но уж если заговорили о Белоруссии, то давайте обратимся и к Украине, в данном случае — Западной. Принято считать, что лидер ОУН—УПА Степан Бандера и всякая националистическая нечисть особо лютовали при отходе немцев и после окончания войны. Нет, серьезный урон отступавшей Красной армии члены ОУН нанесли именно в конце трагического июня. Много писалось о высылках, арестах, даже расстрелах с советской властью несогласных, последовавших вслед за предвоенным присоединением Западной Украины к Советскому Союзу. Но как тогда объяснить, что фашисты сумели еще до 22 июня 1941 года вооружить около двух — двух с половиной десятков тысяч местных жителей-западенцев, Советский Союз ненавидевших? Они терроризировали население, расстреливали отступающих красноармейцев, нападали на отходивших в беспорядке бойцов, захватывали, например, во Львовской, Тернопольской областях стратегические пункты, маленькие, порой и не очень, городки и города.

А многоопытный заместитель Судоплатова Наум Эйтингон, прошедший школу гражданской войны в Испании, за несколько отпущенных до 22 июня дней кое-что успел. Сумел провести некие аналогии между испанскими событиями и войной, на наших границах назревавшей. Были у воевавших в интернациональных бригадах коминтерновцев, прямо напишу — иностранцев,  свои диверсионные отряды, действовавшие в тылу франкистов. А сама Красная армия не часто, однако довольно успешно использовала скорее не партизанские, а разведывательно-диверсионные группы в неудачную для нас Финскую кампанию.

Только кто дальше объединит усилия НКВД, военной разведки, вечно запрятываемого в тень Коминтерна и еще многих других ведомств и организаций в организованную, управляемую из Москвы силу, способную вести партизанскую войну на пусть гипотетически захваченной территории СССР?

Но хотя пока лишь в теории, а все же объединили. В основном усилиями Эйтингона, нашедшего общий язык с военными. И уже 21 июня, как легко вспомнить в субботу, Берия за день до вторжения фашистов рассматривал предложение Судоплатова о создании особого боевого резерва приблизительно в 1200 всесторонне подготовленных, обученных и решительных бойцов, сочетавших в себе качества разведчиков и диверсантов. Но времени на практическое создание такого отряда не хватило — война началась на рассвете.

И именно в ночь с 21 на 22 июня 1941-го в советские тылы началась заброска немецких диверсантов.

Теперь уже в качестве ответной меры 5 июля 1941-го в НКВД была сформирована Особая группа, о которой впервые зашла речь 17—18 июня. Задача — выполнение специальных заданий на временно оккупированной территории. К середине июля к таковым уже относились Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония, Западная Украина.

Начальником Особой группы назначили «товарища Андрея» — он же Павел Судоплатов. Его первым замом — Леонида (Наума) Эйтингона. Их подчиненными стали опытные чекисты, будущие Герои Советского Союза Станислав Ваупшасов, Кирилл Орловский, Николай Прокопюк… Группа подчинялась непосредственно народному комиссару внутренних дел Берии.

Хорошо известно, что среди первого набора было немало лучше других солдат обученных пограничников, студентов Московского института физкультуры, а также спортсменов-динамовцев. До войны имена боксеров Николая Королева и Сергея Щербакова, штангиста Николая Шатова, бегунов  Серафима и Георгия Знаменских, конькобежца Анатолия Капчинского, борца Григория Пыльнова… знала вся страна. Королев стал адъютантом Медведева в первом партизанском отряде, а Георгий Знаменский врачевал во время операции «Березино» будущую легенду советской разведки Вильяма Фишера, он же Рудольф Абель. Фишер с гордостью рассказывал жене и дочке, что нарыв на шее ему вскрывал сам рекордсмен и чемпион СССР в беге на стайерские дистанции.

О слушателях школ НКВД, моментально приданных войскам Особой группы и вошедших в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения — ОМСБОН — и спецотряд при ней, писалось и пишется меньше. Именно госбезопасность, органы внутренних дел отдавали подготовленных сотрудников на, как писалось в директивах партии, «создание в захваченных районах невыносимых условий для врага и всех его пособников». Партизанская, диверсионная война только начиналась. Но зато сразу, без раскачки. И была она справедливой, достойной, порой — трагической. На самых первых порах не обошлось, к сожалению, без неизбежных ошибок, когда партизанами становились исключительно люди из НКВД или из партийного актива. Перегибы решительно преодолевались. Сама тяжелейшая обстановка заставляла вливаться даже в первые полтора десятка почти чисто чекистских отрядов и выходивших из окружения, и бежавших из плена, и местных жителей, быстро испытавших, что такое существовать под фашистом.

18 июля 1941-го вышло постановление ЦК партии «Об организации борьбы в тылу германских войск».

Вскоре наступило уже хорошо изученное историками время проявить себя и Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН), а в начале 1942-го и IV Управлению НКВД СССР. Всей чекистской, подчеркиваю, чекистской махиной партизанской и диверсионной работы на временно оккупированных территориях, в тылу у фашистов руководили Павел Судоплатов и созданный в мае 1942 года для координации действий всех партизанских отрядов Центральный штаб партизанского движения во главе с бывшим секретарем ЦК компартии Белоруссии Пантелеймоном Пономаренко.

Партизанские отряды создавались самые разные. Во время войны их было более шести тысяч плюс 300 партизанских соединений, в которых сражались около 1 миллиона 100 тысяч человек. В первые месяцы большинство отрядов действовали стихийно, и кого только в них не было. Во всех отрядах — катастрофическая нехватка обученных командиров и бойцов. Поначалу огромные надежды отводились оставленным в городах подпольным райкомам, обкомам… Партийное руководство было не лишним, но не решающим. Одной идеологией врага было не побить — не одолеть. Понятно, что секретари подпольных обкомов — райкомов от подпольной, партизанской работы были в начале этой своей деятельности довольно далеки. Их, хорошо известных местному люду, выдавали предатели. Случалось, они и сами подставлялись врагу, таская при себе списки верных подпольщиков.

Это почувствовали и органы безопасности, истерзанные чистками, начавшимися с наркома Ягоды.

НКВД, Отдел ИНО, или по-теперешнему внешняя разведка, тоже понес огромные потери. Сошлюсь на цифры, приведенные в книге писателя Александра Бондаренко «Фитин»: «За два года его (Ягоды. — А. Б.) “правления” — с июля 1934-го по сентябрь 1936 года — из ОГПУ было уволено порядка 8100 человек, заподозренных “в нелояльности” к вождю и проводимой им политике. Хотя, заметим, стоящих репрессий, особенно в отношении руководящего состава, пока еще не было».

На смену неучу и карьеристу Ягоде пришел патологический палач Ежов. И 18 марта на собрании руководства органами безопасности он безапелляционно заявил, что «шпионы» заняли в НКВД руководящие посты. И даже Дзержинского обвинил в «колебаниях в 1925—1926 годах». Такова была кровавая увертюра. Понятно было, что удар будет нанесен по сподвижникам основателя ВЧК, занимавшим руководящие посты, и их окружению.

«В результате так называемых “чисток” в 1937—1938 годах, — пишет исследователь Д. Прохоров, — из 450 сотрудников внешней разведки (включая загранаппарат) были репрессированы 275 человек, то есть более половины личного состава. Да, в 1938-м в органы были в буквальном смысле слова призваны около 800 коммунистов и частично комсомольцев. Преимущественно люди с высшим образованием, в большинстве своем попробовавшие силы на руководящих должностях. Времени на учебу давалось мало. Полгода, и они отправлялись на оперативную работу. Понятно, что никакие способности и энтузиазм не могли компенсировать отсутствие опыта. Вот так и встретили войну.

Понимавший лучше других, что иного выхода, как вернуть еще оставшиеся старые кадры, нет, Судоплатов (иногда говорят, что вместе с другом, соратником и снова замом Эйтингоном) обратился к Берии. Нельзя ли освободить из тюрем и лагерей содержащихся в них сотрудников-чекистов?

Берия понял всё и сразу. Виновны люди — не виновны, даже не спрашивал. Наверняка ответ знал и без подсказок. Переспросил лишь, уверен ли Судоплатов, что они нужны в теперешней обстановке. Цинично и в стиле Берии. Услышав «уверен», приказал освободить и без промедления использовать.

Якова Серебрянского, о котором мы в этой книге еще расскажем, привезли к Судоплатову прямо с Лубянки: уже в дни войны он был приговорен к расстрелу, но приговор в исполнение привести не успели. В августе его амнистировали, как и еще двух опытнейших чекистов  Каминского и Зубова. Увы, в живых оказалось не так много людей, как рассчитывали.

Оказались востребованными и из органов уволенные. По некоторым данным, о назначении опального Вильяма Фишера (Абеля) на должность начальника отдела радиосвязи Особой группы ходатайствовал Серебрянский. По моим, сам Судоплатов, не забывший лучшего радиста внешней разведки, вышвырнутого за порог Лубянки за знакомство с резидентом-невозвращенцем Орловым. Тут же к Вильяму Генриховичу присоединился его друг и тоже классный радист (и диверсант) Рудольф Абель, имя которого взял после ареста в Штатах Вильям Фишер. Этого, настоящего, Абеля отлучили от Службы за брата — старого большевика, расстрелянного Сталиным. Вернулся в строй чекист Лукин — в недалеком будущем комиссар отряда «Победители», где и суждено было воевать Николаю Кузнецову.

Летом 1942-го пришла пора отправляться в фашистский тыл второму отряду под командованием Медведева — «Победители», организованному по системе IV Управления НКВД. В немецкий тыл обычно засылалось от 20 до 100 человек. Обязательно крепкое чекистское ядро: разведчики, контрразведчики, пограничники плюс строевые командиры, потому что надо было участвовать и в боевых действиях. Потом такие отряды разрастались.

Когда в августе 1942 года отряд Медведева забросили на Западную Украину в Цунамские леса под Ровно, в нем было 70 человек, потом — около тысячи. Настоящее, а для Москвы кодовое название «Победителей» звучало для обычного уха сложновато — «Разведывательно-диверсионная резидентура РДР 4/190».

Были для партизанских действий и места более благоприятные. Но выбрали Ровно. Немцы превратили город в столицу оккупированной Украины. Одних штабов всякого рода набралось около семидесяти. Гадюшник для разведки и ее вожделенная цель.

Боевые действия в функции отряда не входили. Медведев избегал их как мог. Но приходилось. Люди-то присоединились к нему, чтобы сражаться, а подлинные задачи командиру надо было скрывать. Но самообороной, конечно, занимались и тогда уж трепали немцев жестоко. А так меняли дислокацию, забрасывали в Ровно, в другие городки своих, вербовали, уничтожали фашистских главарей.

И в дни войны отряд «Победители» помогал тем, кто по теории фашистов и бандеровцев не имел права на жизнь и уничтожался чаще всего штыками, именно штыками, даже не пулями украинских националистов. Медведев, избегая проведения боевых операций, спасал сотни евреев, которые скрывались в лесах от оккупантов и их прислужников. Как всегда, командир действовал нестандартно. Организовывал походные  семейные лагеря на 150—200 женщин, детей, стариков, прятавшихся от геноцида. Его партизаны привозили туда продовольствие и одежду. А если требовалось, выставляли боевое охранение.

Когда обстановка под Ровно усложнилась, Медведев организовал переброску спасенных на территорию Белоруссии. Там партизанское движение было мощным, а связь с Большой землей устойчивее. По инициативе Дмитрия Николаевича с партизанских аэродромов в Москву отправлялись вызволенные из гетто дети. В России, в Израиле, во многих странах жили сотни людей, вырванных Медведевым и его бойцами из рук бандеровцев и гитлеровцев.

Очень скоро пришло понимание, что украинских националистов надо опасаться даже больше, чем солдат вермахта. Немцев, с нашими обычаями незнакомых, иногда можно было обмануть, провести. С бандеровцами это не проходило. Да они и не пытались разобраться, кто попался им под руку. Убивали при малейшем подозрении и без него. Жестокость проявляли нечеловеческую. И Медведев это вскоре понял, объяснил своим, что такое ОУН—УПА и кто такой Бандера.

Обо всем этом Дмитрий Николаевич написал потом в «Сильных духом». Лишь один  тезис книги вызывает у меня определенное сомнение: «…Население являлось нашим верным помощником и защитником». Бесспорно. Но вот то, что «крестьяне охотно делились с нами скупыми своими запасами. Целые деревни собирали для нас продукты — хлеб, овощи».  Так ли все было? Не слишком ли розовую картинку создает командир, а затем и писатель?

Зато с другим, невероятно важным согласились все — от IV Управления до Генштаба:  именно Медведев начал первым проводить боевые операции силами нескольких отрядов, что быстро превратилось в стратегию всего партизанского движения. Иногда по со­гласованию с командованием Красной армии проводились масштабные операции. Так, еще в разгар немецкого наступления на Москву четыре отряда перерубили железнодорожные ветки, на которых скопилось три десятка эшелонов, а наша бомбардировочная авиация точно в оговоренный час одним налетом их вдребезги разбила.

Доложен был Судоплатову и важнейший вывод, сделанный капитаном госбезопасности Медведевым. Оккупанты жалости не знают, карательные меры следуют моментально, не надо представлять врагов идиотами. Режим противодействия они продумали тщательно. Заброшенным в фашистский тыл разведчикам-одиночкам и небольшим разведгруппам действовать в таких условиях сложно. И командир «Мити» предложил, чтобы разведка действовала на базе достаточно крупных партизанских отрядов, управляемых из Москвы. Эта стратегическая установка, разработанная и на практике примененная Медведевым, была принята.

Случалось, донесения групп Медведева доходи­ли даже до Сталина. С ними знакомились началь­ник Генерального штаба маршал Шапошников, Жуков. Первый свой орден Ленина из четырех Медведев получил за «Митю».

Дважды за это время Медведева ранили. Один раз 21 сентября 1941-го — в коленную чашечку, и печальный исход был тогда уже совсем близко. Но вынес из боя и тащил своего командира несколько километров верный адъютант. Такое было под силу только человеку неимоверной воли и страшен­ной физической мощи. И того и другого было в достатке у абсолютного чемпиона СССР по боксу, тоже легендарного Николая Федоровича Королева.

За первым отрядом был второй — «Победители». Его бойцов забрасывали в немецкий тыл отдельными группами на парашютах, и не всегда удачно. Начало было обескураживающим. Погибли в бою любимец Медведева еще по «Мите» лейтенант госбезопасности Александр Творогов и 11 десантников. Еще одну группу, которая нашла приют в сторожке лесника, тот собирался выдать. Слово «бдительность» сегодня не в моде, вызывает усмешку, от него веет некой старомодностью. Тогда, после выброски, она спасла дюжину бойцов. С предателем поступили по законам военного времени — расстреляли.

Неверно представлять Медведева человеком мягким, уступчивым. Отрядом «Победители» командовал он рукой железной. Расслабляться, прощать даже мелкие прегрешения было нельзя. Между собой партизаны называли Дмитрия Николаевича железным полковником, его побаивались. Командиры отряда носили и в немецком тылу знаки различия, бойцы — звездочки, как в армии, а не принятые в партизанских отрядах красные ленточки.

Медведев берег людей. Он знал, какие задачи стоят перед отрядом. Если и вступал в бой, то бил лишь наверняка. Эту тактику было сложно объяснить к «Победителям» присоединившимся. Порой люди, не подозревавшие о его истинном назначении, роптали. И командиру, чутко улавливавшему настроение партизан, приходилось идти на стычки с немцами.

Особенно внимательно велась разведывательная деятельность в Ровно и в других городах. Категорически запрещалось сотрудничать с любыми другими подпольными организациями, которые не были связаны с отрядом. Приказом Медведева имевшие с ними связи должны были их навсегда оборвать. При малейшей опасности работавшие в городе выводились из-под угрозы.

Ни одна радиограмма не отправлялась из самого отряда. Радистки уходили от его стоянки на километры и километры под охраной автоматчиков.

Отправлявшиеся в город разведчики оставляли свою одежду, оружие, документы на «маяках» — надежных партизанских точках в нескольких километрах от того же Ровно.

Отряд «Победители» под командованием Медведева уничтожил более 12 тысяч немецких солдат и офицеров. Из них 11 генералов.

Последним своим боем он, израненный, командовал, сидя на стуле, будто Наполеон… А по свидетельству других источников, лежал в повозке. Команды передавал через нескольких связных. Оставаться в отряде было рискованно: командир был на грани.

И тут его вдруг отозвали на Большую землю. Он не мог понять, откуда там узнали о его болезнях. Через несколько лет Дмитрию Николаевичу исповедовалась его радистка — Лида Шерстнева. Это она в первый и последний раз нарушила приказ командира, передала в Центр радиограмму о мучивших его ранах.

Потом Москва, госпиталь. Раны подлечили. Но выяснилось, что по­врежден позвоночник: никак нельзя было с его со­лидным весом и ростом прыгать с парашютом. Он же, конечно, прыгал.

Новая командировка была выписана на несколько недель. А в Литве пришлось пробыть около полугода. И снова сказался его, персонально медведевский, дар предвидения. Националистическое движение в Прибалтике предполагалось подавить лихим наскоком. Дмитрий Николаевич быстро понял, что тут требуется не только оперативная операция, но и длительное лечение. Пришлось обратиться к опыту борьбы с Бандерой и Мельником, которого он набрался еще до войны. Литва, особенно ее сельские районы, страдала от набегов банд. Немало литовцев поддерживали зеленых. А попробуй не поддержи. Смерть настигала тех, кто сочувствовал, всего лишь сочувствовал Советам.

И Медведев берет на себя сложнейшую миссию. Вступает в борьбу с бандой Мисюнаса. Это не просто Зеленый черт, которому молва приписывает абсолютную  неуловимость. Гестаповец Мисюнас стремится подчинить себе целые районы — отдаленные, лесные. В таких без верных людей и проводников крупным отрядам армии делать нечего.

И Дмитрий Николаевич вновь возвращается к прежней чекистской практике. Налаживает отношения с местным населением. Внедряет, пусть и медленно, в окружение Мисюнаса своих людей. Постепенно радисты Медведева засекают все передатчики Зеленого черта. Его банды несут потери, а матерый волк уходит все дальше и дальше в леса. И, как в прежние боевые времена, Медведев берет бандитов в кольцо. Ему нет резона вступать в бой в лесистой гуще. Он один за другим вытягивает отряды поближе к хуторам, и там, окружая их, берет в плен, разоружает. Выясняется и причина былой неуловимости Мисюнаса. Гестапо успело оставить ему деньги, фальшивые документы, оружие. Еще с помощью немцев Зеленый черт установил связи с националистическим подпольем. В его бандах были и немцы — те, кому не было иной дороги, как на эшафот. Его и изготовил для них Дмитрий Медведев.

В 1946-м пришлось уйти из органов. Формально причина все та же: полковник (да, по-прежнему полковник) Медведев демобилизован по состоянию здоровья.

Может, и к лучшему? Новый министр НКВД Абакумов принялся сажать и расстреливать тех, кто сидел или был в опале до 1941 года и кого не убили немцы. Переживал Медведев тяжело, однако и здесь выдюжил.

Стра­на зачитывалась его книгами «Это было под Ров­но», «Сильные духом». Школьники сбегали с уро­ков, а студенты с лекций, чтобы послушать медведевские передачи по радио: тогда впервые и прозву­чали имена Кузнецова, Приходько, Цесарского.

Написал он и книгу «На берегах Южного Буга» — о винницком подполье. И тут закрути­лось невероятное. Недобитые бандеровцы подня­ли грязную волну. Героев Медведева объявили предателями, бандюг же и прихвостней превозно­сили. Бывшее ведомство чекиста-героя хранило непонятное молчание. Зато некоторые газеты под­держали травлю.

Откуда такая злоба, зависть? Медведев тяжело переживал. 14 декабря 1954 года, в своей квартире в Старопименовском переулке, он говорил об этом с боевым другом Валентиной Довгер. Валя вышла на кухню сварить кофе. Вернулась — Медведев был мертв. Сердце не выдержало.

Потом эту улицу, где жил и умер Медведев, на­звали его именем. А недавно опять переименова­ли. Господи, ну Медведев-то чем и нам, нынеш­ним, не угодил? Простите, Дмитрий Николаевич…

Думал я, что ничего нового о Медведеве уже не отыщется. Но повезло. Так бывает, нечасто, но бывает. Иногда по прошествии лет находят меня родственники героев моих книг и фильмов. Не скрою, приятно. Значит, читали, приняли и, преодолев понятное стеснение, решили поведать нечто новое о родителях. Всегда встречи эти и трогательны, и полезны. Кому как не дочерям с сыновьями — о родителях.

Разыскал меня Медведев-младший. Договорились о встрече, и когда Виктор Дмитриевич появился в кабинете, чувство было такое, будто заглянул в гости сам знаменитый разведчик. Гены не подвели, сходство — поразительное.

— Об этом говорят многие, — улыбнулся Виктор Дмитриевич. — Похож. Горько, но отец ушел рано, в 1954-м, было ему всего-то пятьдесят пять, я родился в 1947-м. Совсем мальчишка, но детские годы, постоянное общение с отцом запомнились. Папа уже в отставке, работал дома, а я учился в школе, в двух шагах от дома, и много времени мы проводили вместе. И мама моя, от которой у папы секретов не было, часто о нем рассказывала, память об отце в нашем доме осталась, хранится.

Не претендую на роль историка или единственного свидетеля. Пришел к вам, чтобы показать вот эти рисунки. Когда моя мама весной 1968-го уже после ухода отца лежала в госпитале КГБ на Пехотной, подошел к ней интеллигентный немолодой  человек. Узнал, что она — вдова Героя Советского Союза Дмитрия Медведева. Оказалось, знаменитый нелегал Рудольф Иванович Абель. Подарил маме четыре миниатюры, вот, видите, на одной даже посвящение: «Татьяне Ильиничне Медведевой и сыну Виктору от почитателя Вашего отца и мужа. 25.IV.-68. Р. И. Абель». Больше 40 лет прошло, и мамы моей нет, а рисунки храню.

— Вы знаете, они мне знакомы. Вильям Генрихович эти крошечные пейзажики, в основном виды Подмосковья, что недалеко от его дачи, преподносил с дарственными надписями близким. И, вот она дисциплина, почти всегда подписывался не Фишером, а Рудольфом Абелем. Кое в чем судьба его схожа с вашим отцом. Два великолепных профессионала были отстранены от работы в органах. И обоих вернули в начале войны. Вашего отца раньше, Абеля — Фишера — чуть позже.

— Отца попросили из органов осенью 1939-го. Сказали: по состоянию здоровья.

— В те страшные времена могло быть и хуже.

— Отец поселился в Томилине. Там и жил до войны.

— Медведев был человеком справедливым, тех мерзостей, что некоторые творили в НКВД, не терпел. Правда ли, что одним из формальных предлогов для отстранения от службы стал арест  брата?

— Давайте начнем с того, что в семье, жившей в Бежице, недалеко от Брянска, было 13 детей. Выжили девять. Четыре брата, пять сестер.

— И все четыре брата работали в ЧК?

— Все четыре. И даже младшая сестра — Екатерина.  Старший Александр, большевик еще с дореволюционным стажем, участвовал в партийных съездах, стал первым председателем Орловского ЧК. Был репрессирован как якобы участник «рабочей оппозиции».  Погиб в лагерях. И тут пострадали все остальные братья. Не вернулся из лагерей Михаил — самый младший. Второй брат, Алексей, на год папы старше, сидел, но выжил, возвратился. А отца — попросили «по здоровью».

— И только когда напали немцы, вмешались в его судьбу Берия и Судоплатов?

— Расскажу вам так, как это воспринималось отцом и нашей семьей. Война началась, и папа приехал из Томилина, где обосновался, в Москву, пошел к Берии и пробился. Говорил о Денисе Давыдове…

— О том самом гусаре, что командовал партизанскими отрядами в 1812-м, когда Наполеон захватил Москву.

— Были у отца именно такие аналогии. С первых дней войны, в конце июня, понял, к чему идет, чем может закончиться. Партизанское движение, действовавшие в тылу противника отряды можно было создавать по примеру тех, что возглавлял Давыдов. И почему бы нам не сделать то же самое. Я об этом герое услышал очень рано. Еще когда мама давала мне читать отцовский дневник.

— Ведение дневников не поощрялось, особенно во время войны.

— Но отец, вернувшийся на службу в июне 1941-го, его вел, писал, возможно, и не очень регулярно. Записи сохранились. Они, по-моему, достояние органов, потому что есть там  некоторые такие сведения… Но я сам читал отцовское: «был на приеме у ЛП», «говорил с ЛП». Спрашиваю, это уже потом в 1960-е, в 1970-е даже:  что за ЛП? Объяснили — Лаврентий Павлович Берия. Бывал мой отец  у ЛП, он пробивал эту идею. Создание отрядов, заброски в тыл врага.

— Считается, что это идея любимца Берии, генерала Павла Судоплатова.

— Отец через Судоплатова и шел. У него с Павлом Анатольевичем были нормальные отношения. Судоплатов, посаженный после расстрела Берии, вернулся, отсидев долгие годы во Владимирском централе. Он к нам приходил 14 декабря — это день смерти отца. Когда мама была жива, в нашей квартире, тогда еще в Старопименовском переулке, потом в честь отца на улице Медведева, теперь вот снова Старопименовском, собирались все оставшиеся друзья, близкие. Каждый год, и много народу. Партизаны, чекисты, в том числе и Судоплатов, еще несколько переживших ссылки — лагеря. В 1950-е возвращались отца знавшие. Люди — самые разные. Некоторые говорили на иностранных языках блестяще. Не поверите, но среди них были и изучавшие английский там, в ссылке. Вот такой контингент вернувшихся.

— Вы знаете, мне до сих пор многое в отношении тогдашних властей к вашему отцу непонятно. В 1944-м — присвоение звания Героя Советского Союза, в 1946-м — четвертый орден Ленина, и тут же — отставка. И генерала не дали.

— Оставался отец полковником. Что я вам могу тут сказать? Был я мал, но помню, папа переживал. Конечно, не из-за чинов. Но работал, выступал с воспоминаниями. И заметили его. «Там» намекнули, что слог хороший: может быть, что-нибудь напишете? И порекомендовали молодого выпускника факультета журналистики, чтобы помогал в литературной работе. Это был Анатолий Борисович Гребнев.

— Тесен мир. Очень хорошо мне знакомый человек. Стал он потом одним из лучших сценаристов нашего кино.

— А тогда они вместе написали пьесу «Сильные духом», она и в Москве шла. Союз их творческий продолжился. Гребнев помогал  в литературном плане, и когда писалось «Это было под Ровно», и в последующих книгах. Заходили они с женой Галиной к нам в Старопименовский. А с Анатолием Гребневым мы общались до самой его кончины. Он и на свадьбе у меня был.

— Гребнев с супругой Галиной Ноевной, недавно ушедшей, родители моего школьного друга — сценариста и кинорежиссера Александра Миндадзе.

— Да, тесен мир. Книгу «На берегах Южного Буга» доделывал Гребнев,  потому что отец умер, когда она еще не вышла. У папы как раз были большие неприятности с этим винницким подпольем, и книгу по ряду причин не могли издать.

Тут, знаете, у меня воспоминания детские, но яркие. Мне шесть лет, в школу еще не пошел. Наша квартира одно время превратилась в общежитие. Я, маленький, вставал рано и буквально переступал через спавших повсюду людей. Это начались в Виннице гонения на членов винницкого же подполья. Времена-то суровые, 1953 год, и в Москве они, приехавшие с Украины, просто физически выживали. Здесь, и при помощи отца тоже, их как-то сохраняли, отбивали.

— Что же это было?

— Были какие-то непонятные для меня трения между украинскими чекистами и московскими. А люди, рисковавшие в войну в подполье, приезжали спасаться в Москву. Понятно, приходили к отцу. В Виннице, видно, подняли головы бывшие националисты. Сами видите, до чего сегодня дошло. Я сейчас, рассказывая о папе, не хотел бы слишком глубоко, чтя его светлую память, в этот вопрос вдаваться. Но многие, кто служил полицаями, кто выпускал винницкую фашистскую газету, вдруг оказались патриотами. И устроили охоту на тех, о подвигах которых отец с таким уважением писал в книге «На берегах Южного Буга». Да, это была большая война. И «Литературка», которую возглавлял фронтовик Константин Симонов, плохо выступила. Поддержал он ту сторону конфликта. Почему? Не ко мне, я мал был, особо ничего не понимал, все знаю уже по рассказам. А в нашей большой квартире просто проходной двор, люди приезжали и жили, потому что в Виннице и в Киеве их бросали в застенки.

— Отец рассказывал вам что-нибудь такое, что не вошло в книги?

— Он вообще о том говорил сравнительно мало. Ну, к примеру, был такой день, который он всегда считал своим вторым днем рождения, когда спасся вопреки всему.

— Может, день, когда его, тяжело раненного, вынес из боя  абсолютный чемпион СССР по боксу Королев?

— Нет. Королев спас его в первом отряде — «Митя». А то случилось уже во втором отряде «Победители», когда папу ранили. И хотя отмечали всегда как день рождения настоящую дату — 22 августа, о совсем другом дне отец вспоминал часто.

Он всерьез занимался литературным писательским трудом. Сидел, печатал на машинке как раз книгу «На берегах Южного Буга». И я почему-то рано научился читать. Ходил гулять в Пушкинский сквер и видел бегущую строку над одним из зданий. Спрашивал, что за буквы, мне объясняли, и как-то неожиданно прочитал то, что бежит. На меня посмотрели удивленно. Мои успехи в деле чтения бегущей строки на «Известиях» решили продемонстрировать папе, он пошел со мной, я начал читать. Очень бодро прочитал первые бегущие буквы «Три кота» и, довольный, обернулся. Папа меня поправил — не «Три кота», а «Трикотаж», не хватило терпения дождаться последней буквы слова, если и так все понятно. А что такое трикотаж, я и представить не мог, мне начали объяснять. Все равно ничего не понял.

Отец спросил: кто научил читать? Взрослые, со мной гулявшие, этим не занимались. И я, совсем ребенок, вроде как подчитывал книгу «На берегах Южного Буга», которую давал мне отец. Я еще помню, там есть глава «Волк в овечьей шкуре». Удивляюсь: пап, что это, как понять? Он говорит: такое есть выражение. Объяснял популярно, что это предатель притворяется, прикидывается. Спрашивал у него значение еще нескольких слов. Папа научился печатать, и я тоже, даже печатал довольно быстро. Была у него большая немецкая машинка.

Как-то маленьким гулял во дворе и встрял в какую-то передрягу: за кого-то заступился, подрался, пострадал, но победил. Мне это показалось по-детски необычайно важным, пришел домой взбудораженный и подробно рассказал папе все перипетии, запросив его оценку. Папа сказал, что, во-первых, я поступил благородно, заступившись за кого-то, а во-вторых, я поступил нехорошо, потребовав за это похвалы. Другими словами, но смысл таков. Я это запомнил на всю жизнь. Очень часто, уже будучи взрослым, встречал людей, которые были благодарны отцу за его помощь. Никто об этом не знал, даже мама. Он мог помочь устроиться на работу, подбросить денег, дать полезный совет. И никогда не афишировал. Не принято это было у нас дома.

Хотя существовали некие сложности, о которых в семье волей-неволей говорили. Кого-то из знаменитых людей, писавших о партизанах, о подполье, принимали в члены Союза писателей, особенно на Украине, кого-то, как отца, — нет.

— Непонятно, почему?

— Действительно, непонятно.

— Ведь он уже стал профессиональным литератором: «Отряд идет на Запад», «Это было под Ровно», «Сильные духом», вами упоминавшаяся «На берегах Южного Буга», пьесы… Многие книги читают и сегодня.

— Можно сказать, да. Наверняка не слышали, есть у него еще одна незаконченная повесть. Должна была по замыслу отца называться «Астроном». Это биография одного винницкого подпольщика, который там погиб. И папа взялся исследовать, изучать его жизнь с детства.

— Правда ли, что отец ваш внезапно скончался у себя в квартире  на руках разведчицы Валентины Довгер? Она вышла на кухню, а вернулась…

— Так и было. Довгер часто у нас бывала, приезжала из Воронежа. У них общее партизанское прошлое, общие друзья.

— Разведчик, будущий Герой Советского Союза Николай Кузнецов был в отряде у вашего отца. Об обстоятельствах гибели Кузнецова много разговоров.

— Досужих, что может быть так, может и иначе. Долго ведь искали: где, чего, куда? Обстоятельства гибели под вопросом: что было, как все это проистекало? Отец многое после войны нашел в захваченных немецких архивах.

— Историк разведки Теодор Гладков считает, что ответ все же может быть найден. Полагает, что немецкие документы, попавшие в руки американцев, и сейчас у них где-то пылятся.

— Думаю, в живых нет никого, кто мог бы рассказать. Но кое-что и кое о ком вспомнить можно.

Например, вспоминаю одного вашего героя-разведчика, работающего и сейчас на улице Полянка. Дело в том, что в 1972-м мы разменяли нашу квартиру в Старопименовском на две, разъехавшись с мамой. Кстати, в квартиру на Старопименовском вселился известный артист балета и впоследствии хореограф Михаил Лавровский.

— Виктор Дмитриевич, мир не тесен, а мал. Его отец Леонид Лавровский жил с нами не то что в одном доме и подъезде, а этажом ниже, прямо под нами в доме Большого театра на Тверской, тогда улице Горького.

— Так вот, я переехал на Полянку, где теперь станция метро. И у меня создалось впечатление, что в нашем подъезде все, или почти все, были оттуда же, где раньше работал отец. Причем попадались довольно странные экземпляры. Дверь в дверь напротив жил пожилой вроде бы армянин с женой. Он практически не говорил по-русски и ни с кем не общался. Единственный раз попросил меня помочь, когда его жене стало плохо. Зашел я в квартиру, никакой мебели, одна плохонькая кровать и что-то на кухне. Еще на этаже жил очень немолодой мужчина, немецко-прибалтийского вида, по-русски ну совсем не понимавший. Во всяком случае, за десять лет проживания там я не слышал от него ни единого слова. Жил еще генерал — с ним мы общались даже за пивом в заведении напротив. И судя по другим жильцам подъезда, которые практически не скрывали своей профессиональной принадлежности, все это были возвратившиеся нелегалы, так и не адаптировавшиеся к нашей жизни. Сколько лет прошло, было бы любопытно узнать, кто это такие.

— Но никогда не узнаем. Вы, судя по всему, по отцовским стопам не пошли?

— Нет, долгие годы — преподавателем, сейчас — в Центробанке.

УРОКИ БАРКОВСКОГО

ВЛАДИМИР БАРКОВСКИЙ

Звание Героя России было присвоено полковнику Службы внешней разведки Владимиру Бо­рисовичу Барковскому в 1996 году за добычу атомных секретов. В том числе и в годы войны.

Позволю себе в этой главе немало сугубо личного. Теперь, годы спустя, когда прошлое все яснее, мне становится понятнее, какую же роль сыграл в моей жизни полковник Барковский Владимир Борисович. Мне неожиданно повезло. Или заслуженно повезло. Мы были хорошо знакомы. Инициатива встретиться и поговорить исходила совсем не с моей стороны. Да я бы и не смог ее проявить, потому что был Владимир Барковский фигурой не только легендарной, но и чрезвычайно закрытой.

И потому я, медленно, очень медленно изучавший с 1993 года историю атомной разведки, был польщен его звонком. Хотя тогда Героя ему еще не присвоили, я, конечно, слышал о заслугах атомного разведчика полковника Барковского. И когда моя заботливая секретарша Таня сообщила, что второй день подряд названивает какой-то полковник Барковский, а она, видя мою занятость, сомневается, соединять — не соединять, я взвился на своем вращающемся кресле: где он?

А он был в трубке. Голос немолодого человека, чуть хрипловатый, но какой-то живой, даже веселый. Спокойная ирония: «До вас дозвониться, как раньше в политбюро». Он предложил встретиться, поговорить, обсудить. Я не совсем представлял, что обсуждать, а также где и когда. Бог его знает, может, придется ехать далеко-далеко к нему на работу. А пустят ли туда и как добираться? И он сразу мои сомнения почувствовал, рассеял: «Лучше я к вам. Завтра или послезавтра?»

Завтра в мой здоровенный кабинет ровно в час назначенный бесшумно вошел немолодой, лысый человек в хорошо отглаженном светлом — за окном стояло лето — костюме. Круглое лицо и невысокий рост создавали впечатление вполне реального колобка. От него веяло добром и каким-то уверенным, подчеркну еще раз, спокойствием. Почему-то сразу мелькнуло, что сработаемся, хотя и представить не мог, что за работа нас ожидает. Но что-то ждало, подсказывало: не пришел же он просто так.

Исключительно деликатно и в то же время как-то быстро и немногословно он обозначил цель прихода. Читал в большой газете мои статьи о полковнике Абеле и атомных разведчиках. Очень интересно. И тоненькая красная книжица «Правда полковника Абеля» тоже ему попадалась. Поздравил с началом. И заметил, что тема разведки трудна, неизведанна, невероятно запутанна, особенно разведки атомной, что иногда возникает множество вопросов. Вот один из разведчиков — связник полковника Абеля, в книге похороненный, живет, здравствует и даже готов встретиться. (Мы действительно потом и встретились с милейшим полковником Юрием Сергеевичем Соколовым.)

Деликатно, тактично, не впрямую, но полковник Барковский— легенда советской и российской разведки — предложил мне свою даже не помощь, а консультации, советы. Тема благодатна, ее действительно необходимо разрабатывать, пора кое-что и приоткрыть. Меня, до сих пор горжусь, он считал на это способным. Но из-за удаленности, как он намекнул, автора от разведки некоторые эпизоды оперативной работы моих героев (и его друзей по жизни и работе. — Н. Д.) описаны не совсем верно. Например… И мне сделалось стыдно. «Ведь вас читают и будут читать и профессионалы. А разведка — наука точная» — это было сказано Владимиром Борисовичем без всяких улыбок.

И я понял, что спасен. Вот кто мне был нужен.

Теперь об очень важном. Многие сочтут это наивностью, хотя я ею вроде бы не отличаюсь. Этот его звонок, приход — считаю не чьим-то поручением, не заданием свыше. Владимир Барковский отыскал незнакомого журналиста в разнородной пишущей массе. Оценил. Не исключаю, почему нет, с кем-то даже посоветовался. И решил помочь.

Так мы стали встречаться. Не слишком часто, однако регулярно. Сначала в редакции, но там отвлекали бесконечные звонки, и мы договорились работать у меня дома. По выходным он в свои за семьдесят пять регулярно играл в теннис на динамовских кортах на Петровке. А потом спешил прямо ко мне со спортивной сумкой и парой ракеток в золотистого цвета чехле. Мы встречались на троллейбусной остановке 1-го и 12-го маршрутов и поднимались ко мне на 7-й этаж. Это не было работой в полном смысле слова. Скорее, мы отправлялись в путешествие в его прошлое. Я внимал рассказам, в которых было столько цифр и событий. Владимир Борисович, я проверял, никогда в них не ошибался — не путался. На все вопросы реагировал с быстротой необыкновенной. Легко называл даты, мгновенно и без всяких усилий вспоминал фамилии русские и гораздо более слож­ные иностранные. Для меня приоткрывалась закрытая история. Он же очень точно, довольно лаконично, совершенно доходчиво рисовал мне то, что изучил на собственном опыте досконально. Потихоньку я начал, как мне кажется, возможно, лишь кажется, вникать в суть полковником изложенного.

У него был свой взгляд на атомные события. Иногда он расходился с общепринятой, уже сложившейся и удобной версией. Часто я включал магнитофон. Порой он жестом просил перевести кнопку на «off». И о том, что он объяснял во время этих «off», без всяких с Владимиром Борисовичем договоров и обязательств я никогда писать не буду. Точка.

Его видение современной истории атомной разведки стало и моим. Естественным образом оно проявлялось и в статьях, книгах, потом фильмах и телепередачах. Начали раздаваться недовольные, как я их называю, звонки от некоторых коллег Владимира Борисовича. Особенно докучал один из с ним не согласных: «Вы видите события глазами Барковского». И я был счастлив. А чьими же глазами мне видеть великие дела разведчиков, установивших атомный паритет с американцами?

Порой мы говорили часами. Оба не уставали. Ни разу не выпили ничего крепче чая. Никто нам не мешал: воскресенье — святой день. Вдруг пришло ощущение, что я вижу этих людей — англичан, американцев, немца Фукса, наших.

О наших Владимир Борисович рассказывал относительно скупо. Даже о тех, кто к середине 1990-х уже навсегда ушел.

Никакой фамильярности — искреннее взаимоуважение: только Владимир Борисович. И в ответ Николай Михайлович.

Порой он обращался ко мне с небольшими просьбами. Кандидат наук Барковский писал статьи. Но только не о разведке: о современном вооружении, о геополитике, о перспективах развития мировой науки. Кстати, он считал, что если сделать достижения ученых, работающих в закрытых пока военных сферах, открытыми, то научно-техническая революция ускорится и жить нам станет легче. Я же по мере сил и наличию знакомств в журналистской среде старался пристраивать его материалы в соответствующие, иногда сугубо специализированные издания.

Однажды мой старинный друг, работавший в одном здании с Барковским, порадовал, что в каком-то разговоре Владимир Борисович отозвался обо мне по-доброму. Для меня — высшая похвала. И я сколько уж лет стараюсь своего наставника не подводить.

Я не уверен, у всех ли так бывает. Показывают ночью или ранним утром, хотя скорее ночью, по ТВ фильм, где даешь комментарий, и вдруг тебя будит требовательный и неизвестный читатель, он же зритель: это — понравилось, здесь вы не правы, и когда, наконец, расскажете об Иксе или Игреке? Даже спросонья уже не спрашиваю, откуда мой домашний. Люди забывают или не предполагают, что передачи идут в записи. Но когда разговор заходит об атомной разведке, я знаю, на кого ссылаться. Только на Барковского.

И только одного Владимир Борисович не любил. Или более резко — не переносил. О себе рассказывал не то что неохотно, а вообще без всякого интереса или почтения к собственной персоне. Вытаскивать какие-то откровения о его жизни и работе в Великобритании во время войны или после нее в США приходилось клещами. «Не надо, не пришло время, еще живы родственники тех, кто нам помогал, не преувеличивайте мою роль…» — эти отговорки приходилось слышать всякий раз, когда атомная тема касалась лично полковника.

Его дом потрясал меня аккуратнейшим аскетизмом. Хорошая квартира в относительном центре была бы идеальной съемочной площадкой для фильма о 1960-х. Мебель того времени, радиола или как эта штука, на которой крутились пластинки, называется, обложки пластинок с улыбающимся Фрэнком Синатрой, привезенные еще тогда и оттуда. Синатру он полюбил в Штатах. И много книг на русском и английском. Вообще замечу: такое или приблизительно похожее приходилось видеть в квартирах почти всех, не припомню исключения, моих героев из разведки — что легальной, что нелегальной. Вот уж кого не обвинить в вещизме. Да плевали они на все наше напыщенное мещанство и океаном разлившуюся тягу к ненужной роскоши.

Коллеги величали Барковского легендой разведки. А «легенда» в свои даже за 80 лет почти каждое утро мчалась от метро «Сокол» в неблизкое Ясенево и вкалывала на­равне с юными питомцами чекистского гнезда. Полковнику поручено было написать истинную — без вся­ких политических прикрас — историю научно-технической внеш­ней разведки, и он с удовольствием выполнял при­каз.

Увы, его книгам никак не суждено превратиться в бестселлеры. На десятки, если не больше, лет многие главы обречены на существование под грифом «со­вершенно секретно». Но многое благодаря его трудам все же прояснилось, обрело стройность.

Отыщется ли в мире государство без секретов? В любой нор­мальной, уважающей себя стране наиболее талантливые и поч­ти всегда самые высокооплачиваемые ученые, конструкторы корпят над разработками, призванными обеспечить приоритет в военной, хотите — оборонной промышленности. Подходы к таким гениям, естественно, затруднены. Общение с иностранца­ми им если не запрещено, то мгновенно привлекает внимание местных спецслужб. Научная, техническая элита оберегаема, она защищена, подстра­хована и изолирована от излишнего назойливого любопытства даже своих сограждан, не говоря уже о сразу берущихся на заметку иностранцах…

Но почему же тогда чужие тайны все же продаются и покупа­ются? Был у моего собеседника на это особый взгляд. Как-никак почти 60 лет работы в научно-технической разведке.

— Да, мы всегда очень пристально наблюдаем за теми, кого на­зываем «вербовочным контингентом», то есть за кругом лиц, среди которых разведка может подобрать помощников, — признавался Барковский. — Понятно, изу­чаем подобный контингент среди ученого мира. И давно пришли к твердому выводу. Чем выше место интересующего нас человека в научной иерархии, тем затруднитель­нее к нему вербовочный подход. Корифеи науки, а среди них раньше встречалось немало людей с левыми взглядами и убеждениями, могли симпатизировать СССР, интересоваться нами и потому вроде бы идти на сближение. Но, как правило, контакты ограничивались праздной болтовней. Великие очень ревностно относятся к соб­ственному положению: не дай бог чем-то себя запятнать. От уже занимающихся секретными исследованиями и знающих цену сво­ей деятельности никакой отдачи ожидать нельзя. Инстинкт само­сохранения у них гораздо сильнее мотивов сотрудничест­ва. Берегут себя даже чисто психологически, а через это не пере­шагнуть. Поэтому мы старались выявить людей, работавших рядом и вме­сте с ними и близких нам по духу, идее. Найти та­ких, на которых реально можно было бы положиться. Может быть, в науке они и не хватали звезд с неба. Однако вся агенту­ра, которая с нами сотрудничала, была совсем недалеко от высших сфер. Легитимно знала все, что происходило в области ее деятель­ности. Непосредственно участвовала в исследованиях — теорети­ческих и прикладных, наиболее важных и значительных. Только была по своему положению немножко, на определенный уровень, чуть ниже светил.

Здесь я прерву Владимира Борисовича. Вся атомная тема началась с возглавляемого Кимом Филби содружества. «Кембриджская пятерка» (о ней я расскажу в отдельной главе. — Н. Д.) — классический и крупнейший, по крайней мере, из открытых миру триумфов советской внешней разведки. В нее кроме Филби входили Гай Берджесс, Дональд Маклейн, Энтони Блант, а также сравнительно недавно официально признанный пятым номе­ром Джон Кернкросс.

Первым еще в 1940 году атомную проблематику случайно, так я думаю, затронул Маклейн и передал информацию в Москву. Какова была реакция? Узнать не дано. Недаром Барковский упорно повторял: архивные материалы не сохрани­лись.

Но приблизительно к ноябрю 1941 года Москва встрепену­лась. По всем иностранным резидентурам разослали директиву: добывать любые сведения по атомной проблематике! Срочно! И резидент Анато­лий Горский дал задание все тем же ребятам из «пятерки». Пер­вым снова откликнулся Маклейн: на переданных им документах — четкие схемы, формулы, цифры.

— Владимир Борисович, а вы общались с Филби, Маклейном?

— Нет, это делал Горский. Я в это дело не вмешивался. Но принес Гор­ский материалы, а в них — технические термины, выкладки и прочая чертовщина. И он мне говорит: «Ты инженер. Разберись. Подготовь обзорную телеграмму». А в документе — 60 страниц. Я всю ночь корпел, но обзор составил. То бы­ло наше первое соприкосновение с атомной проблематикой. Должен признаться, я тогда не отдавал себе отчета, с чем мы имеем дело. Для меня это была обычная техническая информация, как, скажем, радиолокация или реактивная авиация. Потом, когда я в проблему влез как следует и уже появились у меня специали­зированные источники, я стал понимать.

— Значит, с «пятеркой» вы в Англии непосредственно не работали?

— Нет, никогда с ними там на связь не выходил.

— Но вы знали, что такие агенты существуют? И что их точно пятеро?

— Могу вам сказать: единственным человеком из нашей бри­танской резидентуры, который фотографировал всю почту, от­правляемую в Москву, был я. Великолепно знал их всех, правда, только заочно и по оперативным псевдонимам, и кто какие материалы дает.

— И кто же из «Кембриджской пятерки» был, на ваш взгляд, самым ценным?

— Вся эта группа — и Маклейн, и Берджесс, и Филби. Но, ра­ботая с их материалами в Англии, я понятия не имел, что это, как вы повторяете, «Кембриджская пятерка». Тогда и названия такого не было. В 1946 году я вер­нулся в Москву, и тут о ней стали говорить именно так. Видите ли, понятие «пятерка» — условное, никакого оперативного смысла за собой не скрывает. Ну, работали с нами пять человек, кото­рые были приблизительно одновременно завербованы и привлечены к сотрудничеству. На самом деле это были совершенно разные люди. Хотя действительно знали друг друга по учебе в Кембридже и по ячейке компартии, в которой некоторые из них состояли. Я бы заметил, что, несмотря на все наши признания, Кернкросс в состав этой «пя­терки» не входил. Он из той же самой плеяды, но был как-то отдельно от них. Ну а резидент Горский должен был с ними встречаться и обеспечивать, как в те годы формулировали, «поступ­ление военно-политической информации»: планы Германии, ее намерения о нападении на СССР, отношение к этому Англии и Штатов, взаимоотношения англичан с американцами — в целом такой вот букет разведданных. И с 1940 года эта информация пошла от них валом.

— Владимир Борисович, ну неужели британская контрразведка настолько бездарно проморгала пятерых таких асов? Утечка-то была жуткая! Ведь эти пятеро занимали немалые посты в важных учреждениях.

— Эта утечка у них незаметна до тех пор, пока не начнется утечка у нас. А у нас в годы войны все было очень здорово организовано. Конспирация соблюдалась, как святой завет. Чтобы никто не смел догадаться, чем мы занимаемся, что имеем. Могу утверж­дать: до взрыва нашей атомной бомбы в 1949 году они не имели ясного представления, что у нас эта работа ведется и где что у нас де­лается. Предполагать же могли что угодно. Английские и амери­канские физики отдавали должное нашим — Харитону, Флерову, Зельдовичу. Считали их крупными фигурами. Знали, что совет­ская ядерная физика развивается успешно и какие-то намере­ния в отношении атомного оружия мы тоже имеем. Но они мно­гое списывали на войну: трудности, безденежье, некогда рус­ским этим заниматься. Первый взрыв нашей атомной бомбы 29 августа 1949 года был трагедией для их политиков и, понятно, разведчиков. По всем статьям проморгали.

— Владимир Борисович, а как пришли в разведку вы?

— Видите ли, я — кондовый научно-технический разведчик. Закончил Станкостроительный институт и о разведке вообще не думал. Не подозре­вал, что она есть, до войны об этом непременном виде челове­ческой деятельности народу никогда не говорили. А я учился и одновременно стал летать. Мечтал о военной авиации и со всей юной страстью откликнулся на призыв комсомола: умел стре­лять, прыгать с парашютом, водил мотоцикл. Между прочим, до недавних пор ездил судить соревнования планеристов — я судья Всесо­юзной, или как ее теперь назвать, категории.

И вдруг совершенно неожиданно вызывают на Старую площадь и долго-долго мурыжат. Всякие комиссии, разговоры, заполнение анкет, ждите-приходите. А в июне 1939 года приглашают в какое-то укромное место, отвозят в спецшколу и только там сообщают: вы будете разведчиком.

Тогда система подготовки была не такая, как сейчас. Акаде­мии и всего прочего не существовало. Маленькие деревянные избушки, разбросанные по всей Московской области. Прини­малось в спецшколу человек по 15—20. На моем объекте обу­чались 18 человек, четыре языковые группы — по четыре-пять слушате­лей в каждой. Группки крошечные, и друг друга мы совсем не знали. Да, такая вот конспирация. Она себя здорово оправды­вала. Я, например, учился в одно время, но на разных объектах, с Феклисовым и Яцковым (знаменитые разведчики, приложившие руку к похище­нию секретов немирного атома. Звание Героев России за атомную разведку им присвоили одновременно с Барковским. Яцкову посмертно. — Н. Д.). Но познакомились мы уже после возвращения из своих первых и весьма долгосроч­ных загранкомандировок. К чему лишние разговоры, лишние встречи?

Вскоре мы поняли, что нас принялись резко подгонять. Целый ряд предметов был снят, и засели мы только за язык. Занимались совершенно зверски. Каждый день по шесть часов анг­лийского с преподавателями плюс три-четыре часа на домашние за­дания.

Не успел я отгулять отпуск, как меня — в английское отделе­ние разведки. Месяц стажировки в МИДе, а в ноябре 1940 года уже откомандировали в Англию. Спешка страшная. Европа воюет, а английской резидентуры как бы и нет. В 1939 году по указанию Берии ее закрыли как гнездо «врагов народа». Отозва­ли из Лондона всех и агентуру забросили. Только в 1940-м по­ехал туда резидентом Анатолий Горский. Приказ простой: сроч­но восстановить связи, отыскать Филби и его друзей, обеспечить регулярное поступление информации. А на помощь Горскому отправи­ли двух молоденьких сосунков — меня и еще одного парнишку из таких же недавних выпускников.

Я добирался до Лондона 74 дня че­рез Японию, Гавайские острова, США — вокруг всего шарика. Война, и через Европу пути закрыты. Нас в резидентуре — только трое, а ра­боты… О первом соприкосновении с атомной проблематикой я вам уже рассказывал. Горский решил, теперь понимаю, абсо­лютно верно, что мне, инженеру по образованию, и следует занимать­ся научно-технической разведкой. А ведь еще за год до этого о такой специализации у нас в Центре и не думали. Хотя к концу 1940 года в Москве уже сформировалась малень­кая группа из четырех человек во главе с Леонидом Квасниковым.

Инженер-химик, выпускник Московского института маши­ностроения, он имел представление о ядерной физике. Следил за событиями в этой области и, конечно, не мог не заметить, что статьи по ядерной проблематике вдруг, как по команде, ис­чезли из зарубежных научных журналов. Идея создания атом­ного оружия витала в воздухе. Над ней задумывались и в США, и в Англии, и в Германии, да и в СССР тоже. Но там дело поста­вили на государственные рельсы: им занимались специально созданные правительственные организации. А у нас ограничи­лись созданием неправительственной Урановой комиссии в системе Академии наук. Ее задачей стало изучение свойств ядерного горючего — и всё. С началом войны комиссия прекра­тила существование. Между ней и разведкой никаких контак­тов не было.

Квасников не знал, что есть Урановая комиссия, комиссия и не подозревала, что существует новорожденная научно-техни­ческая разведка. Зато Квасников знал о работах наших ученых. О тен­денциях в странах Запада. Выстраивалась стройная система: по­ра браться за атомную разведку. И родилась директива, на ко­торую откликнулся Маклейн. Таким было начало. Задания техничес­кого профиля резидент Горский передавал уже мне.

— Владимир Борисович, а нельзя ли узнать о ваших личных контак­тах с агентами поконкретнее?

— Пожалуйста. Англия уже воевала с немцами, бомбы сыпа­лись на Лондон, и объявлялись беспрестанные воздушные тре­воги. Обстановка тревожнейшая. А нам предстояло восстанавливать аген­турную сеть, которая была создана еще в 1935 году и затем так без­дарно запущена. Первая задача — рассортировать, взять лишь то, что надежно, продуктивно, полезно. Сомнительных «подве­сить»…

— Надеюсь, не физически?

— Фигурально. Это наш термин. От негодных вообще отка­заться. Нужно было срочно разыскивать людей, напоминать о себе, устанавливать с ними контакты, анализировать, что они со­бой представляют, и принимать решение, стоит с ними иметь дело или не стоит. И к концу 1941 года Горский уже мог доло­жить: сеть воссоздана и готова действовать.

— И вы завербовали ученых-атомщиков? Как? Кем были эти люди?

— Ну, не все было так примитивно. Обрабатывая доклад Маклейна, я впервые столкнулся с атомной проблематикой, это и заставило меня засесть за учебники. Потом я принял на связь чело­века, который пришел к нам сам, без всякой вербовки, искренне желая помочь и исправить несправедливость.

— Коммунист? Борец за социальные права?

— Коммунист, но в войну было не до этих самых правил и идеологии! (Напомню, что вербовать коммунистов было запрещено. — Н. Д.) А не­справедливость, по его мнению, заключалась в том, что от рус­ских союзников утаивались очень важные работы оборонного значения. На первой встрече он мне начал с таким воодушевле­нием что-то объяснять, а я лишь имел некоторое представление о строении ядерного ядра и, пожалуй, не более.

— Это был Фукс, который потом и передал нам все атомные сек­реты?

— Нет, не Фукс. Совсем другой человек. И спрашивает он ме­ня: «Вижу, из того, что я говорю, вы ничего не понимаете?» Честно при­знался: «Ну, совершенно ничего». Задает он вопрос: «А как вы дума­ете со мной работать?» И тут мне показалось, что я выдал гени­альный по простоте вариант: «Буду передавать вам вопросы на­ших физиков, вы будете готовить ответы, а я — отправлять их в Москву». И здесь я получил от него по полной: «Так, мой юный друг, не пойдет, потому что я хочу в вашем лице видеть человека, который пони­мает хоть что-то из сведений, которые я передаю, и может их со мной обсудить. Идите, — приказывает мне, — в такой-то книж­ный магазин, купите там американский учебник “Прикладная ядерная физика”, мы с вами его пройдем, и вам будет после это­го значительно легче иметь со мной дело». Я тоже иного выхо­да не видел. На мне висели все мои заботы, как кружева, но за учебники я засел. И когда этот человек мне сказал, что со мной можно иметь серьезные дела, я был счастлив.

— Насколько понимаю, информация передавалась бес­платно?

— Абсолютно. Он не только сообщал мне технические дан­ные, но еще и втолковывал смысл, чтобы я уразумел, о чем идет речь. Я составил собственный словарик, который очень при­годился. Термины все были новые, до того неслыханные. А люди эти не стоили нашей казне ни фунта — народ инициативный, мужест­венный. Считали помощь Советам своим моральным и политическим долгом. Касалось это, понятно, не одних атомщиков. Когда я при­нимал на связь первого человека, то знал: он радиоинженер. Но как вести себя с ним, как наладить контакт? Однако мы сра­зу поняли друг друга. Он представления не имел, кто я и о чем собираюсь его просить. Рассказал мне: «У нас в Королевском мор­ском флоте создана специальная антимагнитная система для защиты судов от немецких мин. Перед вами встанет такая же проблема, и я принес подробную информацию, как это делает­ся, из каких материалов. А вот схемы, чертежи…» И со всеми людьми, нам помогавшими, отношения были хорошие, чисто человеческие.

— И никто не брал денег?

— Ну, говорю же вам. У меня на связи было… человека (чис­ло, по договоренности с собеседником, не называю, но оно сов­сем немалое. — Н. Д.). Правда, не все сразу, а в общей сложно­сти. Но бывало, что человек … в одно время.

— И все были коммунистами?

— Все. Некоторые официально состояли в партии, другие были коммунистами по убеждениям. Многих мы удерживали от вступления в компартию: в этом случае мы были застрахованы от того, что на них падет подозрение и возьмут этих героических ребят под контроль. Когда в Англии, и особенно в США, приня­лись преследовать за членство в партии, мало на кого из наших помощ­ников настучали. А в годы войны их спецслужбы вообще не взяли никого. Спасала конспирация. Выбирали людей, которые не выпячивали ни своих взглядов, ни связи с на­ми. Вот почему — такие успехи в работе. И я мотался по Лондону с од­ной встречи на другую.

— Владимир Борисович, кем вы числились в посольстве?

— Атташе по культурным связям. Потом меня перевели в кон­сульский отдел. Для меня было выгоднее: на отшибе от посоль­ства и я свободнее распоряжался собственным временем. По­сольство крошечное — 15 человек, в консульстве — нас всего двое.

— Вычислить если не проще простого, то не слишком сложно.

— Мы жили в одной куче. Никаких режимов работы. Можно сидеть до ночи, а можно днем куда-то уйти — и бесконтрольно. Дипломаты тоже разбегались по встречам, это облегчало жизнь. И постоянные воздушные тревоги. В посольских кабинетах сто­яли раскладушки, мы там между тревогами спали. Иногда спус­кались в бомбоубежище. Я скажу вам: вариант ухода во время воздушной тревоги рисковый, однако для нас удобный. Пойди уследи, кто и куда пришел-ушел.

— Выходит, английская контрразведка за вами вообще не следила?

— Вы не поверите, но я до сих пор не могу понять, почему они ве­ли себя так пассивно. Хвоста за собой я ни разу не видел, пока однажды не привел его ко мне агент: парень попал в поле зре­ния контрразведки, за ним стали следить — и вот привел. Един­ственный случай в моей шестилетней лондонской практике во время войны. А специально за дипломатами они не ходили. За военными, за те­ми, кто носил форму, — да. А я был атташе, штафирка, к тому же и фигура у меня маленькая, щуплая. В нашей профессии очень даже помогает. И, признаюсь, нас тут опять выручили Филби и его друг Энтони Блант из «пятерки». Блант служил в контрразведке. Он и сообщил: с началом войны наблюдение ос­лаблено, офицеров мобилизовали, набрали молодежь. Ее, прав­да, хорошо и быстро учили, однако опыта, сил, конечно, не хва­тало. Главной задачей, как информировал Филби, было выявле­ние шпионов из десятков тысяч осевших в Англии беженцев. Вот эту публику они потрошили, как следует. На нас времени не оставалось. Да и были мы союзниками. За на­ми, естественно, наблюдали, посольство расположено было в центре, но не так активно, как это делали в мирное время…

— А не приходило вам в голову: на связи столько агентов, что хоть один да провалится, настучит, и тогда гуд-бай, товарищ нон грата?

— Мы об этом совсем не думали. Перед нами стояла задача: добывать сведения во что бы то ни стало, а на собственную ка­рьеру — наплевать. Когда началась война, вообще потеряли счет времени. Больше всего мы беспокоились, чтобы на встречу прийти «чистыми», чтобы хвост не увязался — вот была главная за­бота. Тревога, бомбежка, слежка, а мой английский товарищ все равно приходит в назначенное место и еще с информацией. Я-то иду потому, что разведчик, я обязан быть, тут хоть трава не расти. А почему приходит он, рискуя всем? Как же я могу его подвести? Да я его просто обязан прикры­вать, как только могу. Для нас  — это же святые люди.

— Теперь относительно понятно, почему не попались вы — профессионал. Но как сумели избежать разоблачения и ареста ваши агенты? Святых, кажется, разведприемам не обучали.

— Как вам сказать. Понятно, нашими мерками их профессионализм измерить трудно. Но если проработал со мной человек шесть лет, регулярно ходил на встречи, нигде не попался, значит, его мож­но смело считать профессионалом.

— То есть за годы работы они превращались в сознательных профессиональных разведчиков. Вы их что, натаскивали?

— Такого слова у нас в лексиконе нет. Это называется обучени­ем от встречи к встрече. Как выйти из дома, как провериться, нет ли за тобой хвоста. Как оценить, какая вокруг тебя складывается обстановка. Кто обращает внимание, есть ли какие-то новые знакомые — люди, до того интереса к тебе не проявляв­шие или вовсе не известные. Короче, мы все время даем наметки, советы, на что обращать внимание, чтобы быть в себе уверенным. И с течением времени наши помощники становятся такими, как надо. Каждый помогал нам в своей области. Один — в радиолокации, другой — в авиации, третий приносил данные по высокооктаново­му бензину, четвертый — знаток отравляющих веществ. Они были профессионалами в своих областях науки и со временем превращались в про­фессиональных разведчиков, которые знали, как надо себя вести, чтобы не провалиться.

— Владимир Борисович, а тот человек, который сам пришел к вам и информировал относительно секретов их немирного атома, — он так и останется для нас мистером Икс?

— Даю стопроцентную гарантию. Имен наших агентов мы никогда не называли и назы­вать не будем. А тех, кто по тем или иным причинам засветился, вышел, как мы говорим, на поверх­ность, пожалуйста. Это уже другая ситуация.

— А этот Икс был известным ученым?

— Не очень. Но непосредственным участником важных исследований. Атомную проблему решали крупнейшие университеты — Эдинбург, Ливерпуль… Да, Икс был полностью в курсе их достижений.

— А после войны он сотрудничал с вами?

— С нами? Работал, работал.

— И так же безвозмездно?

— Так же.

— Долго?

— Ну, еще годика три. Затем перешел на преподавательскую работу и некоторые свои разведывательные возможности потерял. Поддерживал с нами контакты время от времени, однако ценной отдачи от него уже практически не было.

— Вы с ним после отъезда встречались?

— Нет.

— Но были же дружны.

— Что делать. Приехал мой сменщик. Принял на связь его и целый ряд мо­их агентов. У нас такая преемственность всегда существовала.

— И вам не было обидно?

— Обидно — нет. Терять товарищей, расставаться — было боль­но, да. С такими людьми срастаешься сердцем.

— И вы никогда-никогда не возвращались к прежним связям?

— Бывали случаи, когда я уезжал из страны, проходило какое-то вре­мя, моя замена вступала в контакт с моим источником, а тот го­ворил: «Я с вами работать не буду». Тогда, значит, я ехал туда и решал проблему. Объяснял: забудем личные симпатии-антипатии, главное — работа.

— И много вот так приходилось ездить?

— Нет, таких случаев было немного. Мне тогда было 25—26, они — на несколько лет старше.

— И в каком вы были звании?

— Какое это сейчас имеет значение? Старший лейтенант.

— Признайтесь, а в нелегалы не тянуло? Ведь в ваших кругах это по­читается за высший пилотаж.

— Думал я пойти по этому пути. Даже готовился.

— У вас хороший английский?

— Был хороший. С утра до вечера среди англичан. Их речь только и можно на улице перенять, никакие учебники вам это­го не дадут. И еще практика общения с агентами… Принимали за валлийца — откуда у меня взялся такой акцент? Понятия не имею. Курил тогда трубку, зажимал в зубах. И с моим маленьким ростом терялся в толпе. Мог спокойно адаптироваться в любой англоговорящей стране.

— Так что же помешало?

— Когда узнали, что я в Англии провалился…

— Как — провалились? Вы же только что говорили — «никаких провалов».

— Видите ли, когда я начинал, измен среди наших не было. До войны уходили Орлов, Кривицкий — фигуры крупные, прогреме­ли по всему миру. Из тех же, кого я знал, — никто. А в 1945-м в Канаде ушел шифровальщик военных Гузенко. Унес все, что было в резидентуре: шифры, личные записи резидента, его книжку со всякими пометками. Буквально ограбил. Канадский провал пе­ребросился не только в США, но и в Европу. Началась страшная свистопляска. Пошли всякие контрольные проверки. Из-за это­го работа была, по существу, прекращена на полтора года. Что­бы наши агенты не провалились, мы приказали: сидите тихо, ни­куда не ходите и не рыпайтесь, вот вам условия связи на все случаи жизни. Никого не взяли, но агентурная сеть пострадала. Некоторые, не дождавшись, занялись открытой просоветской деятельностью. Кое-кто потерял работу, нас интересовавшую. Другие ее созна­тельно сменили и сделались для нас бесполезны.

— Но вас-то как это коснулось?

— Агент меня продал.

— Английский?

— Какой же еще? Я с ним познакомился чисто, открыто — на приеме. Он знал, кто я и откуда. Завербовал его, работал с ним. Когда уезжал, то не передал своему сменщику, а оставил условия свя­зи. И когда после провала в Канаде поднялась вся эта буря, он перепугался. Побежал в контр­разведку и признался: «Барковский меня завербовал». Из Лон­дона я к тому времени уже уехал, но идти по нелегальной до­рожке было бы большим риском.

— Откуда же вы узнали обо всем этом?

— Догадайтесь с трех попыток. Кто-то из этой, как вы гово­рите, «Кембриджской пятерки» нашего резидента предупредил. Кто, так и не знаю, но сообщили: «Барковского вашего про­дали».

— Владимир Борисович, ну давайте по-простому, откровенно.

— А я с вами не откровенно? Разве что без фамилий.

— Продал агент, а могли бы сдать и свои. Ведь в наше время подобное случается.

— Я и сегодня ни о каких таких сдачах не слышал. Враждеб­ного отношения к себе никогда не испытывал. Все, кто меня знал, оказались людьми порядочными, не пытались как-то давить на мо­золь. По крайней мере, за все мои командировки никаких противоречий, споров или свар с персоналом посольств не случа­лось. Но это тоже умение разведчика — сохранять хорошие отношения со своими.

— Вы считаете, что в то время конспирацию соблюдали стро­же, чем сейчас, что она была надежнее, лучше?

— Безусловно. Тогда совершенно исключались разговоры между разведчиками на тему, кто и чем занимается. Сегодня бол­товни очень много. Хочется похвастаться, как-то показать соб­ственную значимость. Какие-то намеки о том о сем. Кому это нужно?

— Владимир Борисович, генерал Судоплатов, имевший прямое отношение к созданию советской атомной бомбы, намекает, что ее секреты нам выдали непосредственные создатели — американец Роберт Оппенгеймер, датчанин Нильс Бор. Якобы эти выдающиеся ученые очень нам симпатизировали.

— Я считаю это заблуждением Судоплатова. Бред. Хотя впол­не в стиле Судоплатова. Типичная сталинская привычка ссылаться на со­трудничество иностранных знаменитостей с советской властью. Не шли они на такое.

Короче, после того как американцы испытали свою атомную бомбу и отбомбили Хиросиму и Нагасаки, Сталин принял реше­ние перевести все наши атомные работы на гораздо более вы­сокий уровень. При Государственном Комитете Обороны со­здали специальное управление № 1 под председательством Бе­рии. А при нем — технический совет, которым руководил министр боеприпасов Ванников. В НКВД организовали отдел «С» — по фамилии его руководителя Судоплатова. Во время войны он вел партизанские де­ла, но война закончилась, и генерала надо было куда-то прист­раивать. В задачу отдела «С» входила обработка всей информа­ции, которую добывала разведка по атомной проблематике, включая и данные из ГРУ. Раньше доступ ко всем этим секретам имел лишь один Курчатов. Но даже он только делал се­бе заметочки, а самих текстов не имел. Теперь же информация пропускалась как бы по второму кругу: переводили, анализировали, доводили до сведения курчатовских помощников. В принципе решение абсолютно верное.

Второе задание отделу «С» сформулировали так: искать в Европе ученых-физиков, радиолокаторщиков… которые бы по­шли на контакт с нами. Либо приглашать их в Советский Союз, либо договариваться о сотрудничестве там, на месте. И вот это уже — из области мифологии. Европа была опустошена, обсоса­на американскими и английскими спецгруппами, которые рань­ше нас принялись за дело: заманить светлейшие европейские умы к себе, поселить в Штатах, использовать в собственных целях обнищавших светил. Если потребуется, то и заставить. А не удастся — так за какие угодно день­ги буквально перекупать любую атомную информацию. Из со­ветской зоны оккупации Германии все находившиеся в ней уче­ные моментально перебрались на Запад. Ушли даже с нами до того сотрудничавшие. Но Судоплатову надо было как-то оправ­дывать существование свое и отдела «С». Требовались акции, почины, громкие имена. Так родилась безумная идея с Нильсом Бором. С высочайшего дозволения и, видимо, по подсказке лич­но Берии решили отправить к нему целую делегацию работни­ков отдела «С» во главе с заместителем Судоплатова Василевским. Узнали, что Бор вернулся в Данию, и поехали.

К собственному удивлению, среди руководителей группы был и только-только в отдел призванный физик и чекист Терлецкий. Он работал с развединформацией как профессионал-ученый: сортировал, комплектовал, обобщал.

Но вопросы Нильсу Бору придумал даже не он. Сформулировали их настолько элементарно, были они так просты, что я никак не могу понять, зачем вообще все это затевалось. Преподнести се­бя повыгоднее Сталину?

Бор, человек деликатный, интеллигентный, к СССР, как вы отметили, хорошо от­носившийся, не мог отказать во встрече. Беседы в Копенгагене состоялись. О том, что такими вот рандеву рискуют подставить Бора, Судоплатов, конечно, не думал. А Терлецкий стеснялся, нервничал. Он-то понимал, с какой величиной имел дело. Одна­ко этика этикой, а отказаться выполнить личное задание Берии не осмелился. Вопросы задал через приставленного к нему судоплатовского переводчика. Английским Терлецкий владел неважно.

Насколько же перекрывался нашей развединформацией этот список вопросов Судоплатова, и говорить нечего. Бор ничего ценного не сказал. Отвечал в общих направлениях. И потом, на всякий случай подстраховавшись, сообщил о визите советской делегации датчанам. Те — американцам.

— Ничего себе. Это из серии: «а мы так не договаривались». Наш друг. Лечился в СССР, получил Ленинскую премию мира.

— Мы же об этом говорили: Бору было, что терять. Короче, результат миссии — нулевой. Зато из отдела «С» к Сталину пошло бравур­ное сообщение об умело выполненной операции. Понятно, что от­веты Нильса Бора передали Курчатову. И он, досконально в проблеме разбиравшийся, дал всей этой показушной шумихе очень скромненькую оценку. Поездка получилась пустой.

Никакой помощи от Бора, Оппенгеймера и других столь же великих иностранных физиков ни Курчатов, ни разведка никогда не имели. Давайте расстанемся с мифами. И еще одно. Вспомните, о чем мы с вами неоднократно говорили. Великие боятся за свое место под солнцем и его берегут.

— Владимир Борисович, как у вас сложилась жизнь после войны и командировки в Англию?

— Нормально. Я же говорил вам, я кондовый научно-техниче­ский разведчик. В 1948—1950 годах работал в США.

— Почему так недолго?

— Жена заболела. Пришлось ехать в Союз на операцию. С 1956 года — резидент в США.

— То есть возглавляли всю советскую разведсеть в Штатах?

— Легальную. Шесть лет.

— Ого! Почему все-таки вы не генерал?

— В мое время нам генералов не присваивали.

— И трудились в Штатах по тому же атомному делу?

— И по тому же и не только по этой проблематике. А атомны­ми вопросами разведка и сейчас занимается. Ставятся новые опыты в ядерной физике, появляются другие виды боеголовок… Надо знать, что делается.

— В США?

— Да везде.

— Вторая мировая закончилась. Энтузиазм друзей-коммунистов угас.

— Согласен. Работать стало намного труднее.

— Бескорыстные и идейные, наверное, перевелись?

— К сожалению, да. Теперь все больше приходится искать, нанимать и оплачивать. Вера угасла, появился страх перед нами и своей контрразведкой.

— Но и мы сами немало сделали, чтобы от себя отвадить.

— Мы много для этого сделали. Сегодня, признаюсь прямо, поиски помощников затруднены. Но бросать из-за этого рабо­тать никто не собирается. Жизнь внесла поправки в методы работы, и притом существенные.

— Покупаете?

— Приходится.

— Зашел разговор на современную тему, и что-то вы, Владимир Борисович, не слишком многословны.

— А как иначе? Ниточки-то тянутся.

— Хорошо. А в первый заезд в Штаты вы должны были за­стать полковника Абеля?

— Ему полковника тогда еще не присвоили. Понимаете, я был в тот период помощником резидента по линии научно-технической разведки. А нелегальная разведка всегда была и остается табу для всех. Как правило, Центр поддерживает контакт со своими нелегала­ми самостоятельно. У них собственные каналы связи. Только ру­ководители нелегальной резидентуры знают о том, что есть кон­кретно такой нелегал. Единственное, что мне было известно: с человеком, которого вы называете Абель, есть запасная связь на тот случай, если основная оборвется. Остальное до поры до времени меня не касалось.

— И то же самое относилось к Коэнам? Тем, что во время войны вывезли из Лос-Аламоса чертежи от агента Персея?

— Я знал, чем они занимаются, пока Коэны были в сети ле­гальной разведки. Публика эта мне была великолепно известна, и что она делала, и на что способна. Настоящие разведчи­ки. Сколько же они для нас всего добыли! Но я напрямую с Коэнами в контакт не вступал, хотя непосредственно руководил деятельностью этой группы через моего сотрудника Соколова. Когда Соколов, известный Коэнам под именем Клод, шел на встречи с ними, докладывал мне. Он познакомил Коэнов с Абелем, который принял руководство над всей этой группой. Но к тому времени Коэнам пора было спешно покидать Амери­ку, и сотрудничество их с Абелем было недолгим. Бежать в Мек­сику им помог непосредственно Клод — Соколов.

— А как развивалось сотрудничество с Абелем?

— Да, пожалуй, никак. Я работал в Штатах до 1962 года. Арест его произошел при мне. Но к этому времени он на нас уже не замыкался, работал непосредственно на Центр. Иногда, очень редко, поддерживали с ним связь. Были кое-какие каналы. Передавали деньги, документы — и всё. Не виделся я с ним там ни разу. Мне бы не хотелось развивать дальше всю эту тему. Тем не менее мои представления несколько отличаются от популярных. Я испыты­ваю к Вильяму Фишеру, взявшему при аресте имя Абель, огром­ное уважение. Боготворю разведчиков-нелегалов. На риск они идут страшный. Любой из них для меня, если хотите, образец.

…Владимир Борисович скончался в 2003 году. Но уроки Барковского мной выучены и вызубрены. Светлая ему память и глубокая благодарность.

ОН СПАС МИР ДВАЖДЫ

АЛЕКСАНДР ФЕКЛИСОВ

В годы войны молодой разведчик Александр Феклисов добыл важнейшую информацию об американской атомной бомбе. А в 1962-м во многом благодаря ему, резиденту советской разведки в США, был урегулирован Карибский кризис.

Начинающий разведчик Саша Феклисов имел поразительную способность сходиться с людьми. Сам не знаю почему, но и мне, познакомившемуся с ним в 1993-м, когда Александру Семеновичу было под восемьдесят, а мне всего-то за сорок с небольшим, общение с собеседником давалось всегда легко. Заходил в его маленькую квартирку на Большой Грузинской и чувствовал себя словно на исповеди. Но не своей. Наверное, ему хотелось вспомнить, высказаться. И он говорил, впрочем, никогда не называя фамилий своих агентов, которых именовал только «друзьями».

В годы войны Феклисов работал под дипломатическим прикрытием в США. О своем близком Друге, неприметном нью-йоркском инженере с крупного военного завода, всегда рассказывал и с радостью, и с болью. Судьба этого человека сложилась потом трагически, и, как мне кажется, винил в этом Феклисов (а зря) себя тоже. В военную пору Друг работал на СССР «сугубо на идейной основе». Признавался типичному русаку Феклисову: «Слушай, эта гадина Гитлер решил перебить всех вас, русских, и нас, евреев. За это мы с тобой его здорово накажем». И поток сведений, который шел от не слишком удачливого техника, был неиссякаем.

На Рождество Саша купил Другу часы и сладости для семьи. Жена и дети Друга все время болели, да и жили бедновато — вчетвером на одну скромную зарплату.

Встретились в здоровенном баре. Пока выпивали и закусывали, Друг время от времени бросал взгляд на принесенный сверток, который оставил на подоконнике. Пожурил за дорогие, по его мнению, часы и, уходя, забрал с окна сверток, плотно, в несколько слоев завернутый в промасленную бумагу. Феклисов понял, что подарок для него предназначенный. Уже на улице Друг вручил сверток разведчику, пояснив: «Это Красной армии — к Рождеству. Образец нового оружия. Только-только испытано на нашем заводе. Пригодится и нам, американцам, и вам, чтобы бить наци».

Феклисов ужаснулся. А как же с конспирацией? Друг улыбнулся: «На Рождество даже на моем военном заводе конспирация отменяется. Охранники ведь тоже люди».

Феклисов взял сверток и прогнулся под его тяжестью — каким же образом дотащил его на встречу тщедушный Друг? Пришлось брать такси. В посольство ехать не решился. Дома распаковал подарок. В нем оказался… Вскоре «прибор» был доставлен в Москву дипломатической почтой.

Александр Семенович получил за «подарок» выговор: все каноны элементарной конспирации были низвергнуты. А другу просили передать благодарность. Особенно от подводников: о такой новинке у нас и не слышали.

Не смогу рассказать в известных мне деталях, как с помощью своей агентуры добывал Феклисов в США во время войны и после нее, уже в 1950-е, в Англии секреты атомного оружия. Билась в нем какая-то упорная жилка, так годами и не заглушенная, строжайшей дисциплины. О собственной роли в атомной разведке Александр Семенович не рассказывал. Но это именно у него были в Великую Отечественную войну на связи в Штатах наши агенты.

Глухой разведчик слышал мир

Я познакомился с ним уже седовласым, вечно возящимся с неизменным садящимся и здорово его подводящим слуховым аппаратом. В маленькой квартирке недалеко от Белорусского вокзала ему поставили специальный телефон, озарявшийся при звонках ярким красным сиянием. Он не слышал и резкого дверного звонка, и опекавшим его молодым коллегам из Службы внешней разведки пришлось установить в прихожей чуть ли не прожектор, который при нажатии кнопки у двери мигал красным светом.

Уже готовя эту главу, я все же решился спросить его дочь Наталию Александровну: «Как разведка, цепко следящая за здоровьем своих сотрудников, допускала глуховатого резидента до работы?»

Оказалось, что почти оглох на одно ухо юный тогда Александр Феклисов, когда загорелся их полуразрушенный московский барак. Он повел себя героически, вытаскивая из пламени родственников и соседей. Когда деревяшка сгорела, замученный парень прилег отдохнуть на доски около какого-то холодного сарая. Проснулся, а ухо при минус двадцати буквально примерзло к ледяным промороженным доскам.

Но Александр Феклисов, по словам дочери, был таким человеком, что собственных недугов не стеснялся. Предупреждал о глухоте всех — и начальство, и даже агентов. Всегда просил их говорить с ним, усаживая под ухо, которым слышал нормально. Иногда подсмеивался над частичной глухотой, но так свято верил в себя, в свое дело, что и мысли не допускал, будто это помешает в работе. Вот уж у кого не было комплекса неполноценности. Как-то на важной пресс-конференции, посвященной выходу его книги, иностранный журналист задал ему вопрос — и сложный — не под то ухо. Но он не смутился: во-первых, привык; во-вторых, умел читать по губам и по нескольким словам определить суть вопроса. Никогда не отвечал невпопад.

Александр Семенович любил рассказывать о том, что для него, сына железнодорожника, выпускника Московского института инженеров связи, приглашение работать в разведке было полной неожиданностью. На протяжении всей жизни часто повторял: «Я случайно попал в разведку». Приход туда, как вспоминает дочь, был, по словам Феклисова, «комом снега, свалившимся на голову жарким июльским летом». Однако был ли этот ком уж таким нежданно свалившимся? Еще в институте происходило у будущего Героя России общение с людьми, которое могло бы рассматриваться как подброшенная судьбой подсказка, некое предзнаменование того, что с ним произойдет в ближайшем будущем.

Лучшими друзьями отца в институте, рассказывала мне Наталия Феклисова, были Сергей Бородич и Наталия Могилевская — студенческая пара, муж и жена. Наталия Соломоновна Могилевская была ни больше ни меньше дочерью Соломона Григорьевича Могилевского (1885—1925) — сподвижника Феликса Эдмундовича Дзержинского. Соломон Могилевский в начале 1920-х некоторое время возглавлял Иностранный отдел ВЧК, руководил разведкой. Погиб в авиакатастрофе вместе с почитаемым Сталиным Мясниковым. После этого вождь отдал приказ, суть которого сводилась к тому, что высшие руководители партии не должны без крайней необходимости пользоваться воздушным транспортом.

А муж Наталии Могилевской — Сергей Владимирович Бородич (1914—1996) стал крупным ученым, профессором, доктором технических наук, разработчиком отечественных систем радиорелейной и спутниковой связи. Дружба трех институтских друзей продолжалась долгие годы.

Но вернемся непосредственно к Феклисову. Иногда во время моих приходов на Большую Грузинскую улицу хозяин квартиры опирался на палочку. Но человек был статен, галстуки всегда подходили к хорошо отглаженным темно-синим костюмам, а память Александра Семеновича работала с точностью неимоверной: несмотря на весьма почтенный возраст, щелкал именами, датами, событиями. Ко второй жене Маргарите (первая, увы, давно скончалась), намного его моложе, он относился не просто с благодарной любовью хорошо ухоженного пенсионера, а с явным и твердым мужским чувством. Потом, когда Маргарита скоропостижно ушла из жизни, он через несколько лет вновь женился. И, знаете, был по-человечески и по-мужски счастлив.

Мы часто встречались у него дома, разок — и у меня. Иногда Александр Семенович приезжал ко мне на работу: довелось не только беседовать с ним часами для моих книг, но и изредка помогать ему в литературной работе, за которую Феклисов взялся рьяно. Гуляли — ходили от Белорусской площади, по, как он говорил, улице Горького, давно уже Тверской, и до Кремля. Пару раз в Дни Победы ездили на Поклонную гору. Тогда ему уже присвоили звание Героя России, и народ все теребил видного ветерана: за что, ну за что звездочка? И хотя «Золотую Звезду» он получил с многолетним опозданием в 1996 году за то, что добыл кучу атомных секретов, Александр Семенович неизменно отвечал: за атомную бомбу и за работу по предотвращению Карибского кризиса.

Жених был хорош и в 80 с гаком

Раньше холостых разведчиков за кордон не пускали. А вдруг попадут в «медовую ловушку», подставленную чужими спецслужбами с помощью западных красавиц. Но Феклисову, принятому в органы по довоенному комсомольскому набору, так верили, что в годы Великой Отечественной войны отправили в США холостяком.

— Мама с папой познакомились в Нью-Йорке, — рассказывает мне его дочь Наталия Александровна Асатур-Феклисова. — Маму с группой девушек направили изучать английский и американское делопроизводство в Колумбийский университет. Папа, будучи работником консульского отдела, их оформлял и каждой девушке выставил оценку по пятибалльной шкале.

— За знание языка?

— За внешние данные, за приятную наружность. Маме, единственной из всей группы знавшей английский, он поставил пятерку, высший балл. Она ему понравилась еще при первой встрече. Отец любил красивых женщин. Сразу стал за ней ухаживать, они какое-то время встречались и в марте 1944 года поженились.

— Брак заключили в советском консульстве?

— Да. Я родилась в роддоме Бруклина, в негритянском районе. Отец был всегда так занят встречами со своими агентами, что, наверное, они с мамой особо не задумывались, где ей рожать. Потом мои родители это часто вспоминали и посмеивались надо мной: ты у нас негритяночка, хотя я, конечно, типичная славянка. Папа познакомился под Москвой в школе разведчиков с Анатолием Яцковым.

— Тоже атомным разведчиком, награжденным одновременно с вашим отцом званием Героя России.

— Только Яцков, увы, не дожил, присвоили ему Героя посмертно. А тогда отец и Яцковы продолжали очень тесно работать и дружить в Нью-Йорке. Отец женился, но они вместе ездили на дипломатические пикники. И отец, сделав вид, что увлекся виски, пускался танцевать вприсядку. Мама заливалась пунцовой краской, не знала, куда прятать глаза, а папа продолжал танцевать гопака. Американцы это видели и его всерьез не воспринимали: вот он, простой русский парень. Мама с папой эти танцы вприсядку очень часто вспоминали и смеялись: в это время у него на связи было шесть или семь агентов, в том числе и такие… Но никто этого не знает, это чисто семейные рассказы из жизни разведчика.

— Ведь он еще и дипломатом работал.

— Отец так вкалывал. Даже не смог вырваться в роддом, чтобы встретить маму со мной. Попросил сделать это Анатолия Яцкова. Я потом его звала дядей Толей. Он мне часто отвечал: что, дочка?

— У Яцкова дети были?

— Двое — Павел и Виктория. На девяностолетие отца я их приглашала в 2004 году. Отец попросил Яцкова нас встретить и привезти из роддома, а дядя Толя тоже был очень занят и не успел заехать домой, чтобы взять приданое, которое мама приготовила — одеяло, распашонки. Приехал в роддом налегке. День был холодный, шел дождь. И когда меня вынесли американские медсестры, то просто завернули в плащ дяди Толи. Так и приехали домой.

— Вот они, семейные предания.

— А что делать? Отец встречался с кем-то из своих агентов. Дядя Толя тоже был вечно занят.

— Когда вы вернулись в Москву, сколько вам было лет?

— Это был 1947 год. Мне — два года. Я получила свидетельство о рождении на имя Фоминой Наталии Александровны. Под этой фамилией папа работал в США. Когда отец скончался, возникли сложности. Мы с сестрой обратились к нотариусу за оформлением наследства, отец нам завещал денежные вклады, а нотариус, «пробивая» мое свидетельство о рождении, говорил, что оно фальшивое, такого нет. Не проходило оно по компьютеру, и пришлось искать людей, которые были знакомы с Александром Семеновичем, знали об истории моего рождения и могли подтвердить, что отец работал под фамилией Фомин в Америке, в Чехословакии и в Англии.И только благодаря тому, что сестра и племянник засвидетельствовали, что я действительно являюсь дочерью Феклисова, что я ее старшая сестра, нотариус поверил и выдал мне денежный вклад отца.

А семейная жизнь родителей сложилась счастливо. Всегда рассказывают, что разведчики — бессребреники. На примере моей семьи свидетельствую — это так. В войну папа отдавал серьезную часть своей зарплаты в Фонд Победы. Но он, сын железнодорожника, очень трогательно заботился о своих родственниках. Их было немало, жили они тяжело. И перед отъездом из любой страны, куда забрасывала Служба, или отправляясь в отпуск, накупал для родни чуть не фургон одежды. Дешевой, но очень практичной.

И уже на склоне лет, выйдя в отставку, так о нас заботился. Сам жил со второй женой Маргаритой в маленькой квартирке. А свою, большую, передал нам с сестрой. Он женился на Маргарите, она была намного моложе, после ухода моей мамы. И та очень помогала ему.

(Я помню эту милую женщину. К моему приходу всегда накрывался стол. Маргарита быстро поняла, что мне нравятся ее пирожки. И даже при уходе, уже в прихожей, обязательно всовывался мне кусок теплого пирога. Увы, болезнь унесла Маргариту за считаные месяцы. Феклисов снова остался один. Теперь он приходил ко мне на работу, где мы сидели, беседовали, никогда не спорили. С его разрешения я записывал на диктофон кое-что из им рассказывавшегося. Потчевал его пирожками из нашей столовой. Видно, они вызывали у него определенные ассоциации. И Александр Семенович все повторял: «Жениться бы мне надо. Жениться». — Н. Д.)

Но даю слово дочери:

— А потом отец женился в третий раз. И он, и мы, его дочери, были очень довольны. Семь лет в браке с доброй и отзывчивой женщиной. Конечно, тоже помоложе папы. Ему везло. Такой был человек.

Какое в Чехии раздолье

Спрашивал Александра Семеновича, в каких из множества стран, где ему довелось поработать, понравилось больше всего. Ожидал, что, конечно, в США или в Англии, а получил совсем неожиданное:

— Эх, Николай Михайлович, как было хорошо в Чехословакии. В Праге так спокойно.

Это после ареста в Англии Клауса Фукса отправила Служба его куратора Феклисова в тихую Прагу. Он там поработал как следует. Удалось создать в ЧССР (не забыли, как расшифровывается?) вполне дееспособную внешнюю разведку. Консультации Феклисова ценили, присваивали ему местные высокие награды. А он твердо знал, что никакие спецслужбы за ним не гоняются.

И еще в Праге он пристрастился к садоводству. В Москве, выйдя в отставку, любил копаться в саду. Даже в конкурсах участвовал. И, как рассказывает Наталия Александровна, часто в них побеждал. Даже в мелочах он тоже играл только на победу.

А еще, говорит дочка, Александр Феклисов коллекционировал… купания в знаменитых озерах.

— Отец плавал в озере Онтарио в Канаде. Во время командировки в Африку совершил заплыв в озере Виктория. Путешествуя с мамой по Алтайскому краю, он окунался в чистейшие воды Мультинских озер. Отец, конечно же, плавал в озерах Байкал и Иссык-Куль.

Но самым труднодоступным озером оказалось для него озеро Севан. В августе 1978 года мой муж Илья Асатур повез своего тестя в Армению, чтобы показать ему Ереван, Эчмиадзин, познакомить с братьями армянами и их национальной культурой. «Визит» длился неделю и проходил на «высоком уровне». Но отец периодически напоминал Илье о поездке на Севан. Наконец рано утром они сели на поезд и под медленный стук колес через три часа добрались до конечной станции.

Дальше нужно было ехать на автобусе, на машине или идти пешком. Но транспорта никакого не было. Отец сказал: «Пошли пешком», и мужчины тронулись в путь. К счастью, через 30 минут подъехала машина и довезла их до древнего Севана. Оказавшись на берегу озера, Александр Семенович сразу же вошел в холодные воды горного озера. Илья и отец часто вспоминали эту историю.

Мир висел на волоске

Герой России Александр Семенович Феклисов умер 26 октября 2007 года — день в день с самым главным своим подвигом. А за 45 лет до этого печального события — 26 октября 1962 года — война, убийственная бойня была уже даже не на пороге: на кончиках пальцев генералов, готовых по приказу президента США Джона Кеннеди нажать на ядерную кнопку, — и понеслось бы по всему миру. Советские ракеты стояли на Кубе, и что делать одураченным американцам, как не наказать этих русских и кубинского лидера Фиделя Кастро. А тот потрясал бородой: «Патрия о муэрте — родина или смерть» и готов был драться именно насмерть. И Хрущев тоже уперся облысевшим своим рогом — никаких уступок. Хотя десятилетия спустя один из его родственников, пусть не кровных, зато доверенных, бывший редактор «Известий» Алексей Иванович Аджубей, поведает мне за не первым бокалом бордо в Париже: «А ведь он знал, что в той войне мы хоть и потреплем Штаты, но вот вряд ли выйдем победителями…» Секретов от любимого зятя Алеши Никита Сергеевич не держал.

Кризис надвигался со скоростью разрушительного и в том географическом регионе привычного урагана. И узнал о нем первым именно советский резидент Фомин — он же Александр Феклисов. Днем, в воскресенье 21 октября 1962 года, знакомый и доверенный советский корреспондент огорошил его сообщением: несмотря на выходной, толпа американских журналистов ждет у Белого дома возможного выхода к прессе президента Джона Кеннеди. Там идет заседание кабинета, на которое почему-то прибыло и множество генералов.

Феклисов через своего шифровальщика моментально направил телеграмму в разведцентр. Чуть позже тревожные вести принес уже прямо в посольство СССР и наш военный атташе: в вооруженных силах США на юге страны объявлена высшая степень боевой готовности. Все это было непонятно и для всезнающего посла Анатолия Добрынина. О советских ракетах «земля — земля», уже установленных на Кубе, не было известно даже дипломатам, близким к министру иностранных дел Громыко.

Советское посольство еще с 21 октября работало круглосуточно. Сотрудники резидентуры, объезжая ночью здания Белого дома, Пентагона, Госдепа, ЦРУ, ФБР, констатировали: свет в зданиях не гаснет ни на минуту, стоянки забиты служебными машинами, значит, работа ведется напряженнейшая.

Хрущев и Кеннеди каждый день обменивались телеграммами. Сначала зашифрованными, а когда поняли, что драгоценного времени на расшифровку уходит немало, повели переговоры открытым текстом. Но конкретных результатов эта лихорадочная деятельность не приносила.

Посол в США Добрынин делал все от себя и посольства зависящее, дабы предотвратить и избежать. В свои годы, а ему только исполнилось 41, американист Добрынин успел завоевать доверие министра иностранных дел Громыко, который наделил своего человека в Штатах полномочиями неимоверными. Ни одно решение и ни один шаг не мог быть предпринят ни дипломатами, ни кем-либо другим, даже разведчиком, без согласия советского посла.

Но уже мало что оставалось во власти хитроумной дипломатии. Тогда мир попал в цейтнот, казалось, война и только война могла разрешить планетарный, с тех пор ни разу и близко не испытываемый в таких масштабах кризис, окрещенный Карибским. Требовалось уже нечто иное, не традиционное, не государственно-дипломатическое, чтобы отвести надвигающийся апокалипсис.

В этот критический момент на мировой арене появился резидент Первого главного управления — внешней разведки — в Вашингтоне Александр Фомин — так в конспиративных целях звался тогда с 1960 по 1964 год в Штатах Александр Феклисов. Впрочем, под этим же именем он работал в США и в военные годы, когда, трудясь под крышей советского консульства, поддерживал связь со многими ценнейшими советскими агентами. Скромному полковнику так никогда и не было дано стать генералом. Ненавижу пафос, но есть еще, черт подери, люди, которые движут историю. А вот их, как правило, продвигают неохотно. Вдруг вытеснят.

В понедельник в советском посольстве был объявлен аврал: стало известно, что в Белом доме творится нечто непонятное. И тут же 22 октября Феклисова срочно пригласил на завтрак Джон Скали. Феклисов поддерживал отношения с известным тележурналистом из Эй-би-си уже года полтора. Его программа «Вопросы и ответы» с участием ведущих политиков США была одной из первых в рейтинге.

И как бы ни складывалась политическая ситуация в стране, было ясно, что ведущий ее журналист всегда поддерживает демократов во главе с Джоном Кеннеди. Да, он был близок к клану Кеннеди, а с младшим из Кеннеди — министром юстиции Робертом — дружил. Часто встречался Скали и с госсекретарем Дином Раском, блистая потом на экране знанием тонкостей американской внешней политики.

Я, честно скажу, не раз и не три допытывался у Феклисова: неужели не был Скали нашим агентом или хотя бы агентом влияния? Ну, как иначе решился бы он на вас, Александр Семенович, выйти, знал же наверняка, что имеет дело с главным в Штатах легальным советским разведчиком. Феклисов, который немало чего мне рассказывал, всякую причастность Скали к разведке, по крайней мере к советской, отрицал. Был уверен, что всю информацию, которой они со Скали обменивались в частных и нередких своих беседах, американец обязательно докладывает в Госдепартамент. А может, и в ЦРУ, то есть действует приблизительно так же, как и Феклисов, сообщавший обо всех разговорах прямо в Центр. Полковник соглашался: могли меня вычислить, но у младшего Кеннеди руки были не то что развязаны, но посвободнее, чем у старшего — президента. Нужны были своеобразные, недипломатические каналы связи, общения.

И американцы тогда, в конце октября 1962 года, решили действовать нестандартно — на уровне разведок. Иного-то выхода все равно не находилось. Вот и выпустили хитрого Скали. Обе стороны выложили карты на стол: еще несколько дней, ну, неделя, и сдавать было бы нечего.

Первая встреча в ресторане «Оксидентал» началась с нервозного вступления Скали. Он прямо обвинил Хрущева в угрозах расстрелять Штаты ракетами, установленными на Кубе. Феклисов тут же припомнил о попытке неудачного вторжения на остров, предпринятой американцами вместе с кубинскими контрас, в апреле 1962-го. Словом, двум собеседникам хватало поводов для взаимных обвинений. Напоследок Скали предупредил, что вечером Джон Кеннеди выступит с обращением к американскому народу. Скали явно куда-то спешил, однако, несмотря ни на что, калитку оба оставили открытой, было ощущение: эта их встреча не последняя.

Больше того, Джон Скали дал понять, и Феклисов усвоил это твердо, что о разговорах на уровне американский журналист — советский резидент докладывалось Кеннеди-младшему, который тут же сообщал о них брату-президенту.

Выступление Кеннеди по ТВ прозвучало угрозой. Для предотвращения ракетно-ядерного удара с Кубы по США устанавливалась морская блокада, мощнейшая американская армия готовилась к быстрому захвату острова.

Феклисов взял инициативу на себя. Утром 26 октября он пригласил Джона Скали в тот же «Оксидентал». Тут же Скали непрозрачно сообщил, что их военные настаивают на бомбардировке и немедленном вторжении на Кубу, и если Хрущев считает Кеннеди неопытным, нерешительным политиком, то скоро у него будет шанс убедиться в обратном. Больше того, он прямо дал понять Александру: военные настаивают на безотлагательном вторжении на Кубу. Пентагон дал гарантии, что в случае согласия президента Кеннеди с советскими ракетами, как и с режимом Кастро, будет покончено в 48 часов.

И тут Феклисов сыграл свою игру так, как и должен был сыграть ее настоящий разведчик. Он начал с комплиментов и заверений в том, что советское руководство считает Джона Кеннеди дальновидным государственным деятелем. Он — не чета генералам-адмиралам, втягивающим США в величайшую авантюру, чреватую катастрофическими последствиями. Дальше полковник отдал должное кубинцам — вот кто будет защищать свою родину действительно до смерти.

— В моей душе что-то произошло, какой-то порыв, озарение. — Каждый раз, когда Феклисов рассказывал мне об этом, его, обычно сдержанно-хладнокровного, охватывал некий азарт, даже голос менялся, превращался из обычно глуховатого в высокий. — Никто не уполномочивал меня говорить Скали об этом, абсолютно никто, но я решился: «Вторжение на Кубу развяжет Хрущеву руки. Вряд ли нашим дивизиям потребуется больше 24 часов, чтобы с помощью войск ГДР сломить сопротивление американского, английского и французского гарнизона в Западном Берлине». Скали совсем не предвидел этой моей отповеди. Он долго смотрел мне в глаза и потом спросил: «Ты действительно думаешь, Александр, что это будет Западный Берлин?» И я подтвердил: «Вполне возможно, как ответная мера. Представь, Джон, лавину из тысячи советских танков и самолеты-штурмовики, атакующие город на бреющем полете».

Скали явно такого не ожидал. Тогда в Вашингтоне Феклисов действовал на свой страх и риск. Но нисколько в этом не раскаивался. Был уверен, что сойдись две державы лоб в лоб на Кубе, то обязательно громыхнет и в Европе.

Как выяснилось позднее, чутье разведчика не обмануло. Феклисов через несколько лет, уже вернувшись в Москву, узнал о существовании некоей секретной разработки советского Генштаба. В ней говорилось, что в случае необходимости войска СССР и ГДР должны были захватить Западный Берлин не за 24 часа, а за 6 — 8!

Скали сидел, уткнувшись в чашку остывшего кофе. Спросил у Феклисова о войне: неужели она вот так близка? И Феклисов подтвердил, что взаимный страх может стать ее причиной.

Чего наш разведчик не ожидал, так это того, что его слова будут доведены до хозяина Белого дома и что часа через два, от силы три, Скали передаст ему в том же ресторане компромиссные условия по урегулированию Карибского кризиса. Феклисов еще рассказывал о своем разговоре только-только возвратившемуся в 16 часов из Госдепа послу Добрынину, как вдруг его срочно позвали к телефону. Звонил Скали, попросивший немедленно приехать в кафе «Статлер». И Феклисов понял, что времени в обрез — кафе располагалось как раз на полпути между посольством СССР и Белым домом. Добрынин кивнул, предложив продолжить разговор после новой встречи.

Через десять минут Скали с Феклисовым уже заказали по новой чашечке кофе. Джон времени не терял, сразу же заявив, что по поручению «высочайшей власти» он передает следующие условия урегулирования Карибского кризиса:

— Под контролем ООН СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки. США снимают блокаду и публично берут на себя обязательства не вторгаться на Кубу. США также вывозят свои ракеты из Турции.

Феклисов все записал дословно, повторил, чтобы затем не ошибиться при переводе, и Скали подтвердил, да, все правильно. Для русского слова «высочайшая власть» звучали не совсем привычно, и полковник переспросил, что это обозначает. Скали отчеканил каждое слово: «Джон Фицджералд Кеннеди — президент Соединенных Штатов Америки».

И Феклисов помчался в посольство, заверив Скали: переданное ему предложение будет немедленно телеграфировано в Москву. Быстро составив телеграмму за подписью Добрынина о двух встречах со Скали — утренней и послеобеденной, полковник отдал послу депешу на согласование. По всем правилам сообщение должно было быть отправлено в Москву за подписью посла.

Но Добрынин, потратив минимум часа три на изучение проекта подробнейшей телеграммы, не захотел ее подписывать. Сослался на то, что МИД не давал дипломатам полномочий на ведение таких переговоров. В кабинете посла произошла обидная для Феклисова-Фомина сцена. Про нее мне писать Александр Семенович запрещал. Возьму на себя смелость его ослушаться.

Если очень коротко, то Добрынин в присутствии еще трех видных дипломатов поставил чересчур инициативного, по его мнению, резидента легальной разведки на место. Посол формально был прав. Действительно, абсолютно не принято разведчику брать на себя функции дипломата. Но не за несколько же часов до возможного начала третьей мировой! Могут же быть исключения.

И Фомин развернулся, рванул к себе, в резидентуру. Здесь, наплевав ради дела на все дипломатические тонкости, он от собственного имени отправил через своего шифровальщика телеграмму на имя начальника разведки. И вскоре члены Политбюро во главе с Хрущевым, уже жившие в преддверии войны на казарменном положении в Кремле, это послание изучали.

Тут я попросил бы уважаемых читателей вспомнить (или представить), в какие годы происходил последний акт разыгрывавшейся трагедии. Хрущевская «оттепель» завершена, бюрократия и чиноподчинение — полные, а уж тем более — за границей, где любой посол считался если и не помазанником Божьим, то хрущевским — точно.

Утром Феклисов получил телеграмму из Центра: его сообщение получено.

27 октября 1962 года Скали вновь встретился с Феклисовым, а Роберт Кеннеди дважды — с послом Добрыниным. При одной из таких встреч присутствовал и советник Фомин. Александру Семеновичу показалось, что Кеннеди-младший смотрел на него изучающе.

Пошел обмен официальными посланиями. Удовлетворивший обе стороны ответ Хрущева пришел утром 28 октября.

Мир был спасен. Не буду утверждать, что только усилиями журналиста Скали и резидента советской внешней разведки Феклисова. Но, бесспорно, их роль в решении Карибского кризиса огромна.

В Штатах часто пишут, что это Феклисов вместе со Скали сумели во многом предотвратить войну, казавшуюся неминуемой неизбежностью. У нас этот подвиг оценивается намного скромнее. Неординарность Феклисова находит понимание не у всех.

О некоторых операциях, задуманных и осуществленных Александром Семеновичем, еще только предстоит рассказать.

Феклисов был безукоризненно интеллигентен. Ни единого бранного слова за годы знакомства от него не слышал. Даже рассказывая о том самом случае, который мог бы завершиться и новой мировой войной, Феклисов обходился некими тщательно подобранными оборотами речи. Безусловно, Фомин был обижен. И, знаете, как эта обида постоянно прорывалась и десятилетия спустя? Неоднократно пересказывая мне в деталях этот эпизод, Александр Семенович возмущался: «Ну, сделали тогда из меня мальчика. Ну, сделали».

Феклисов вскоре вернулся домой. Заслуженного, по общему мнению коллег, звания генерала ему не присвоили. Он недолго потрудился на оперативной работе в Первом главном управлении, а затем как-то незаметно его перевели на преподавательскую работу. Руководил теми, кто передавал свой богатый опыт будущим разведчикам.

Мы были откровенны

Однажды Александр Семенович приехал ко мне на работу в расстроенных чувствах. В европейской стране издали его книгу и ничего не заплатили. Я спросил, через кого издавали, и, услышав ответ, посоветовал больше не беспокоиться. На гонорар — никаких надежд.

Первый раз я видел Александра Семеновича таким удрученным.

— Но это же непорядочно, даже нечестно, — выдавил он.

Я удивился наивности великого человека. Нас, писателей, пытался объяснить я, всегда дурят именно так.

— Да? — поразился Феклисов. — Но я буду бороться. Всегда боролся. И теперь тоже.

Мы написали и отправили DHL (лат.) письмо в иностранное издательство. Феклисов при встречах кивал седой головой:

— Странно, еще не ответили.

Не ответили никогда.

Зато, должен сказать, на русском языке вышли две хорошие, им самим написанные книги. Одна у меня с добрым пожеланием от автора, вторую с автографом отца подарила дочка Наталия Александровна. Она же самостоятельно уже после его кончины издала еще одну книгу Александра Семеновича.

Не всё и не до конца в этих легко читаемых изданиях совпадает с Феклисовым мне рассказанным. Он был необычным человеком. Если считал нужным для страны и для дела, то шел наперекор законам жанра — имею в виду совсем не писательство. Может, и об этом тоже доведется мне рассказать. Если позволят здоровье и обстоятельства.

Помню его высокий, несколько в последние годы дрожащий голос: «Да что вы, Николай Михайлович, нам еще о своих героях столько рассказывать и рассказывать».

Служба о нем трогательно заботилась. Довольно долгое время, уже на самом исходе щедро отпущенных лет, лечился и жил он среди своих, в тихом, неприметном загородном местечке, где разведка окружает теплом таких, как он, ветеранов.

Феклисов ушел последним из остававшихся в живых атомных разведчиков, которым в 1996-м присвоено звание Героя России. Троим из шести эта честь была оказана посмертно. А троих я знал, с двумя, включая Александра Семеновича Феклисова и Владимира Борисовича Барковского, множество раз встречался. Может, невзирая на разницу в возрасте и совсем разные профессии, даже дружил? По крайней мере, как же легко мы друг друга понимали.

И в душе моей странная темень, не оставляет мысль: понимаем ли мы, осознаем ли, что от нас уходит родная история, в том числе и военная, казавшаяся всегда такой близкой: протяни руку к телефону, позвони, договорись о встрече. Но звонить больше некому. Никакие архивы не расскажут того, что могли бы, но недосказали эти светлые, нас без нашего ведома столько раз спасавшие люди. Хочется взять и докопаться до окончательной истины — как же все это было? Но нельзя!

Меня, пишущего об истории внешней разведки больше четверти века, часто спрашивают: а когда истекают сроки хранения государственной тайны? Но нет здесь конкретных и намертво определенных сроков давности. О некоторых событиях не будет рассказано никогда.

Александр Семенович передавал мне свои блокноты с записанными от руки размашистым почерком главками и эпизодами из жизни разведчика. Феклисов писал сам и просил, чтобы я высказывал свое мнение о прочитанном. Я возвращал продолговатые блокнотики с листочками в клеточку и моими чисто редакторскими отзывами. Приятно, когда пишут хорошо, складно, логично.

Но в записях — только то, что известно и о чем можно. Вольности в своих сокровенных воспоминаниях он категорически не допускал. А в работе лишь трижды — во время Карибского кризиса, выручая нас с вами и с остальным миром, в деле нашего друга — атомного агента Клауса Фукса и еще в одном важном эпизоде. Феклисов был необычным человеком, нарушавшим законы разведки ради ее и нашего блага.

Подарил мне Феклисов один такой исписанный блокнотик на память. Листал его — а вдруг нечто неизвестное? — с большой надеждой, которая не сбылась.

Зато сбылось все в той длинной и закрытой жизни Героя России Александра Семеновича Феклисова, скончавшегося в 2007-м. Было ему 93 года.

НЕУЛОВИМЫЙ ДЖО

ЖОРЖ КОВАЛЬ

О Жорже (Георгии) Ковале пока написано не так много. Между тем ему, единственному из всех советских разведчиков, удалось самому поработать в засекреченных американских лабораториях, где изготовлялась первая американская атомная бомба.

Георгий, Георг, Жорж, Джордж, Джо Коваль сторонился прижизненной славы. Он не был из тех, кого ее лучи ласкают и греют. Создается впечатление, что был счастлив и без этого. Родился в 1913 году в США, умер в Москве 31 января 2006-го, прожив, как и многие его коллеги-разведчики, долгую жизнь. Уверен, и не предполагал, что станет — посмертно — Героем России.

Хорошо, что в этом мире есть музеи и еще остается место для случайностей. Придя в 2006 году на открытие нового здания Главного разведывательного управления (ГРУ) и заглянув в закрытый музей молчаливо-таинственного ведомства, Владимир Владимирович Путин задержался у стенда, где рассказывалось о почти никому неведомом разведчике под оперативным псевдонимом «Дельмар». Заинтересовался, попросил рассказать подробнее. И даже совсем не чуждый разведке Путин поразился «Дельмаром» в Штатах сделанным. Оказалось, безымянный на тот период суперразведчик совсем недавно умер.

Да, как выяснилось, был у нас во время Великой Отечественной войны и после в самый разгар охоты за секретами атомной бомбы единственный из Москвы посланный нелегал, проникший в важнейшие американские атомные центры. Переселение ГРУ в новое помещение, музей, президент России, сам бывший разведчик и потому понимающий цену такого подвига, опытные экскурсоводы — цепь случайностей сошлась, превратилась в закономерность. И теперь многим даже странно, почему звание Героя России Жоржу Ковалю не присвоили хотя бы в середине 1990-х, как, например, группе атомных разведчиков из Службы внешней разведки.

Коваль уже покоился на Даниловском кладбище, когда в 2007 году вышел указ о присвоении ему звания Героя России. Награды Коваля были торжественно переданы в музей ГРУ осенью того же года. Восемь, а по некоторым сведениям, девять лет, вопрос спорный, Коваль проработал в США. Блестяще владел английским. А как иначе, если язык этот был для него родным. Прекрасно играл в типично американский бейсбол. Сначала работал в США под чужим именем, а затем служил в армии под своим собственным. Выехав из Штатов, поселился в Москве, стал известным в узких кругах ученым-химиком. До конца дней был страстным болельщиком футбольного «Спартака».

Его биография несколько напоминает жизненную историю коллеги по опасному ремеслу Абеля — Фишера. Оба родились за границей, семьи вернулись с ними, еще юными, на историческую родину, а затем вновь рисковое возвращение в зарубежье, но уже в качестве разведчиков-нелегалов. Разве только Абеля по наводке предателя арестовали, а командировка Коваля прошла без всяких эксцессов.

История Жоржа берет начало в белорусском местечке Телеханы, где в суровой черте оседлости трудился его отец. Плотник Абрам работал много — больше просто невозможно, а зарабатывал мало. Красавица Этель Шениски, дочь местного раввина (ничего себе родственничек для будущего военного разведчика), Абрама полюбила, но никак не соглашалась связывать с ним свою судьбу. Она ушла от папы, подалась в социалисты, но где жить? Не в шалаше же устраивать рай.

И тогда Абрам-плотник поклялся любимой: он уедет от телеханских невзгод и еврейских погромов в Америку, сколотит денег, купит дом и вызовет к себе Этель. В 1910 году он обосновался в Штатах.

В те далекие времена невесты умели ждать. И через два года после отъезда Коваля Этель получила от своего Абрама по почте много долларов на билет в один конец плюс подтверждение: деньги на дом накоплены.

Она не побоялась, поехала в США и увидела в городе Су-Сити, что, как и Телеханы, находился в захолустье — только американском — в штате Айова, деревянный домишко в пять небольших комнат. Этель родила счастливому мужу троих детишек — Изю, Жоржа и Габриэля. Среднего, родившегося прямо на Рождество 25 декабря 1913 года, местные называли на американский манер Джорджем. Жорж Коваль с годами превратился в рождественский подарок и для атеистов из советской военной разведки.

В первые годы все шло неплохо. Искали лучшую жизнь, и отыскали. Но потом та, лучшая, куда-то исчезла. Еще в детстве кем только Жорж не подрабатывал. Способный, шустрый, говорил на идише и, понятно, на американском английском, подсознательно избавившись от своеобразного акцента, который всю жизнь потом преследовал его друзей из еврейской общины. Очень хотел учиться. Получал хорошие отметки в школе. Окончил два семестра в университете. Играл в бейсбол. Статистика в этом виде спорта в Штатах развита поразительно. И имя юного Жоржа Коваля, как пишут американские исследователи, даже значилось в некоторых мелких спортивных справочниках. В принципе, он мог бы рассчитывать на спортивную стипендию в колледже, в университете.

Только где было взять папе Эбрахаму (Эйбу Абраму Берко) Ковалю денег на учебу еще двум сыновьям? А тут вдруг наступила Великая депрессия. В Нью-Йорке люди прыгали с небоскребов. В Су-Сити таких высоких зданий не было. Как не было и работы.

И сознательный еврей с социалистическими взглядами Эбрахам Коваль возглавил организацию IGOR, поставившую цель помочь своим собратьям в СССР создать собственную автономную социалистическую республику. Отец семейства свято верил, что в Биробиджане «отец народов» Сталин сотворит рай для евреев. Эту веру поддерживали и письма родственников и друзей, приходившие из СССР.

Сын Джо тоже поверил в хорошую идею. Он всегда старался прийти на подмогу нуждавшимся в помощи. И когда двух бедных женщин выселили из приюта для бездомных, он с друзьями ворвался в офис чиновника, отдавшего этот приказ. Требовал вернуть несчастных в приют, не покидал помещения до прихода шерифа. И был в первый и в последний раз в жизни арестован шерифом. Ночь провел в полицейском участке. Джорджа отпустили. Но тот, по нашей терминологии, «привод» натолкнул кого надо на мысль: а не состоит ли юный борец за права в YCL (Young Communists League) — довольно популярной тогда Лиге молодых коммунистов с ее гимном, начинавшимся со слов «Go, go ahead YCL generation»? Что переводится как: «Вперед, вперед поколение Лиги молодых коммунистов».

Может, и состоял, потому что в 1930 году семнадцатилетний Джордж участвовал в конференции, собранной коммунистами штата Айова.

И еще одно «страшное» подтверждение его левых взглядов. Коваль как-то признался бывшим одноклассникам, что поступил учиться в университет, чтобы освоить профессию инженера. Проучился, как я уже написал, два семестра, дабы приехать с семьей в Советскую Россию не каким-нибудь нахлебником, а относительно подготовленным, пусть и начинающим, специалистом.

Все эти материалы на Коваля накопали только в 1954 году, когда у главы ФБР мистера Эдгара Гувера подозрения в его шпионской деятельности в пользу СССР окончательно вызрели. Что ни говори, доказательств левых взглядов Джо Коваля хватало. Но они всплыли лишь годы спустя после отъезда американского сержанта из США.

А в пору депрессии семья плотника Абрама, прожившая в США около двух десятилетий, отправилась в 1932 году на советском теплоходе с подходящим названием «Левитан» в новый поиск той самой лучшей жизни на Дальний Восток Страны Советов — прямиком в Биробиджан.

Уж чего-чего, а работы для плотников и других переселенцев из США здесь было хоть отбавляй. На хлеб с маслом трудолюбивым Ковалям хватало.

Но вот учиться Жорж Коваль хотел не в Биробиджане, а в столице СССР. Он начинал, как и отец, лесорубом-плотником, потом был электриком, слесарил. Однажды фото счастливой семьи еврейских переселенцев Ковалей, на котором Жорж получился просто отлично, появилось даже на страницах всесоюзного журнала.

Юный электрик мечтал стать химиком. Почему бы не сбыться мечте при светлом социализме? Сбылось в 1934 году в Москве, где он сразу поступил в знаменитую Менделеевку.

Учился настолько здорово, что был зачислен в аспирантуру химико-технологического института и, что было совершенно немыслимо для подавляющего большинства выпускников той поры, без экзаменов. Впереди маячила кандидатская диссертация, не вдаваясь в подробности, — по каким-то газам. Жорж умело ладил с профессорами и аспирантами МХТИ, занимался, в меру возможностей, без фанатизма, профсоюзной работой. Женился на девушке из хорошей, пусть и несколько буржуазной — в прошлом — семьи. Ее называют то Людмилой, то Татьяной, но не из-за конспирации. По прошествии долгих лет имя ее просто подзабыли. Души не чаял в родившейся дочери. Шел год 1939-й.

И вся эта советская идиллия в момент разрушилась. Ну мог ли такой хороший положительный парень не заинтересовать разведку? Нет, не только отличной институтской характеристикой и своей преданностью идеям социализма, а и необычной биографией. Родился, вырос, учился в США. Знал чужие обычаи. Сам мог бы подучить энкавэдэшных преподавателей английскому. Как не вспомнить еще раз любимого моего героя Вильяма Генриховича Абеля — Фишера, в молодости владевшего английским получше русского.

Только ехать нелегалом в Штаты Жоржу выпало раньше, чем Вилли. Военная разведка торопилась. Его вызвали и предложили. Согласие Жоржа Коваля получили быстро. Обучение разведывательным, чтобы не сказать шпионским премудростям шло в таком же резвом темпе.

Жоржу предстояло заменить впавшего в недоверие сотрудника Разведупра РККА, отозванного из-за океана. Но потом, и это настоящее чудо, нелегал сумел с помощью сослуживцев оправдаться, снять с себя вину и был снова откомандирован в Америку. А Ковалю поменяли легенду.

Вернее, легенд было две. По одной он прибывал в США под другим именем и сделанным в СССР документам. Надо было легализоваться, найти работу по хорошо знакомой химической тематике. Перед войной о возможности создания атомной бомбы в СССР задумывались лишь чудаки-одиночки. Помня о газах, которыми немцы травили французов в империалистическую войну, боялись применения химического оружия.

Вторая легенда была для Жоржа более подходящей. Он всплывает из небытия и возобновляет свою жизнь в Штатах по собственному паспорту и под настоящей фамилией. Уехал-то недавно — в 1932 году. И то ли что-то предвидел, то ли по счастливой случайности сохранил все выданные в Айове документы. Конечно, устроиться предстояло в каком-нибудь крупном городе с химическими предприятиями и обязательно подальше от Су-Сити, что в Айове.

Оставалось как-то «прикрыть» исчезновение аспиранта Менделеевки из СССР. Был, да сплыл. Его хорошо знали в институте, помнили и в Биробиджане. Вдруг кого-то из переселившихся опять потянет в Америку. Ха, уж дома-то, где мы сами себе хозяева, это — проще простого. А святая обязанность каждого советского молодого мужчины послужить в армии? В нее Жоржа и призвали в 1939-м. Место службы? Неизвестно. Где надо. Он не проходил курсов, как все новобранцы, даже не приносил присяги. Правда, военное звание ему присвоили — солдат.

Жена знала, куда отправлен муж, родителям присылали успокоительные письма непонятно откуда в ставший им родным Биробиджан. Вместо армейской службы в далеких якобы краях — шлифовка в Москве двух легенд, сборы, прощание. И прибытие «домой» в Штаты в октябре 1940 года.

Фарт, удача играют в разведке не решающую, однако важную роль. Сразу повезло и Ковалю, как часто случается с людьми не только предприимчивыми, но и рисковыми. Он имел основания не очень доверять своим документам на чужую фамилию. Вдруг не выдержат проверки уже на границе? Но получилось так, что на берег он сошел в компании капитана танкера, прибывшего в Сан-Франциско. Тот небрежно кивнул знакомым из иммиграционной службы: «Этот со мной». И его вообще не проверили. Из Сан-Франциско быстренько укатил в Нью-Йорк, где встретился с резидентом-нелегалом Разведупра.

Да, уже в 1940-м Коваль приступил к работе в США. Сначала пытался устроиться в той, в принципе знакомой ему американской жизни под вымышленным именем. И довольно быстро от разведчика-химика пошла информация о производстве токсинов.

Надо было внедряться на настоящее военное предприятие. В его открытом поведении и светлом взгляде было нечто притягивающее. Помогли знания, накопленные в Менделеевке. Видно, в Москве учили неплохо. И технически подготовленный, легко сходящийся с людьми, на лету все схватывающий парень оказался востребованным.

Однако получилось так, что подготовленные в Москве документы «не прошли». Он справедливо боялся проверки, которая могла бы стать первой и последней в его нелегальной карьере. И Коваль решил рискнуть, устроиться в компанию, производящую и военную продукцию, под собственным именем. Это решение прекрасно себя оправдало. Прикрытие оказалось приличным. Вроде и бояться нечего. Вроде…

Он встречался с резидентом нелегальной разведки, и в Москву потек ручеек материалов с военного химического предприятия. У Жоржа создавалось твердое убеждение, будто в США не считают немецкое химическое оружие главной угрозой в будущей войне. Предугадывать, анализировать собранный материал по химическим вооружениям не входило в задачу нелегала «Дельмара». Но своей регулярной, выверенной информацией он наводил московских начальников на мысли о том, что американцы, как, возможно, и немцы, заняты разработкой оружия иного.

Но и на Жоржа случилась проруха. Когда уже во время войны служил в армии и жил в казарме в Нью-Йорке, любопытный сослуживец заинтересовался, почему Коваль говорит с таким акцентом, будто родился в Айове. Ведь сам несколько раз рассказывал ребятам, что вырос в еврейском приюте на окраине Нью-Йорка. Пришлось объяснять: у них в приюте воспитателями были уроженцы Айовы.

А еще вопрос. Почти ко всем солдатам иногда по праздникам приезжают родственники, а к Жоржу — ни разу! И здесь тоже спасла сказка о приюте: какие родственники у сироты-еврея?

Но это было уже в годы армейской службы. Ни руководители в Москве, ни он не знали, где придется тянуть солдатскую лямку, если призовут. Но какие там «если». В 1941-м он уже официально подлежал призыву. Резидент подсказал: постараться уклониться. Но если будут нажимать, идти в армию. А то возникнут подозрения, начнутся проверки. Химическое предприятие, на котором работал Коваль, выполняло военные заказы, и знающего техника под всякими предлогами спасали от призыва. Но в 1942 году его покровители развели руками: американская родина зовет. И ни разу Коваль не дал никакого повода усомниться, что в армию призван настоящий патриотично настроенный американец.

Выпускника Менделеевки, ныне старательного, исполнительного солдата, направили на учебу. Поначалу готовили в инженерные войска. Именно армия дала возможность совершенствовать знания в Сити-колледже на Манхэттене. Там он грыз новую науку, специализируясь в электротехнике. Аполитичный, сдержанный Коваль тратил время лишь на учебу, явно сторонясь политических разговоров. Привычно вошел, как и в Москве, в когорту лучших слушателей.

Затем его направили на специальные курсы. Здесь помогли и предусмотрительно сохраненные Ковалем документы, захваченные из Су-Сити в Биробиджан, а потом привезенные оттуда в США. Они свидетельствовали: за плечами Жоржа два семестра американского технического университета. Он с удивлением обнаружил, что его готовят к работе с радиоактивными материалами. В одну из редких встреч с куратором из нелегальной разведки доложил об этом, еще не понимая, к чему идет. Курсы остались позади.

И тут, как когда-то и в Москве, он привлек внимание. На сей раз американских военных «кадровиков». Шел 1944 год. Работа над атомной бомбой в разгаре. До цели — близко. Но возникали преграды, которые можно было решить, лишь используя больше и больше не только ученых, но и отличных техников. Их явно не хватало. И, возможно, случайно, однако с определенной долей закономерности, Жорж Коваль, чьи подготовка и уровень интеллекта были заметно выше, чем у его соучеников, попал в элиту. В августе 1944-го получил назначение в город Оук-Ридж, штат Теннесси. Ему намекнули, что придется работать с радиоактивными веществами. Но предположений, что это как-то связано с созданием атомной бомбы, и тогда не возникло. Резидент, которому «Дельмар» сообщил о новом месте службы, обговорил условия связи, даже не предполагая, что его подопечный попадает на абсолютно засекреченный объект.

Коваль получил допуск на атомное предприятие. Если в ныне всем и каждому известной лаборатории Лос-Аламоса атомная бомба разрабатывалась, то в других не менее закрытых и секретных городах, как, например, Оук-Ридж, для нее производили обогащенный уран и плутоний. В отличие от «освоенного» советской разведкой Лос-Аламоса, об Оук-Ридже в Москве почти ничего не слышали. И «Дельмар» первым сообщил об объекте, на котором обогащают уран и производят плутоний. Сам Жорж как раз и работал радиометристом в секторе по производству плутония.

Поле деятельности Коваля не было строго ограничено какими-то запретами в передвижении, как у других сотрудников. Радиометрист пекся о здоровье соотечественников, работающих с радиоактивными веществами. В его задачу как раз и входило перемещение по трем различным секторам: он следил за тем, чтобы нигде уровень радиации ни в коем случае не превышал предельно допустимого. Так что все, происходившее в трех разных зонах объекта, специалисту, пусть и химику, было не только известно, но и понятно.

Для составления отчетов Коваль выяснил, сколько человек трудится в трех изолированных друг от друга помещениях. Выходило — около полутора тысяч, что уже говорило об уровне предприятия и серьезности намерений американских ученых и инженеров. И военных.

Для Москвы неожиданным стало сообщение Коваля о доставке обогащенного урана и плутония из Оук-Риджа в Лос-Аламос. Военные самолеты с грузом сопровождала усиленная охрана.

Коваль также информировал, что каждый сотрудник лаборатории в Оук-Ридже фактически прикован к собственному рабочему месту. За всеми наблюдали, прослушивали на всякий случай телефонные разговоры, не слишком поощряли общение друг с другом. Жили в закрытых лагерях, как в казармах, только удобных, комфортабельных, ни в чем не нуждаясь.  Между сотрудниками лабораторий, занятых исследованиями, воздвигли непроницаемые барьеры. Которые Жорж Коваль, пользуясь своим положением, относительно легко преодолевал.

Недавно я еще раз прочитал воспоминания генерал-лейтенанта Лесли Гровса, руководителя военной части «Манхэттенского проекта», отвечавшего за безопасность и секретность работ на атомных объектах. Для меня его книга «Теперь об этом можно рассказать», вышедшая и у нас в 1964-м в Атомиздате, — образец того, как нельзя безоговорочно верить в свою неуязвимость. Гровс, конечно, не отец атомной бомбы Роберт Оппенгеймер. Но, отдадим генералу должное, он сделал все, чтобы возвести «железный занавес» между своими подчиненными и миром. Работал, судя по его же описанию, самоотверженно. Допустил лишь одну, но фатальную ошибку: уверовал в непроницаемость установленного им заслона, называл лабораторию в Лос-Аламосе «мертвой зоной».

Но если кто-то заслон возводит, то всегда найдутся другие, пытающиеся через него проникнуть. И это, как все мы теперь знаем, удалось советской разведке. Несколько американских ученых из Лос-Аламоса инициативно, то есть добровольно, сами вышли на советскую внешнюю разведку, предложив ей свои услуги. «Млад», он же Теодор Холл, в совершенно закрытом городке Альбукерке одарил нашего друга-агента «Лесли» — Лону Коэн кипами чертежей, которые она чудом доставила в Нью-Йорк и передала «Джонни» — разведчику Яцкову. Немецкий физик-антифашист Клаус Фукс добывал информацию из Лос-Аламоса, а позже из Англии. Итальянский физик Бруно Понтекорво, единственный из крупных ученых, решившийся на риск сотрудничества с советской разведкой, внес огромный вклад в создание первой советской атомной бомбы.

Но роль Жоржа Коваля, хочется, чтобы это было понято и осознанно читателем, совершенно особая. Военный — нелегал в почетнейшем звании солдата — единственный из наших соотечественников, из всех советских легальных и нелегальных разведчиков, кто сам, лично, без чьей-либо помощи проник на абсолютно закрытый (по мнению наивного генерала Гровса) американский атомный объект и передал бесценную информацию советской разведке.

Химику и способному инженеру не приходилось начинать свою деятельность с нуля, как многим другим агентам и резидентам. Используя полученные в Москве знания, он довольно быстро вникал в технологию обогащения урана. Своими глазами видел новейшее секретнейшее оборудование. Общался с замученными скучным бытием техниками, которым так хотелось душевно поговорить хоть с кем-то и рассказать, поведать, поделиться собственной осведомленностью о больших секретах. И «Дельмар» слушал, запоминал. Сумел все это, пусть на своем уровне, но обобщить, попытаться осмыслить весь технологический цикл. Понял, что ученые США заняты производством полония, который собираются использовать для подрыва атомного заряда. Об этом в СССР не знали.

Вырвался в свой первый отпуск и домчался на служебном джипе до заранее условленного места. Там его уже поджидал связник — непосредственный начальник. Вот о ком известно лишь одно — оперативный псевдоним «Фарадей». Ему и передавал «Дельмар» данные о производстве ядерных материалов — плутония, урана. И еще о том полониевом инициаторе, благодаря которому и осуществляется атомный взрыв.

А от «Фарадея» сведения добирались до Москвы, где их с особым нетерпением ждал молодой бородатый физик — в некотором смысле отец советской атомной бомбы и руководитель проекта по ее созданию Игорь Курчатов.

И все же, почему Жорж Коваль не вызвал никаких подозрений у американской контрразведки, как проморгали его люди Гровса? Найти ответ мне помог многолетний собственный корреспондент ТАСС в США Андрей Шитов, приславший целый ряд материалов о Ковале, в том числе из американской прессы. Он же по моей просьбе интересовался причинами «невнимания» спецслужб к Ковалю.

Издания «Smithsonian» и «Journal of Cold War Studies» объясняют неуловимость Джо прямо как в анекдоте о легендарном ковбое. Его никто не искал. Проморгали, ибо биография простого американского парня из бедной еврейской семьи была обыденна, безлика. А если Коваль чем-то и выделялся, то, как сочли, проанализировав его тесты IQ, быстротой мышления и сообразительностью. Но это совсем не повод для подозрений в шпионаже. Прошлое техника, а не инженера (кто ж знал о его советском дипломе?) Коваля представлялось типично американским, проверки не требующим. Первый же запрос в его родной Су-Сити опроверг бы это мгновенно. Но поверили, проверяли других, более важных по должности и положению в «Манхэттенском проекте», чем какой-то рядовой техник.

К тому же шла война, было не до копания в абсолютно прозрачных — на первый взгляд — биографиях. Требовалось как можно скорее дать результат: во что бы то ни стало сделать эту «малышку», как называли американцы атомную бомбу. И Коваль несколько лет умело пользовался всегдашним, типично американским и в принципе неплохим умением выжимать нужный результат, несмотря ни на что и не обращая внимания на частности и мелкие детали.

Как написал мне Андрей Шитов, представители ТАСС после 2006 года получили на свой запрос от ФБР ряд документов из рассекреченного дела Джорджа Коваля. Из этих документов следует, что после исчезновения Коваля директор ФБР Гувер ставил перед своими сотрудниками конкретную задачу: выяснить, как удалось советскому нелегалу проникнуть в секретные лаборатории. Даже фамилии его сначала не знали, потому именуя «неустановленным лицом». Только позже всплыли серьезные вопросы. Вот они. Как и с чьей помощью Коваль смог попасть на атомные объекты? К какой секретной информации он имел доступ? Было ли это результатом заранее спланированной операции? Кто помог ему попасть в США и легализоваться? Не возвращался ли Коваль в США после его отъезда в 1948 (или в 1949-м) году? Ни на один вопрос Гувер ответа не получил.

Точно выяснили лишь первое место работы человека по фамилии Джордж Коваль, включенного в список обслуживающего персонала частной и крупной нью-йоркской фирмы. Но до разгадки феномена по имени «Джо Коваль» было еще очень далеко. К тому же оставалось совершенно непонятно, насколько глубоко проник советский нелегал в американские атомные секреты.

Предал, как это, увы, случается, советский перебежчик, подтвердивший: служащего этой фирмы каким-то образом знали и в Москве. И Джо-Джорджа Коваля стали разрабатывать уже по всем правилам.

Директор ФБР Гувер попытался лишить Коваля американского гражданства. Не удалось. Тот никогда не подвергался уголовному преследованию. Да, проник в США, но в секретных атомных лабораториях работал под собственным именем и предъявляя подлинные документы. Тут, возможно, сыграла свою роль не только биография Коваля. Военная контрразведка, которая работала на генерала Гровса, сразу же Коваля проморгала. Раз пройдя спецпроверку, рядовой в дальнейшем оставался вне подозрений. А ФБР спохватилось слишком поздно, когда и след Джо простыл. Несогласованность двух служб США привела к образованию бреши, которую и использовал советский нелегал.

Генерал Гровс недолюбливал ФБР, он неохотно запустил в Лос-Аламос лишь парочку чужих специальных агентов, на которых сотрудники военной контрразведки бросали косые взгляды. Ну как тут не посоветовать сотрудникам всех спецслужб: дружите между собой, ребята, если не хотите остаться на бобах, ведь делаете одно общее дело.

И хотя ФБР узнало о советском шпионе, как следует потрудившемся в секретных атомных лабораториях, в начале 1950-х годов, раскручивалось его дело крайне медленно. Шуметь об этом — только позориться. И поэтому в Штатах эта история полного триумфа одних и обескураживающего поражения других всплыла лишь после присвоения Ковалю звания Героя России. Да и статьи, книги о нем появились в основном после 2009 года. А в СССР испытание атомной бомбы грянуло на полигоне под Семипалатинском, ошеломив американцев, не в 1955-м, как они предполагали, а 29 августа 1949 года.

В США уверены: первая советская атомная бомба была точной копией американской. Нейтронный запал, внутри которого находился полоний, был такой же, как из Лос-Аламоса. Что с них взять? Пусть как хотят, так и думают. Но и заслуг в его изобретении рядового Советской армии Коваля отрицать не будем.

Однако счастье — в данном случае для нашей разведки — не могло длиться вечно. Оно и так продолжалось слишком долго. По одним сведениям, восемь лет, по другим — целых десять.

Был риск напороться на кого-то из штата Айова, знавшего, что семья Абрама Коваля, страстно верившего в коммунизм и презиравшего все американское, рванула в 1932 году в Советский Союз. Нет, здесь-то повезло!

Зато подвело совсем иное, вроде бы малозначащее, до обидного мелкое обстоятельство, что и губит порой некоторых разведчиков — не только нашенских. И мной уже скромно упомянутое.

Ну да, имею в виду тот самый довоенный советский журнал. Жорж Коваль помнил о нем, отправляясь в США в 1940 году. Он все-таки попал в руки американской контрразведки: фото счастливой еврейской семьи, избежавшей тягот капиталистического рая благодаря переезду в Биробиджан. И на фото узнаваемый парнишка — Жорж Коваль.

А жалко. После войны Ковалю предлагали остаться работать на атомном объекте уже в качестве гражданского специалиста. Он, к удивлению работодателей, отказался: рвался в любимый Нью-Йорк, собирался создать семью, мечтал продолжить образование. Такие понятные желания. Им дали осуществиться. Сержант инженерных войск США, техник третьего разряда Джордж Коваль демобилизовался в 1946 году.

Уже тогда он начал бить тревогу. Да, почувствовал опасность там, где другой бы от нее отмахнулся. Джо действительно был везунчиком. Но спасло не только это. Он анализировал события, трезво оценивал и взвешивал ситуацию. В Америке произошел не случайный всплеск шпиономании: в августе 1945 года из Канады сбежал ценнейший в разведке специалист — шифровальщик резидентуры ГРУ Гузенко. Вот уж когда включились на полную мощь американские спецслужбы. Пошли поголовные проверки. Тут уж Ковалю не поздоровилось бы. Выяснили бы всю подноготную.

А еще через полгода после этого произнес в американском городке Фултон свою знаменитую речь «заклятый друг» СССР Уинстон Черчилль. Вскоре за проверками пошли аресты. Частично они коснулись и советской атомной сети в США и Канаде.

Набравшийся к тому времени оперативного опыта нелегал Жорж Коваль не мог на это не среагировать. Сославшись на неизбежность новых проверок, попросил вывести его из США. Знакомым честно признался: получил выгодное предложение поработать в Европе, куда и решил отправиться. Обман, но лишь частичный. Коваль официально получил заграничный паспорт и отчалил во Францию. От Гавра было уже сравнительно недалеко и до Москвы.

Где он и оказался в конце 1948-го. И тут же, как пишет Андрей Шитов, начались проверки его друзей по Су-Сити. Их допрашивали, просили рассказать о Ковале. При этом никому из них не говорили о том, что того в чем-то подозревают. Неужели сын Эбрахама, уехавшего строить социализм в СССР, и сержант Коваль — одно и то же лицо? Выплыло и злосчастное фото. Не оставалось никаких сомнений — лицо было точно одно. Провал американской контрразведки означал полный успех другой нелегальной разведки — советской, военной.

По мнению некоторых историков разведки, исчезновение Коваля из США оставалось незамеченным до 1950 года. И только тогда американцы начали бить тревогу. Искали его в местах разных. Сначала в Западной Европе. Потом почему-то в Латинской Америке.

Но, правда же, жаль, что Ковалю пришлось покинуть Штаты. С такими способностями он мог бы добраться в США и до более высоких чинов и званий, эффективно поработать на советскую разведку.

Теперь ему предстояло заново начинать жизнь в Москве.

В июне 1949 года «…солдат Жорж Коваль, 1913 года рождения, демобилизован из рядов Вооруженных Сил СССР», так ни разу за всю десятилетнюю службу в армии, то бишь в разведке, не примерив военного мундира.

Предположительно в 1950 году или чуть раньше Георгий Абрамович Коваль снова появился в МХТИ имени Менделеева.

Его дождалась терпеливая жена, которая долгие годы получала лишь короткие письма от мужа. Их передавали молчаливые люди, не склонные вступать с ней в длинные разговоры и сообщать какие-то подробности о ее супруге.

Вновь пошла тихая и счастливая своей незаметностью жизнь. Восстановился в аспирантуре, успешно, как всегда получалось у Коваля, защитил диссертацию, став кандидатом наук. С радостным достоинством принял предложение остаться работать в стенах вуза.

И вдруг из отдела кадров Менделеевки грянуло: а нам ученые вашего редкого профиля совсем не нужны. Он пытался развеять недоразумение. Убедить в ошибочности решения. Не получилось. После увольнения думал найти работу где-то еще, а потом постараться вернуться в альма-матер. Но его не брали нигде. Предлоги — разные, суть одна.

Что случилось, почему? Спустя десятилетия причины разглядеть легко, не то что тогда. Бдительные кадровики недоумевали. Где этот Жорж Коваль пребывал почти десять лет? Пишет в анкете, будто служил в армии с 1939 года, это точно зафиксировано, до 1949-го. Но почему дипломированный выпускник МХТИ с блестящими знаниями все эти годы так и оставался солдатом? Неужели не мог дослужиться ну хотя бы до младшего офицера? И награда у этого парня всего одна — медаль «За победу над Германией».

Бедные кадровики! Откуда им было знать, что есть у Коваля и другие медали. В США его оценивали более щедро. Демобилизован с почестями и двумя медалями «За победу во Второй мировой войне» и «За примерное несение службы».

А в Москве дивились: разве не странно ведет себя этот бывший рядовой? На вопросы о службе отвечает и в письменной форме, и при собеседованиях сдержанно, подробностей не приводит. Для осторожных кадровиков, и не только для них, этого было достаточно, чтобы подозрительного Коваля уволить и больше никуда не брать.

А он молчал, дав еще в 1939 году подписку о неразглашении. И не имел права нарушить честного солдатского слова. Из ГРУ, не любящего шума, его после приезда из США по-тихому отпустили.

И еще об одном. Вернувшись из США, Жорж Абрамович попал, втесался, в самый разгар борьбы с «безродными» космополитами. Дело врачей-отравителей, увольнение из органов достойных сотрудников не с той национальностью в пятой графе анкеты. Пригвождение к столбу деятелей науки и культуры со сложными фамилиями: как позорны эти атрибуты той эпохи. А этот Коваль еще и родился в США. К чему рисковать своим благополучием ради этого типа.

Но Ковалю надо было жить, кормить семью. Положение — трагическое. Пришлось, оббив сначала все только возможные пороги властных кабинетов, обратиться в ГРУ. Там откликнулись, разобрались, помогли. Почему не сделали этого сами? Хранили тайну. Но в итоге в ответ на мольбу о помощи рядового Коваля сам начальник ГРУ генерал-полковник Михаил Алексеевич Шалин написал письмо министру высшего образования В. Н. Столетову: «Прошу Вас учесть его немалые заслуги при обеспечении работой». Подтвердил, что Жорж Коваль с 1939 по 1949 год находился в армейских рядах. А объяснить, чем конкретно он в армии занимался, не может, ибо строго соблюдает закон о неразглашении государственной тайны о службе, которая проходила в особых условиях.

Не уверен, что Столетов понял ремарку об «особых условиях». На языке разведки это сочетание обозначает: был нелегалом за границей. В случае необходимости представители ГРУ обещали все это подробно объяснить кому и где надо. Но объяснять не пришлось. На просьбу генерала Шалина «учесть немалые заслуги при обеспечении работой» министр начертал соответствующую резолюцию. Обращение переслали в МХТИ имени Менделеева. И в институте быстро, без дешифровальщиков и дополнительных разъяснений, все уразумели. Коваля приняли, восстановили и назначили.

Не согласитесь ли, что послевоенная эпоха была сурова?

Студенты Коваля любили, он отвечал им тем же. Преподавал, писал научные работы. Проработал в этом институте лет сорок.

Военная разведка — ведомство исключительно закрытое — вспомнила о своем рядовом солдате лишь в начале ХХI века. Его приглашали на встречи ветеранов. Регулярно помогали, в том числе и деньгами. Даже наградили почетным знаком «За заслуги в военной разведке». В сугубо закрытом музее ГРУ поместили фото «Дельмара» и соответствующую короткую справку о деятельности в США. Свой, узенький-преузенький круг людей до этого что-то о нем слышал. А уж более широкая публика о подвигах атомного разведчика-нелегала все предшествующие десятилетия «по соображениям безопасности» и догадываться о его существовании не могла. И сам Жорж Абрамович не признавал суеты. Его не знают? Значит, так надо.

Когда руководителей ГРУ упрекнули в «забывчивости», в том, что дань публичного уважения отдана герою из их ведомства слишком поздно, они честно ответили: сам Коваль просил «пока» хранить его подвиги в тайне. Думается, генералы не лукавили.

Коваль прожил в безвестности в принципе счастливую жизнь. А после нее президент РФ побывал в новом здании ГРУ, заглянул в музей, увидел, быстро оценил, присвоили Жоржу Ковалю звание Героя России (посмертно). Вот он круг случайностей, который относительно счастливо замкнулся.

Но думать, будто заслуги Коваля в деле ускорения создания советской атомной бомбы были никому, кроме как в ГРУ, неизвестны, ошибочно. Знаю это точно. Ибо в 1993 или 1994 году на стадионе «Динамо» патриарх — основатель московского «Спартака» и мой добрый знакомый Николай Петрович Старостин вдруг показал мне на пожилого человека, сидевшего на трибуне: «Наш многолетний верный болельщик. Ученый, то ли физик или, кажется, химик».

Я поначалу не понял: «И что здесь удивительного?» Мой старинный компаньон по прогулкам по Садовому кольцу улыбнулся: «Ему бы за “Динамо”, а он, видите, за нас. Хоть и разведчик».