Оглавление

1. Шесть дней на реке
2. От автора
3. Начало
4. День первый
5. День второй
6. День третий
7. День четвёртый
8. День пятый
9. День шестой

От автора

История, рассказанная мальчиком Артёмом о том, как он вместе с папой, мамой и сёстрами Ниной и Анжелой путешествовал по реке Печоре на моторной лодке, как они плыли против течения по мелям и порогам, как ловили хариусов и жарили их на костре, каких зверей и птиц там видели и вообще обо всех приключениях, которых было немало. Мне осталось только всё это записать.

Начало

Мы живём в заповеднике, и наши с Нинкой папа и мама там работают научными сотрудниками. Папу зовут — Дима, а маму — Тоня. Наш посёлок маленький и стоит на правом берегу Печоры, а дом, в котором мы живём, почти самый крайний с верхнего конца посёлка. Откуда Печора течёт, там и верхний конец. И до берега всего несколько шагов. Выскочишь за калитку, и вот она, Печора! Только вот в школу ходить далеко. Осенью ещё ничего, а вот зимой и весной хуже. И снег, и мороз. Школа за рекой, в леспромхозовском посёлке. Почти три километра до него.

После того, как прошёл весенний ледоход, у нас только и было разговоров, что мы летом всей семьёй поедем путешествовать в верховья Печоры на лодке.

Вот уж и лето наступило, и папа привёз из Москвы нашу с Нинкой двоюродную сестру Анжелу, и все мы купались в Печоре, потому что было очень тепло, и вода согрелась, а папа с мамой всё никак не могли договориться, когда нам выезжать в верховья. Только — верховья, верховья! А толку никакого.

Почти каждый день мы хором канючили, чтобы поскорей ехать. Папа только говорил, что вот, мол, станет теплее, потому что таких малышей, как мы, он не собирается простужать на холодной северной реке. Ну, а погода-то была как раз самая подходящая, Все взрослые говорили, что это редкость такое лето. Год из годов! Уже был июль, а мы даже уже успели загореть хорошо. Да и не такие уж мы и маленькие. Я перешёл во второй класс, Нинка в четвёртый, а Анжела в пятый. Ничего себе маленькие! Папа вон нынче брал весной меня на охоту — и ничего. Правда, я простудился тогда и проболел почти до самого окончания учебного года.

И вот, наконец, папа с мамой пришли с работы и сказали, что им дали отпуск, и через два дня мы отправляемся в верховья!

— Ура! — закричали мы и тут же стали собирать свои собственные вещи, а я побежал копать червяков для рыбалки. Там, в верховьях рыбалка не то, что у нас около посёлка. Там большие хариусы ловятся.

День первый

СБОРЫ

Разбудили нас очень рано, ещё солнце не вставало, и велели проглотить по стакану молока и куску хлеба.

— Глотайте поскорей, да будем отталкиваться, — сказал папа. — Время не ждёт. Сегодня надо пройти сотни полторы километров.

Никогда я ещё так рано не вставал. Мы поднялись, проглотили, как велели нам наши родители, по стакану молока и куску хлеба и сразу же стали таскать вещи в лодку.

Солнце только-только поднялось над лесом. С нашего берега его не было видно, а тот, где лосеферма, весь так и сиял в солнечных лучах. Видно было, как в загонах ходят лосихи и доярки. Лосих собирались доить. Их доят каждое утро и несколько раз днём. Мы уже были в этом году на лосеферме и даже помогали прогуливать маленьких лосят.

Около забора начала лаять и прыгать на цепи наша охотничья собака Айка. Кошка Муська откуда-то возникла, тоже забеспокоилась, замяучила, чтобы мы её взяли с собой. Нинка стала просить папу, чтобы он разрешил взять Муську с собой в лодку, что она её будет всё время держать на руках, гулять с ней по берегу и следить, чтобы она никуда не убежала. Даже можно было бы ей надеть на шею ошейник и привязать, как собачку, на верёвочку.

Но папа сказал, что Муська проживёт эти дни, пока нас не будет, прекрасно и одна. Что сейчас лето, а не зима, а присматривать за ней и кормить станет наша соседка тётя Аня.

Муська всё-таки прибежала к лодке, когда мы стали таскать вещи. Она мяучила, чтобы мы обратили на неё внимание, тёрлась о наши ноги и всем мешала.

Вещей у нас целая куча. Надо ведь взять для такого далёкого путешествия и одежду, и палатку, и спальные мешки, и полога от комаров, чтобы можно было спокойно спать. На Печоре столько комаров, что даже прямо в доме мы спим под пологами. А мне нравится так. Словно в маленьком домике.

Папа взял в лодку очень много бензина, потому что путь был дальний. Она была очень перегружена. Всё-таки нас пятеро, вещей куча, продукты на неделю и бензин, почти двести литров. Большой бак, две канистры и два бачка от мотора.

Наконец, мы всё погрузили в лодку и разложили вещи по своим местам. Если не запомнить, где что лежит, потом будешь на стоянках, сказал папа, искать по полчаса, что тебе нужно.

Папа всем дал обязанности по нашему кораблю, как будто мы и вправду были матросами, а папа капитаном. Он так здорово командовал, что мы бегали быстро туда-сюда, таскали вещи и укладывали их.

А обязанности были такие у каждого. Папа ведёт лодку, занимается мотором и бензином, разводит костёр, устанавливает палатку и полог. Мама готовит еду и места, чтобы спать. Нина с Анжелой отвечают за всю посуду, таскают её из лодки к костру, потом моют и укладывают на место, Я сижу в носу лодки, смотрю вперёд и предупреждаю папу о всяких речных опасностях, мелях, корягах. Мне ещё папа велел следить, чтобы наша лодка на стоянках была всегда на якоре. А то её унести может. Ещё папа строго-настрого наказал мне смотреть, чтобы топор всегда был на месте, чтобы я его не забыл на какой-нибудь стоянке. И ещё он сказал, чтобы я ему помогал на мелких перекатах проталкивать лодку шестом. Ну, это я уже немного умею. А девчонки подняли меня на смех, вроде бы я слабосильный. А я им сказал, что они сами на реке ничего не умеют делать. Я уже, когда папа не видел, плавал на нашей лодке вдоль берега и шестом толкался.

— Ага! — сказал папа. — Вот ты и проговорился. Я же не велел тебе одному сталкивать лодку. Накажу!

Но я видел, что он доволен, хотя и ворчит. Это он так мою самостоятельность развивает.

Пока мы таскали вещи в лодку, на лестнице около кедра, что растёт на берегу, появился дядя Гриша, капитан с нашей заповедницкой баржи-самоходки.

— В верха́ собрались, что ли? — спросил он.

— В верховья, — сказал я.

— Ну, Артём, насмотришься на Печору-то. Смотри, всю рыбу не вылови, — дядя Гриша ни о чём кроме рыбы не может думать.

Он залез в свою лодку «Казанку», отпихнулся, завёл мотор «Вихрь» и умчался вверх по реке. Только вода разбежалась в разные стороны.

КАКАЯ У НАС ЛОДКА

Наконец, мы все забрались в нашу лодку, и папа немного оттолкнул её от берега, чтобы посмотреть, правильно ли она загружена. Ну, конечно, всё было сделано, как надо, и папа сам залез в корму к мотору. Мы вместе вытолкнули её в реку шестами, и нас тихонько понесло вдоль берега.

Лодка у нас большая и длинная. Почти восемь метров, а шириной чуть больше метра. Мы с папой её специально мерили рулеткой. Она как настоящая индейская пирога. В ней трудно ходить, потому что она сильно качается, и можно из неё выпасть, если не привык. Я уже умею с ней обращаться. Ведь всё лето, от весны до осени, мы только и делаем, что плаваем на лодке. По ягоды или грибы — на лодке, на другую сторону — на лодке, на охоту — на лодке. Без лодки у нас нет никакой жизни, потому что дорог почти совсем нет, кругом тайга и болота. У каждого хозяина на Печоре есть лодка, а то и две.

У нас лодка ещё большая и устойчивая. А вот у нашего соседа Юрия Ивановича есть маленькая лодочка, так в той удержаться почти невозможно.

Наша лодка деревянная и сделана из досок как раз длиной в лодку. Она просмолена чёрной смолой. На борту у нее папа написал большими белыми буквами «ЗАПОВЕДНИК». Наша лодка самая красивая в посёлке и мчится под мотором очень быстро.

На корме подвешен мотор «Нептун-23». Он так и называется — подвесной. Заднее сиденье прямо у самого мотора и управлять лодкой надо за мотор. За специальную ручку. Она называется румпель. Папа мне уже часто даëт управлять лодкой. Вот когда интересно-то! Сидишь около мотора, а он рычит у самого уха. Словно живой зверь. Когда начинаешь крутить румпель, чтобы прибавить ходу, мотор начинает реветь сильнее и сильнее, а тебя прижимает к нему.

Сначала я не мог управлять мотором и лодкой одной рукой, потому что румпель очень тугой, Я всё делал двумя руками. Теперь я подрос и управляюсь одной рукой, левой.

Раньше, когда папа учил меня водить лодку, он сажал меня между коленями и всё время придерживал румпель, чтобы я резким поворотом не перевернул лодку. Теперь папа уходит в нос, и я сам могу сидеть у мотора и рулить по реке. Правда, я ещë не очень хорошо знаю, где мели, а где глубокое место. А папа мне показывает рукой, куда надо ехать. Я теперь все опасные места стал запоминать. Мне пока не разрешается ещё давать полный газ, потому что это опасно. Лодка набирает такую скорость, что её сразу не остановишь, если какая опасность впереди.

Однажды мы с папой подъезжали к берегу, и я сидел за мотором. Я хотел повернуть ручку румпеля на самый малый газ, а дал самый большой. И мы со всего хода вылетели на берег. Папа вскочил на ноги, когда увидел, что лодка набирает ход. Он замахал мне руками, но его выбросило на берег. Я упал вперёд на дно и поцарапал плечо. А папа успел потом прыгнуть обратно в лодку и заглушил мотор. Он взревел со страшной силой, когда мы вылетели на берег. Ну, мне потом и попало! Хорошо ещё, что берег в том месте был песчаный и пологий. Папа сказал, что если бы берег был крутой, то лодка бы прямо развалилась. Конечно! Такая силища у мотора!

После этого папа мне целую неделю не давал править. Ну, а теперь можно. Главное, если какая опасность впереди, надо просто нажать на специальную кнопку, мотор заглохнет, и лодка остановится.

Только вот заводить мотор я не могу. Силёнок не хватает. Папа сам с такой силой дёргает за шнур заводной, что видно, как мотор сопротивляется.

МЫ ОТПЛЫВАЕМ

Вдоль всего нашего берега стоят лодки. Упёрлись носами в берег. Лодки такие же длинные и чёрные, как наша. На корме у каждой лодки мотор с белым колпаком. Многие моторы наклонены в лодку. Это для того, чтобы не мокла подводная часть с винтом и не портилась. Чтобы вода туда не набиралась. Как-то мне папа сказал, что эти моторы, похоже, как будто лезут в лодки и не могут никак залезть. И, правда, похоже.

Мы тихонько проплыли по мелкому месту мимо кедра и лестницы. Муська прыгала за нами по берегу и мяукала.

Наша лодка поравнялась с заповедницкой баржой. Она была вытащена носом на берег. Река уже стала совсем мелкой, а барже надо глубокую воду, чтобы ходить по реке. Под самой баржой, у её кормы есть глубокая яма. В ней живут окуни. Мы каждый день ловим их с этой баржи, а стая всё не уменьшается. Там даже есть один здоровенный окунь, но никак не даётся нам и не берёт ни на какие приманки. Даже на окуниный глаз не берёт. Мы пробовали.

Наконец, лодку вынесло на глубокое место, и папа откинул мотор в воду. Потом он подкачал в карбюратор бензина и дёрнул заводной шнур. Мотор сразу зарычал, заревел. С того берега отозвалось эхо. Тут папа сбросил газ и стал ждать, пока мотор прогреется. Без этого нельзя сразу ехать, потому что можно испортить мотор. Папа сидел, облокотясь на крышку мотора, а тот урчал, булькал. Над водой над самой, как синий туман, потянулись выхлопные газы. Потом папа включил скорость, в моторе стукнули шестерёнки, и мы поехали в верховья Печоры!

И тут меня словно кипятком обожгло. Червяков забыли! Как же мы будем рыбачить?! Я вскочил и крикнул папе, что забыли червяков. Он стал сердиться и сказал, что это не мы забыли, а я забыл, что вот, мол, пути нам не будет, если вернёмся. А мама сказала, что всё это суеверия, и не надо к ним детей приучать. Папа снова причалил лодку к берегу и грозно сказал, чтобы я одним духом смотался за червяками. Мама стала спрашивать: «А дэту не забыли? Не забыли дэту?» Это такая мазь от комаров. Без неё в лес лучше не ходить. Комары сразу загрызут

Червяки у меня были приготовлены в консервной банке и стояли за бочкой с водой около крыльца. Сколько я труда положил, чтобы их накопать! Понятно, почему папа сердится. Может, он ещё подумал, что я и топор вот так же где-нибудь забуду. Ну, уж топор-то я ни за что не забуду. Как в походе без топора!

Я быстро поднялся по лесенке к дому, и Муська помчалась за мной вприпрыжку. Наверное, решила, что я остаюсь дома, и очень обрадовалась, Айка тоже обрадовалась, как только увидела меня, запрыгала на цепи, залаяла. Но я подхватил банку с червями, погладил Муську, почесал Айке горлышко и между глазами, чтобы она не забывала меня, пока мы ездим по Печоре, и побежал к лодке.

Мы снова отчалили, и папа повёл лодку прямо сразу вдоль берега по мелкому месту, чтобы не терять времени.

Муська помчалась вслед за нами. Она мяукала и просилась к нам в лодку. И девчонки и мама смотрели на Муську. Она сразу отстала, потому что папа прибавил ход. Она всё подпрыгивала, перескакивала через камушки и коряжки, и нам уже не было слышно, как она мяучит. Такая серенькая, маленькая. В последний раз я её увидел, когда она забралась на какой-то пенёк и села на нём, Видно, поняла, что мы её не возьмем с собой, да так и осталась сидеть на этом пеньке. Мне стало её так жалко, что даже стало трудно дышать. И девчонки тоже, видно, сильно жалели Муську. Только старались этого не показать.

Зачем мы оставили Мусеньку? Я бы за ней смотрел, водил бы на верёвочке её и не давал бы ей уходить далеко от лодки.

Мне казалось потом, что Муська всё это время так и сидит на пеньке, жалобно мяучит и ждёт, когда мы приедем.

А папа смотрел вперёд, и я стал тоже смотреть вперёд.

ВПЕРЁД ПО РЕКЕ

Папа вёл лодку около самого берега в тени. Было прохладно. А когда лучи солнца прорывались сквозь густые ветки деревьев, сразу становилось теплее лицу, и глаза слепли.

За первым поворотом река открылась во всю ширь. Солнце стояло ещё низко, и дно было видно хорошо. Такая была чистая вода. Казалось, что мы держимся не на воде, а летим по воздуху. А вот впереди, прямо против солнечных лучей река не казалась такой прозрачной. Она была словно в пыли. Сначала я не мог понять, почему река кажется такой мусорной. И тут я увидел, что над ней, над самой-самой водой роятся какие-то насекомые. Солнце светило на них, они блестели маленькими крылышками, и река была словно в пыли.

Сколько же там было этих насекомых! Папа сказал мне потом, что это летают подёнки и веснянки. Они живут на свете всего два-три дня. Некоторые даже один день или несколько часов. Вылупятся, полетают, отложат яички и гибнут.

Река сверкала так, что больно было смотреть. Далеко, посерёдке плыла лодка. Она словно отделилась от реки и замерла на одном месте, В этой лодке стоял дядя Гриша с каким-то шестом в руках.

— Что это он там делает? — спросила Анжела. Папа сказал, что ловит рыбу, и добавил: «Вот уж скопа, так уж скопа и есть».

У нас в посёлке дядю Гришу прозвали скопой за то, что он лучше всех умеет ловить рыбу. Скопа — это такая большая хищная птица. Почти орёл. Она питается только рыбой. Она кидается на рыбу прямо сверху и выхватывает её из воды. Я, правда, никогда не видел, как скопа ловит рыбу. Мне папа рассказывал.

А тем временем дядигришина лодка плыла уже недалеко от нас. Папа замедлил ход, Я увидел, что дядя Гриша стоит на носу лодки и держит в руках шест. Он опустил его в воду и внимательно смотрел вниз. Вдруг он ткнул шестом, сильно-сильно, и сразу же вытащил его. А на нём была большая рыба! И брызги так и полетели в разные стороны! Он её острогой! Он на мелком месте увидел налима и заколол его.

Девчонки и мама заворочались на своих местах, чтобы лучше видеть. Налим извивался, крутился на остроге, сверкал на солнце. Aй да дядя Гриша! Вот мне бы так!

Папа прибавил газу, и мы проехали мимо. Дядя Гриша даже не посмотрел на нас, всё возился с налимом. А налим был большой. Даже больше того, какого папа принёс недавно утром. Он тоже умеет поднимать налимов. На Печоре говорят не ловить, не колоть налимов, а поднимать.

А лодка всё мчится дальше и дальше. Река поворачивает то в одну сторону, то в другую. Солнце то слепит мне глаза, то греет поочередно щёки лоб и затылок.

Я смотрел, смотрел на берега и заснул…

КАК МЫ СПАСЛИ ПТЕНЧИКА

А проснулся я оттого, что мотор замолчал. Лодка стояла у берега.

— Вот так засони мы! — засмеялась мама. Оказывается все мы позасыпали. Только папа не спал. Он так и сидел всё это время за мотором и правил по реке.

— Ну вот, — сказал папа, — здесь и будем завтракать. Быстро за дровами.

Анжела с Нинкой сразу же притащили какую-то мокрую корягу. Папа сказал, что лучше пусть они занимаются своими обязанностями, готовят посуду. Ещё натаскают таких дров, что до обеда костра не соорудишь. Он сам свалил топором сухую ольху и притащил её на берег. Мне он сказал, чтобы я принëс разжиги. Я, конечно, знал, что требуется. Нашел сваленную берёзу и надрал с неë сухой берёсты. Костёр у нас сразу загорелся.

Пока грелся чайник, и мама готовила еду, я стал смотреть по сторонам. На утренней реке очень красиво. Уж в который раз я так сижу и жду, пока закипит чайник. Мы ведь с папой и мамой сколько раз уже ездили по реке. И на охоту, и по грибы, и по ягоды. Всегда папа сооружает костерок, и мы все обязательно пьём чай и едим около костерка. А чай на костре так вкусно пахнет! Не то, что дома!

Тут папа побежал к костру, потому что чайник вскипел и стал заливать огонь. Крышка начала подпрыгивать и звенеть.

Утро было такое чудесное! Первое утро нашего путешествия! Река сверкала. Небольшой ветерок дул. Он отогнал всех комаров. Деревья словно грелись на солнышке. И мама сидела на складном стульчике и тоже грелась на солнышке. Она, наверное, замёрзла, когда заснула в лодке. А папа возился около костра, что-то там ворошил, подкладывал сучки. Он любит возиться с костром и старается разжечь его с первой спички. У него всегда это получается. Он и меня учит, как надо всё в тайге делать, если что-нибудь случится.

Только мы сели пить чай, налетели слепни. Откуда только они взялись! Сразу столько много. А папа сказал, что тут где-нибудь неподалëку стоит лось, и слепни от него на нас перелетели.

Анжела спросила: «Это домашний лось?» И стала смотреть в лес. Она, наверное, забоялась, что если лось дикий, так он на нас набросится. А папа сказал, что, во-первых, здесь домашние лоси не ходят, потому что мы уже далеко заехали, а, во-вторых, дикие лоси на людей так вот просто не бросаются. Медведи и те не бросаются. А Анжела сказала, что она слышала, как взрослые в Москве говорили, что лоси приходят прямо в Москву и даже кидаются на людей. Папа сказал, что такое быть может, потому что в Москве тайги нет, и там лоси совсем не боятся людей. И потом там много машин и народа, и может, какого-нибудь лося загнали так, что ему некуда было деваться. Вот он и бросился убегать или защищался. Папа много знает про зверей.

Потом мы поели, собрались и покатили дальше.

Только мы отъехали от нашего места, я увидел, что слева через реку полетели какие-то маленькие птички. Четыре. Это были птенчики, слётки. Наверно, первый раз они полетели через реку. А река тут была широкая. Папа направил лодку наперерез им, а они уже пролетели половину реки, до середины. И стали снижаться. А один даже стал отставать. Он, наверное, был самый слабый.

Я замахал папе, чтобы он прибавил скорость. Может, мы их ещё спасëм, если они упадут в реку. Это ведь не утята, плавать не умеют.

Три птенца перелетели реку и уцепились за кусты, за веточки, а тот, который самый слабый, упал в воду. Совсем ослабел. Он упал перед самой лодкой, Я сразу перевесился за борт и подхватил этого бедняжку. Мы успели!

Птенец сидел у меня в ладонях и не шевелился. Только я чувствовал, как очень быстро колотится у него сердечко. Прямо трепещет. Он был весь мокрый. Мы пристали к берегу и посадили его к тем трём. Они даже не улетели, так устали. Только посматривали на нас и не шевелились.

Папа сказал, что это птенцы зяблика. Они были очень смешные. У них на головках, над глазами торчали пучки пуха, словно рожки. Они сидели на ветках и не шевелились, Наверно, сами не могли поверить, что перелетели через реку. Хорошо, что мы спасли маленького. Интересно, почему это они полетели? Может, кто их спугнул? Даже папа не сказал бы, зачем это они сделали.

ЧТО БЫЛО НА БЕРЕГАХ

А потом ничего интересного по берегам не было, пока мы плыли по реке. Только лес и лес по сторонам. Много деревьев наклонилось к реке. Это весной их вода подмыла, и они наклонились. Мы несколько раз проезжали под такими наклоненными елками. Мама всё папе говорила: «Зачем ты рискуешь? Зачем ты рискуешь?» Это она боялась, что ёлка может на нас упасть. А я ничего с папой не боюсь.

Потом мы проехали несколько деревень, и папа всё время говорил нам их названия. Волосница, Речной, Курья. В Речном берег был высокий. Даже выше, чем у нас в посёлке. Река его так сильно подмыла, что подобралась к самым домам. Даже один дом выдался углом над рекой. И видно было, что там люди не живут, потому что его уже стали разбирать по брёвнышкам. Чтобы перенести на другое место. Строили, строили дом, жили в нём, а река всё равно победила. И ещё другие дома смоет, которые рядом.

После Курьи Печора стала ещё шире. По берегам во многих местах было много песка. Ну, прямо настоящие пляжи. Я такие в кино видел. И ещё по телевизору, когда в прошлом году у бабушки в Москве жил. У нас на Печоре телевизоров нет, потому что далеко.

Анжела спросила меня, что это за пляжи по берегам. А я не понял, о чëм она меня спрашивает, и сказал, чтобы она у папы спросила. Я ведь в этих местах ещё ни разу не был. Тогда она спросила у папы: «А кто эти пляжи сделал? Почему здесь никто не купается?» Папа тоже сначала не понял, о чëм его Анжела спрашивает, а потом начал так хохотать, что чуть из лодки не выпал. И мы все тоже стали смеяться, потому что Анжела решила, что эти пляжи люди сделали, чтобы загорать. Вот так Анжела! Вот так москвичка! Да никто эти пляжи не делал. Это река нанесла песок во время половодья весной. Так он и остался лежать. А я ещё подумал, что вот какие у нас на Печоре пляжи большие. И никого нет, никакого народа. Только зайцы бегают. Я однажды видел на таком песке зайца. И вода у нас чистая. И нет никого. Только мы.

Потом мы пересекли перекат, и за поворотом показалась деревня Пачгино. На высоком берегу — дома, а вдоль берега приткнулись лодки с моторами.

На берегу стояло стадо коров, и огромный бык ходил по берегу и рыл копытами землю. Папа выключил мотор, и лодка замедлила ход прямо против деревни. Бык рыл землю копытами и ревел страшным рёвом. И будто все попрятались в деревне от этого страшного быка, потому что на берегу почти ни одного человека не было видно.

Но вот в верхнем конце деревни показались кони. Целый табун. Лошадей, наверное, пятнадцать. Они быстро бежали от домов к воде, а позади этого табуна ехали верхом на лошадях двое мальчишек. Как они здорово держались на лошадиных спинах! Я стал смотреть на них во все глаза. Я ведь ещё ни разу не видел, как по-настоящему ездят верхом. Вот мне бы так! И я сразу стал себе представлять, что и я вот так, как и эти мальчишки, мог бы тоже сесть верхом на коня и помчаться за табуном! И грива лошадиная развевалась бы по ветру от быстрого бега моего быстроного коня и все, и мама, и папа, и особенно девчонки, смотрели бы на меня и любовались бы мной. А я просто так бы оглянулся на них пару раз и помчался бы дальше. И хорошо было бы, если бы у меня было седло, и можно было приподняться в стременах, и свистнуть, и закричать что-нибудь громким голосом, а конь бы вздрогнул и помчался ещё быстрее. Только бы пыль из-под копыт…

Мальчишки загнали лошадей в воду и стали их поить. А я всё смотрел на них и вдруг увидел, что бык, поматывая головой, идёт прямо на этих лошадей и этих мальчишек, и мне стало страшно за них.

Но мальчишки закричали на лошадей, стали выгонять табун из воды и умчались.

А в деревне Пачгино, оказывается, две деревни. Нижнее Пачгино и Верхнее Пачгино! Мы на моторе проехали километра полтора, а, может, и больше, и снова выехали к деревне, а это было Верхнее Пачгино. Там берег был высокий, обрывом, и в этом обрыве было много норок. Их нарыли ласточки-береговушки.

КАК СЕНО ГОТОВЯТ

Потом начались по берегам луга. На них ставили сено. Лодки стали попадаться на реке. В лодках сидел народ. Женщины и девчата были повязаны белыми платочками. И даже у мужиков тоже были белые платочки на головах. Из лодок торчали косы, грабли и вилы. Вилы были не железные, а деревянные. С двумя или тремя рогами. У нас в посёлке тоже такими пользуются. Такие вилы специально ищут в лесу. Найдут подходящую берёзку, срубят, высушат, остругают концы, очистят от коры, сделают всё гладкое — вот тебе и вилы готовы. И не надо ничего покупать. А если такая берёзка ещё не доросла, то ждут, пока подрастёт.

На берегах, где были луга, стояли палатки и полога под тентами, а вдоль берега — лодки. Деревянные и алюминиевые, с моторами. Возле палаток костры. Дым от них тянулся над рекой. Запах дыма такой приятный, сладковатый. И всё время пахло скошенной травой. Мы въезжали в такой запах, прямо как в дым. Только в невидимый дым.

Я лежал в носу лодки и напевал разные песни. Мне даже казалось, что мотор гудит и подпевает мне. Особенно, если не словами поёшь, а просто так — м-м-м-м… И так мне было хорошо, что хотелось вскочить во весь рост и закричать на всю реку, чтобы все услышали, как мне хорошо и прекрасно.

А солнце уже стало уходить на запад, а на берегах везде косили траву и убирали сено.

Кони тащили сенокосилки, мотали головами и отмахивались от слепней своими хвостами. Сенокосилки трещали. На железном сиденье у каждой трясся какой-нибудь дядька. И голова у него была обвязана белым платком от солнца и комаров.

На других местах уже убирали сухое сено в длинные валы, а потом возили в стога. Сено собирали конными граблями, а не ручными. Это такая штука широкая на двух огромных железных колëсах. Прямо выше меня. Между ними в ряд длинные кривые железки из толстенной проволоки. Они могут откидываться, когда в них нагребётся сено. Сверху железное сиденье. На нём сидит человек и правит лошадью. Она тащит эти грабли и собирает сено. Потом этот дядька — раз! — нажимает такую специальную педаль, и кривые железяки откидываются вверх, и всё сено остается на месте.

И до самого вечера мы смотрели, как на берегах собирают сено. Вечером в нескольких местах даже сено уже укладывали в стога. Стога на Печоре делают длинные и плоские, потому что сено часто укладывают в сырую погоду. Ещё не совсем подсохшее. А в таких стогах сено продувает ветром, и оно не гниёт. Сено кладут между высоких шестов. Они воткнуты в землю и называются стожары.

КАК БЕЛКА ПЛАВАЕТ

Когда мы отъехали от того места, где сгребали сено, и проехали на широкое место реки, я увидел вот что. На самой середине реки что-то плыло через реку, и там что-то торчало.

— Смотрите, смотрите! — закричал я и стал показывать на это. Все стали шевелиться в лодке, а папа встал даже во весь рост. Он смотрел в бинокль, чтобы лучше было видно.

— Это какой-то маленький зверёк, — сказал он. — Да это же белка! Вон как лапками молотит.

И вот мы подъехали к самой белке. Она и правда очень быстро гребла лапками. Они только мелькали в воде, и брызги летели во все стороны. Хвост торчал над водой, прямо как парус. Белка была рыженькая. Глазища у неё большие и чëрные. Папа стал её фотографировать. Она старалась от нас уйти и повернула к тому берегу, с какого плыла. Тогда папа замедлил ход, и белка повернула по старому пути. Ей ещё оставалось немного до берега, и я увидел, что ей уже тяжело плыть. И хвостик стал опускаться в воду. Трудно ей было держать хвост торчком, да ещё и грести через реку.

Папа снова подъехал к белке и загородил ей дорогу, чтобы мы смогли её хорошенько рассмотреть. До берега было уже совсем близко. Я стал показывать папе, чтобы он ещё поближе к ней подъехал. Я хотел её рассмотреть получше. До неё уже можно было веслом достать. Вдруг она повернула прямо к лодке, подплыла и тут же забралась к нам.

Что тут началось!

Девчонки сразу завизжали. Мама замахала руками, потому что белка заскочила ей на спину. Потом белка стала метаться по всем вещам и никак не хотела прыгать в воду. Она очутилась у меня под ногами, и я хотел её поймать. А она только скользнула мокренькая по моим ладоням, проскочила между ногами и сзади взлетела мне на голову. Все заорали, когда увидели белку у меня на голове! Она царапнула мне лоб коготками и прыгнула, вертя хвостом, прямо маме на плечо. Мама опять закричала, что все мы перетонем с этой несчастной белкой. Но тут уж она соскочила с мамы и уселась посреди лодки на вещах.

Папа хохотал, мама кричала, и все мы орали, сами не зная что.

Бедная белка сидела на вещах и часто-часто дышала. Она прижала левую лапку к груди, будто у неё было плохо с сердцем. Вся она была мокренькая, какая-то несчастная и облезлая. Я сразу вспомнил, что я, наверное, весной был такой же, когда сорвался с берега в воду и весь вымок. Тогда все ребята тоже хохотали до упаду, а мне совсем было не до смеха. Поэтому я не хотел, чтобы белку пугали, и крикнул: «Не трогайте её! Не обижайте!» А папа засмеялся и сказал, что её непросто обидеть. Маленькая-то она маленькая, а попробуй поймать и в руки взять, так она всего тебя искусает. И папа направил лодку к берегу. Он причалил, и белка прыгнула тут же в траву. Она прошуршала и умчалась в кусты. Вот так белка!

Мы стали папу спрашивать, почему это она поплыла через реку.

И папа рассказал нам, что это молодые белки плывут через реки, идут по тайге на новые места. Они ищут, где других белок поменьше, и им будет лучше жить. Больше будет и места и корма. Он сказал, что это называется миграция, а когда белки идут на новые места, то это они мигрируют. Так учёные говорят. И ещё папа рассказал, что когда он жил на Алтае давно, то он видел вот такую белку, которая мигрирует, высоко в горах. На вершине. Там, где уже и леса нет, одни камни.

У нас в заповеднике есть один такой учёный, дядя Серёжа, Он как раз изучает, как живут белки в лесу и куда они мигрируют. Он ловит их летом в специальные ловушки. Они стоят в лесу и сделаны как корыто перевёрнутое. Только из дерева. И там внутри приманка, гриб или кедровые орешки. Белка хочет их взять, а ловушка захлопывается. Там приспособлены специальные палочки. Они называются насторожка и ещё как-то. Я забыл. А потом этих попавшихся белок дядя Серёжа вынимает из ловушки в мешок и на ухо приделывает такую пластиночку из алюминия с номером, маленькую. На ней ещё мелкими буквами написано — «Москва. Сообщи бюро кольц.».

Потом он этих белок выпускает. И вот уже осенью, когда охота начинается, охотник добудет такую белку и сразу увидит у неё на ухе эту метку и прочитает, что там написано. Пошлёт он её в Москву и напишет, где добыл эту белку. Или в заповедник. Тогда учёные узнают, куда ушла белка и сколько она прошла по тайге.

А ещё у нас в заповеднике, в нашем посёлке, построили большие клетки. В них дядя Серёжа и тетя Эля посадили белок. Они их наловили в лесу. У этих белок появились маленькие бельчата. Когда они вырастут, им тоже нацепят метки на ухо и выпустят в лес как диких. Только тетя Эля не разрешает часто смотреть белок в клетках. Они от этого пугаются и даже могут разбиться об железную сетку.

Девчонки еще много спрашивали папу про белок. Особенно Анжела. Она ведь совсем ничего не знает про тайгу и зверей. А я их не слушал.

ПОДАРОК СКОПЫ

Мы ехали всё дальше и дальше. Волна от нашей лодки катилась по песку, когда лодка проходила рядом с берегом. Маленькие кулички-перевозчики вспархивали с песка, как только набегала на них эта волна. Кулички летели над самой водой впереди нас и пищали тоненько: «Тири-ти-ти! Тири-ти-ти! Тири-ти-ти!». Их называют потому перевозчиками, что они летают с одного берега на другой и будто говорят: «Перевезу! Перевезу! Перевезу!» И верно, похоже. Иногда они летели прямо рядом с лодкой, около меня. Я даже видел очень хорошо их маленькие глазки, чëрненькие и блестящие. Они улетали вперëд и там садились на песок около самой воды. Они поднимали крылья, будто потягивались после сна, и останавливались, и качали своими хвостиками. Хвостики у них коротенькие-коротенькие. Когда мы подъезжали к куличкам, они опять срывались и летели вперëд. Потом они долетали до своей границы и поворачивали обратно. А там, впереди нас встречали новые кулички. И были ещё крупные кулики. Они называются большие улиты.

Хорошо мне было сидеть впереди, в носу лодки. Смотришь вперёд, а за каждым поворотом открываются новые и новые печорские излучины. Если смотреть в воду, то видно совсем рядом жёлтое дно. Иногда я замечал, как уходили в сторону от лодки большие и маленькие хариусы. Водоросли шевелились словно волосы. Я увидел даже налима, когда папа замедлил ход на перекате. Налим не убежал от лодки. Он стоял на месте, головой против течения и чуть-чуть шевелился. Я замахал папе рукой, и он остановил лодку. Мы все стали смотреть, как налим лежал на мелком месте. Мне даже захотелось выпрыгнуть из лодки и схватить его. А папа сказал, что это бесполезное занятие. Разве можно поймать рыбу в воде руками. Налим, хоть и еле шевелится в воде и на вид ленивый, но плавает не хуже других рыб. Даже может ловить мальков.

За одним поворотом мы вдруг увидели на гальке у самой воды огромную птицу. Снизу белую, а сверху чёрную. Она взмахивала крыльями и что-то долбила на камнях. Какую-то добычу.

— Это скопа! — крикнул папа и встал во весь рост, чтобы лучше видеть.

Мы тоже повытягивали шеи и во все глаза смотрели на скопу. И тут я увидел, что она клюёт какую-то здоровенную рыбу. Рыба изгибалась и била хвостом по гальке и песку. Даже камни летели в стороны.

— Это она налима поймала! — крикнула мама и стала папу торопить, чтобы он поддал газу, а то скопа утащит рыбу.

А та всё долбала и долбала налима по голове, но никак, видно не могла его добить. Почему она сразу не уволокла его, я так и не понял. Налим, правда, был большой, но ведь из реки-то она его вытащила и смогла донести до берега.

Когда до скопы оставалось совсем недалеко, она развернула, прямо распахнула огромные свои крылья, снизу белые, и взлетела. Она несколько раз прыгнула по берегу, будто разгонялась, как самолёт, а потом взлетела. Налим запрыгал к воде. Я закричал папе, чтобы он скорее газовал к берегу. Я приготовился выпрыгнуть из лодки и схватить налима.

Лодка с разгона загремела по камням, я выскочил на берег и животом навалился на налима. Прямо у самой воды! Он выкручивался из-под меня, но я лежал на нём и кричал, чтобы они меня выручали и тоже хватали налима. Тут подбежал папа, схватил его под жабры и швырнул в сторону, подальше от воды, к кустам.

Все повыскакивали из лодки и помчались к налиму. Он лежал на песке, большой, длинный. Рот у него был огромный, во всю голову, с белыми губами. Он медленно его раскрывал и шлёпал по песку хвостом.

— Вот так скопа! — сказал папа. — Прямо подарочек нам она сделала. Будет у нас сегодня вечером первая уха. Да какая уха! Из налима!

НЕОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ

А Печора становилась все уже и уже. Появились перекаты с сильным течением и волнами. Они били в лодку, и брызги летели мне в лицо.

Потом мы проехали место, где в Печору впадает река Унья. Только непонятно, почему Унья впадает в Печору, а не наоборот. Печора ведь меньше и мельче.

Там ещё есть деревня Усть-Унья. Она стоит на крутом высоком берегу, прямо на горе. К воде обрыв, и видно камни, как скалы. Когда мы подъехали к этой деревне, как раз садилось солнце, и вся она была освещена красным светом. И было очень красиво.

После этой деревни совсем стало мелко. Лес рос прямо по берегам. Везде ёлки наклонились к воде, и один раз мы проехали прямо под ними. До веток можно было рукой достать. Я хотел, а мама сказала, чтобы я не крутился в лодке.

Когда уже стало темнеть, мы причалили к острову. Этот остров мы потом назвали Необитаемым островом. С двух сторон его обтекала Печора. Одна протока, глубокая и узкая — слева, а другая, широкая и мелкая — справа. Вот мы и остановились со стороны широкой протоки.

Первым делом я вытащил якорь и закопал его в песок поглубже. Берег был невысокий и немного пологий. Кругом никаких кустов, а сам остров ровный как доска.

Хоть и было уже поздно, но заря светилась за верхним концом острова. Там, где начинались эти две протоки. В том месте сильно шумела вода, потому что там были перекаты.

Мы стали быстренько выгружать из лодки наши вещи и таскать их на берег. Папа сказал, чтобы мы не раскидывали вещи по всему острову, а то потом искать их будет одно мучение. Ну, конечно, мы тут же стали валить всё в одну кучу. Папа стал возмущаться и сказал, что это мы нарочно так делаем, что потом надо будет перерывать всю эту кучу, чтобы найти нужное. Тогда мы стали раскладывать вещи по сортам. Посуду в одну кучку, спальные принадлежности в другую, а еду в третью.

Из верховьев Печоры дул легкий, прохладный ветерок. Пахло цветами, тайгой и рекой. Мне так захотелось остаться жить на этом острове! Я сказал папе, как хорошо было бы здесь построить дом и поселиться всем на всю жизнь. Но папа сказал, что это сейчас, летом, вода в Печоре малая, а весной тут над островом метра три-четыре глубины и течение страшенное.

Потом мы с папой пошли за дровами на верхний конец острова. Там, где начинались эти наши две протоки, было навалено много сухих деревьев. Их нанесла река весной в половодье, мне папа сказал. Весной так много в реке воды, что она выворачивает деревья с берегов и несёт их. А в тех местах, где узко или мелко, они цепляются за дно, а потом друг за друга, и получается куча, завал. Она, такая куча, на Печоре называется хóлуй. Там было много сушняка, и мы притащили полно дров для нашего костра. Будто собирались всю ночь не спать, а сидеть около него.

На другой стороне острова росли большие ивы. Мы туда пошли за палками для палатки. В полумраке кусты эти казались очень высокими. От ветерка они шевелились как живые. Листья с обратной стороны были светлее, как будто серебристые. Листья шевелились, и они казались живыми, эти кусты.

Папа срубил три большие ветки, и я начал обламывать с них мелкие сучки, чтобы легче было тащить. А папа сказал, чтобы я ничего не ломал, а тащил все это к месту. Если бросить мелкие веточки с листьями в костёр, то будет много дыма, и он отпугнёт комаров.

А комаров, тут я увидел, около кустов было ужас сколько! Как только мы влезли в кусты, и папа стал рубить палки, целая тучища комарья навалилась на нас и стала грызть со страшной силой. Мы целый день не знали, что такое комары, потому что на лодке ветерком обдувает. Мы совсем забыли про комаров, и я даже забыл намазаться дэтой.

Я подхватил уже нарубленные ветки и помчался к нашему лагерю. Когда я прибежал к берегу, где сидели мама и девчонки, то все комары, которые мчались за мной, стали их тут же грызть. Даже ветерок не отгонял, А мама сразу зашумела и сказала, что это я нарочно сделал, чтобы комары грызли их тоже. И все стали скорее мазаться дэтой. Без этой мазилки на Печоре летом пропадёшь от комаров.

Тут пришёл папа, разжёг костёр и стал ставить палатку, а в палатке натянул полог от комаров. Потом он выпотрошил налима, нарезал его на куски и сказал маме, чтобы она его готовила, потому что надо уже ужинать и спать ложиться. Мама сложила все куски налима в большой котелок и стала варить уху. Вот она сварилась и мы стали черпать её ложками прямо из котелка, а потом пили чай из кружек, сидели у костра и слушали ночную тайгу. Река шумела на перекатах. Комары зундели тучами над нами, и дым костра их совсем не отгонял. За деревьями в лесу на другой стороне протоки, наверное, прятались разные звери и смотрели на нас через реку. Они смотрели на нас, какие мы красные от костра. Было ещё совсем светло, потому что это была белая ночь.

Я подумал, что вот всегда звери смотрят на тех, кто проезжает по реке и ревут моторами, а самих зверей не видят. Люди совсем не умеют скрываться в лесу. А вот звери и птицы часто так хорошо прячутся, что сразу их и не увидишь. Один раз мы с папой ходили летом в лес, и у меня прямо из-под самой ноги вылетела куропатка. Она сразу так сильно затрещала крыльями, что я чуть не упал от испуга. Да ещё она закричала так сильно, будто захохотала. Я сел на землю даже, а папа стал смеяться надо мной. Потом он сказал, что и сам испугался от неожиданности.

Вдруг с верхнего конца острова послышался какой-то плеск. Сначала мы все сразу услышали, как на берегу осыпалась и загремела галька, а потом — плеск. Мы посмотрели в ту сторону, но ничего не увидели.

И вдруг появился лось.

Он медленно переходил реку, а потом остановился посередине и стал смотреть в нашу сторону. Он стоял как раз так, что весь был виден на заре. Если бы он остановился правее или левее, то мы не смогли бы его рассмотреть хорошо. Он скрылся бы на фоне леса. А так он стоял и смотрел в нашу сторону, и мы ему, наверное, были хорошо видны. Потому что на нас светил костёр. И он нам был хорошо виден. Это был большой бык. Рога у него были толстые. Я видел такие рога у нашего лосефермского лося Бурого. Они все в коже и ещё растут. Они каждый год растут у лосей-быков, а зимой они спадают и на следующий год вырастают новые. Еще больше, чем были. Такие молодые рога, сказал папа, у оленей называются панты. Лоси тоже ведь олени. Эти панты все в мелких-мелких волосках. Как в бархате. Осенью вся кожа с них слезает, и рога становятся твёрдыми и острыми. Лоси ими дерутся. А ещё лучше лоси дерутся копытами, передними ногами. Мне папа рассказывал, что они могут даже отбиться своими ногами от волков, которые на них нападают. И даже как-то охотники нашли волка с пробитой головой. Это ему лось пробил её копытом.

Нам видно было, как лось водит своими большими ушами во все стороны. Он старался услышать, что мы делаем. Мне показалось, что он нас вовсе не боится. Просто подошёл поближе узнать, что это за люди живут на его острове и что тут делают.

Мы сидели неподвижно, и лось тоже не двигался. Он замер, будто красовался перед нами.

Потом Нинка встала во весь рост. Лось испугался, фыркнул и бросился дальше по своему пути через реку. Он разбрызгивал воду во все стороны ногами и гремел галькой. Потом он ухнул в глубокую протоку и сразу исчез. Там были деревья, и темно. Но мы услышали, что он дальше не пошёл и снова остановился. Он, наверное, соображал, гонимся мы за ним или нет. Стоит ли удирать во весь дух, как от охотников.

Он постоял несколько минут на берегу, потом он ушёл в темноту. Он хрустел там ветками, и нам даже был слышен этот хруст, хотя река сильно шумела.

Я раньше думал, что звери ходят по лесу совсем бесшумно всегда. А этот лось даже и не пытался не шуметь.

Когда он выходил на берег, я успел заметить, как его белые ноги замелькали в темноте.

Он исчез, а мы все полезли в палатку, и я сразу же уснул.

День второй

КРИЧАТ ЖУРАВЛИ

Проснулся я от комаров. Ой, ну и сколько же набилось их в наш полог! Тучи и тучи! И все они нас грызли. У меня даже левая щека вся распухла. А у Нинки на щеке сидела два толстенных комара, прямо чёрных от крови, а она даже не шевелилась. Нинка вообще всегда спит так, что её сразу не разбудить. У нас было немного темно, потому что палатка не пропускала свет. Комары сидели по потолку и по углам. Просто их были сотни. Может, тысячи! Я ещё никогда столько комаров не видел сразу. Наверное, кто-то во сне задрал ногой полог, и эти комары к нам набились. От них просто житья не было.

Папа тоже проснулся и всех разбудил. Все заохали, стали чесаться и мазаться дэтой от комаров. Из полога их уже было невозможно выгнать.

Все ворчали друг на друга — кто же напустил комаров. А я уже спать расхотел и вылез наружу.

Было совсем светло. Я сразу же замёрз, продрог от сырого тумана, стал трястись. Туман стоял так низко, что деревья были видны только наполовину, а макушек совсем не было видно. Остров наш мне уже не казался таким таинственным, как ночью. Река шумела на камнях.

И вдруг где-то за деревьями, в тумане, раздался громкий крик: «Кри! Кру!»

Папа сразу быстро вылез из палатки и подошёл ко мне.

— Журавли, — тихо сказал он. — Журавли!

Они снова крикнули: «Кри-кру! Кру! Кри!» И словно светлее стало, будто журавли дали команду утру светлеть. Ветерок шевельнул еловые лапы, а туман поплыл быстрее.

«Кри! Кру! Кру-кри!» — кричали журавли. А я увидел яркое пятно там, где взошло солнце.

— Что это такое? — спросила из палатки мама.

— Это журавли кричат на болоте, — ответил папа.

— Как красиво, — сказала мама, — Как будто в серебряные трубы трубят.

Мама что-то тихо стала говорить девчонкам. Наверное, объясняла им про журавлей.

И опять несколько раз: «Кру-кри! Кру-кри-кру!!» Это они, мне показалось, будили и нас, и тайгу, и реку.

Вдруг эти крики стали приближаться. Вот журавли кричат над самыми нашими головами. Они где-то совсем рядом с нами! Слышно даже, как скрипят перья на их крыльях. Но самих журавлей не было видно. Их скрыл туман.

— Как красиво, — сказала мама опять. — Как красиво!

Я подумал, что вот сколько людей живёт на Земле, но мало кто слышит журавлей ранним утром вот так, как мы, среди тайги, на острове. Мне почему-то стало трудно дышать. Я посмотрел на папу, а он так и замер и смотрел в ту сторону, куда полетели журавли.

Почему же так бывает всегда, когда видишь, как над тобой летят большие какие-нибудь птицы? Гуси, журавли, лебеди! Они кричат так сильно, словно хотят, чтобы ты их увидел, и чтобы позавидовал им, как они хорошо летят, высоко и быстро. Я уже несколько раз и весной и осенью видел, как летят на север или юг стаи перелётных птиц.

Один раз осенью, в прошлом году четыре огромных белых-белых лебедя сделали несколько кругов над нашим посёлком. Они летели очень низко, над самыми домами и деревьями, и все, кто в это время был на дворе, бросили свои дела и смотрели на этих лебедей. Я видел у них жёлтые клювы и чёрные глаза. А папа был дома и что-то там делал. Я ему сразу закричал, что лебеди летят, и застучал в окно. Он выскочил на крыльцо и успел увидеть лебедей. Они уже скрывались за деревьями. Папа даже опрокинул дома два стула.

ЧТО ТАКОЕ ШПОНКА

Мы стали готовить завтрак, собирать свой первый лагерь и таскать вещи в лодку. Разожгли мы костёр, разогрели вчерашнюю уху, наелись и стали усаживаться в лодку, чтобы ехать дальше вверх по Печоре.

Было ещë прохладно, и мы понадели на себя все одёжки, какие у нас были.

По реке плыло много пены. Папа сказал, что где-то в верховьях прошёл сильный дождь, и вода стала прибывать. И, правда. Я увидел, что вода подобралась к самому якорю. А я его далеко затащил на берег. Папа сказал ещё, что сегодня нам плыть будет не трудно. Вода поднялась, и на перекатах стало глубже.

Летом по Печоре ездить трудно потому, что приходится во многих местах выключать мотор, поднимать его, и перетаскивать лодку по перекатам на руках или шестами толкаться.

Но только мы отчалили и стали проходить первый перекат, как мотор винтом стукнулся о камень и взревел. Это лопнула шпонка в моторе. Папа, наверное, слишком обрадовался, что вода прибывает, или просто засмотрелся по сторонам и наехал на камень.

Вот мне уже девятый год, но, сколько я помню, у нас только и разговоров, что о шпонках, когда мы едем по реке. Без шпонки на реку не выезжай. А шпонка — это просто кусок толстого гвоздя. Как раз, чтобы засунуть в дырочку на валу в подводной части у мотора. Там, где на него насаживается винт. И он не прокручивается и толкает лодку вперёд. Или назад, если переключить скорость. Эта шпонка чуть ли не самая главная деталь в моторе. Если винт ударяется о камень, то эта самая шпонка срезается винтом, а сам винт остаëтся целый. Иногда попадаются очень твёрдые гвозди. Тогда может винт поломаться, а без него мотор не сможет толкать лодку. Я однажды видел, как мотор ударился о камень, и лопасть от винта вылетела из воды. Я даже подумал, что это какая-то красная рыбка выскочила из воды сзади лодки. Тут уж пришлось запасной винт ставить. У папы в лодке всегда есть и запасные винты и шпонки. А некоторые, когда едут в верховья, берут с собой запасной мотор. Вдруг главный сломается.

Папа рассказывал, что когда он первый раз ехал в верховья, то ещё совсем не знал, куда надо ехать по реке, и поэтому всё время наезжал на камни. Он даже все шпонки израсходовал, которые взял с собой.

БЕДНЫЙ КУЛИЧОК

И вот, когда уже солнце поднялось и стало припекать, и мы все пораздевались, произошло целое событие.

Печора повернула вправо, вдоль большой песчаной косы. Я вдруг увидел, что там над её краем взлетает и пикирует какая-то птица. С острыми крыльями. Было видно, что она пытается кого-то поймать. Я уже научился различать некоторых птиц по полёту и понял, что это был какой-то соколок небольшой.

— Смотри вперёд! — крикнул я папе. — Что это он там делает!?

— Ловит кого-то, что ли? — папа встал во весь рост и достал бинокль. Он направил лодку прямо к тому месту, где летал этот соколок.

— Что там? Что там? — заволновались мама и девчонки. Они увидели, что мы с папой смотрим вперёд, и не хотели пропустить интересное.

— Кобчик ловит какую-то птичку. А какую, не пойму, — сказал папа. Он правил лодкой коленом. Он уперся им в румпель, и лодка мчалась словно бы сама по себе. Без папы. А он смотрел в бинокль.

Мне всегда ужасно нравится, когда папа вот так небрежно правит лодкой только одним коленом, а сам смотрит по сторонам. Лодка бежит по реке как будто сама и подчиняется только папиным мыслям.

— Да это он, поганец, перевозчика ловит! — папа всё не отрывал бинокля от глаз. — Надо бедняжке помочь. Прибавить хода!

И мы помчались! Мы увидели, что под летающим соколком на воде сидит маленький куличок-перевозчик. До них было метров пятьдесят. В это время лодка заскребла по песку, папа упал на скамеечку и заглушил мотор. До берега было ещё далеко, но уже в этом месте начиналась мель. Воды здесь было ниже колен.

— Я побегу туда! — крикнул я папе. — Может, отпугну!

— Давай! — папа замахал веслом и стал стучать им по борту,

— Кыш! Кыш! — закричали все, но кобчик стал ещё яростнее нападать на куличка. А тому, видно, приходилось туго. Совсем уже туго.

Я выскочил из лодки в воду и помчался к птицам. Вода была холодная, а ноги вязли в песке. Бежать было трудно. Кобчик всё нападал на перевозчика, когда тот взлетал. Но куличок садился каждый раз на воду. Сокол может взять добычу только в воздухе,

Я видел, что кобчик меня совсем не боится и вот-вот поймает куличка. Тогда я стал на бегу кричать и брызгать водой, чтобы напугать вредного этого соколка.

Когда до них было уже совсем недалеко, перевозчик вдруг снялся с воды и полетел мне навстречу. Кобчик перевернулся через спину и кинулся на куличка сверху, Я услышал, как зашипели его крылья. Всего в трёх шагах от меня куличок снова упал на воду. Кобчик промазал, и ветер от его крыльев опахнул мне лицо. От неожиданности я сел. Перевозчик тут же сорвался и бросился мне в руки.

— Поймал! Поймал! Он поймал его! — закричали Нинка и Анжела.

Но я его и не думал ловить. Это он сам кинулся ко мне, чтобы я защитил его. Я сидел по пояс в воде, а куличок прижался к моей груди. Мне было холодно, но я не шевелился. Мне было так хорошо, что куличок прижался ко мне. Он шевелил лапками и посматривал на меня чëрненьким глазиком. А соколок полетел прочь и уселся на сухой лиственнице на берегу.

Пока я смотрел на кобчика, куличок вдруг вспорхнул и перелетел на песок. Он сел возле самой воды и будто поклонился мне два раза. Словно благодарил за спасение. Потом он покатил на своих тоненьких ножках вдоль берега. Потом он взлетел, а кобчик тут же сорвался с наблюдательного поста и спикировал на перевозчика.

И всё началось сначала!

Куличок старался увильнуть, кобчик нападал, выделывал удивительные повороты. Мы все орали. Я выскочил на песок и побежал к ним, к птицам, и стал орать самым страшным своим криком.

Всё было бесполезно!

Эх! Зачем куличишка не стал ждать, пока его враг улетит! Мы бы его всё равно прогнали!

Над самым песком кобчик набрал скорость, и перевозчик не выдержал и поднялся выше. Кобчик взмыл и ударил по куличку. Я даже закрыл глаза от страха. А когда открыл, то соколок уже тащил бедняжку через реку к лесу, и тот трепыхался у него в когтях.

Всё было кончено!

— Зачем он его?! — закричала Анжела, а Нинка ничего не говорила. Видно было, что она вот-вот заплачет. А мне так уж было жалко бедняжку-куличка. Ведь я его чуть-чуть не спас! Он погиб! Погиб по собственной глупости. Если бы он подождал немножко! Глупый, глупый куличок!

Папа стал нас уговаривать и успокаивать. Он сказал, что так постоянно бывает в природе. Хищник он на то и хищник, поэтому питаться по-другому не умеет. Ему ведь тоже надо есть, а перевозчик прошляпил, зазевался. В природе всегда так ведь хищник ловит более слабого или неповоротливого.

А всё равно жалко!

Я смотрел в ту сторону, куда соколок потащил перевозчика. Я представил себе, как он подлетит сейчас к своему гнезду, и птенцы закричат противными тонкими голосами. Я слышал, как они кричат в гнезде, мне папа показывал однажды гнездо кобчика. Птенцы станут возиться и отнимать друг у друга добычу. Они будут рвать её на части, и пёрышки полетят по ветру над лесом. А старый кобчик, который принёс эту добычу, будет сидеть на краю гнезда и высматривать новую.

— Давай в лодку! Отпихивай нос! — крикнул мне папа.

Я подошёл к лодке. Она сидела днищем на песке, и за ней скопилось много вандышей. Они собирали всякую муть, которую мы подняли в воде. Стайка брызнула в разные стороны, от моих ног, но тут же собралась снова. Маленькие рыбки щекотали мне пальцы.

Я переоделся в сухое и стал пихать лодку в реку, а папа помогал мне шестом.

БЕЛЫЙ МОХ

В одном месте Печора разбилась на три рукава. Папа поехал по самому правому и сказал, что за островами стоит кордон Собинская. Его не было видно. Мы его увидели, когда уже проехали эти острова. Он стоял на высоком пригорке. Всего три дома. И там ходили два коня.

А впереди снова показались острова. Слева были небольшие скалы, а справа большой остров с высокой травой и кустами. На самом конце острова стояла палатка, и кто-то натачивал косу. Вот мы подъехали к этому острову и стали проходить по неширокой протоке возле самого-самого берега. Прямо можно было достать рукой. В этом месте вода неслась сильно навстречу лодке, и она сбавила ход. Но мотор работал на полном газу. Берег острова был выше нас, и я не мог увидеть, кто там косит траву. Но тут из-за края обрыва показалась голова в белом платочке. Это был наш заповедницкий радист Василий Семёнович.

Папа немного сбавил газ и упёрся носом лодки прямо в берег. Он не заглушил мотор, а только упирался в берег и не давал лодке отойти от него.

Мы поздоровались, а папа стал говорить с Василием Семёновичем о сенокосе и рыбалке. На Печоре нельзя просто так проезжать мимо, надо хоть на минутку остановиться и поговорить. Василий Семёнович сказал, что прямо за островом на глубокой яме стоит большая стая окуней. Он сказал, что там здоровенные окуни и чтобы мы попробовали половить, а сам пошёл косить.

Мы проехали остров, и река стала шире. Слева громоздился какой-то высокий земляной остров, а за ним шли скалы, а на них сосны и белый мох. Папа сказал, что это место так и называется — Белый мох.

Лодка выплыла на этот широкое место, на яму. Папа выключил мотор, и сказал, чтобы мы высматривали под водой окуней. Лодка медленно плыла, а течение в этом месте было таким слабым, как будто вода стояла на месте, а не текла. На больших ямах в реке течение всегда слабое.

Под нами было глубоко. Метров пять, наверное. Вода была не очень прозрачная, но всё-таки что-то там было видно. Но окуней не было. Я решил лучше смотреть по сторонам.

Тот земляной остров слева был весь истоптан. Я даже подумал, что Василий Семенович косит там траву. Наверное, он просто по нему зачем-то лазил.

— Кто это истоптал весь островок? — спросил я папу.

— И, правда, кто-то его истоптал. Надо поглядеть, — папа посмотрел на остров. — Ну-ка кто отгадает, кто это весь остров излазил.

Мы никак не могли сообразить. Нинка сказала, что это Василий Семёнович. А Анжела сказал, что это звери какие-то. Мама засмеялась и сказала, что Анжеле везде всякие звери мерещатся. Она ведь из города и не понимает, что на таком маленьком островке звери не живут. Им там просто делать нечего.

— Вы сами ничего не понимаете, — сказал папа. — На этом островке людям нечего делать, а не зверям.

Тут папа опустил руку за борт и достал какую-то маленькую веточку. Он сказал, чтобы я угадал, что это такое. Веточка была от ивы и с мою ладонь. А толщиной в указательный палец. Оба конца веточки были срезаны словно ножом. Но ножом с каким-то углублением.

— Да это ведь бобр веточку сгрыз, — догадался я.

— Точно, — засмеялся папа. — Ай да следопыт!

Папа рассказал нам, что на этом островке уже давно живет семейство бобров, что лесники и научные работники за ней наблюдают. Этот островок для бобров словно хатка. Они понарыли в нём норы и живут. Они, наверное, и сейчас там сидят.

— Вот бы их увидеть, — сказала мама.

— Да разве их днём увидишь, — сказал я ей.

Мы все стали смотреть на этот остров и на его густую истоптанную траву, будто сейчас вся семья бобров должна выйти наружу и смотреть на нас. Но конечно, никакие бобры и не думали выходить.

Тогда папа веслом подгрёб немного к островку, велел нам не шуметь, а просто посмотреть на бобровые тропы и следы. Потом папа снова зашевелил веслом, и мы выплыли на яму и стали снова высматривать окуней. Солнце стояло высоко и сильно просвечивало сквозь воду. Тень от лодки уходила в глубину тëмным столбом. А видно было не очень хорошо, потому что вода была немного мутная.

Но мы всё-таки нашли окуней, и папа первый их увидел. Конечно! Он человек бывалый и сколько раз высматривал рыбу под водой. А я вот никак не мог увидеть, хотя папа остановил лодку прямо над стаей. И все остальные тоже смотрели в воду и никак не могли увидеть, где стоят или ходят эти окуни.

И тут я вдруг их увидел. Сначала одного. Он проплыл под лодку, и я его сразу рассмотрел. А потом тут же увидел и остальных. Как здорово они маскируются! Окунь весь зеленоватый с тёмными полосами поперёк туловища. Его совершенно не видно. Вернее, видно, но заметить трудно. Ну, уж когда увидишь, то и смотреть можно! А за мной и все остальные увидели окуней. И мама, и Нинка, и Анжела.

Мама сразу забеспокоилась, стала суетиться и искать червяков. А папа сказал, чтобы мы совершенно не шумели и, главное, не стучали по лодке. Потому что окуни могут уйти, если их сильно напугать. Мы все притихли и стали доставать свои рыбацкие снасти. Я стал разворачивать удочку, но папа сказал, чтобы я с ней не возился.

— Сейчас увидишь, как будем ловить, — сказал он и велел каждому отмотать метров по пять-шесть лески.

— Какую леску-то доставать? — спросил я.

— Давай ноль три. Крючки покрупнее привязывай и грузила ставь.

И крючки и грузила из картечин у нас были уже приготовлены. Я быстро наготовил всем удочек.

— Теперь насаживайте червяков. Где червяки? Куда ты дел червяков? — зашипел он на меня.

А я забыл, где они спрятаны. И все стали вспоминать, куда я их мог запихать. А я сам их нашёл. Они лежали на самом дне, где холоднее. В баночке консервной с землёй.

— Как же мы будем без удилищ-то ловить? — спросила мама.

— Вы смотрите, как я делаю, — сказал папа.

Он насадил червяка на крючок и аккуратно опустил его за борт, Я увидел, как грузило быстро пошло на дно. Оно обогнало крючок с червяком и опустилось прямо в середину окуниной стаи. Их там было штук сорок, если не больше. «На всех хватит», — подумал я и стал смотреть, что будет дальше.

А дальше было вот что.

Как только грузило остановилось, все окуни сразу повернулись к нему и стали подходить со всех сторон к червяку. Вдруг один крупный окунь словно прыгнул вперёд и моментально заглотал червяка с крючком вместе. Папа дёрнул, окунь метнулся и распугал остальных. А папа стал быстро перебирать леску в руках, выволок его наверх и бросил в лодку. Все зашумели, но папа на нас шикнул и стал снимать окуня с крючка. Мы всё смотрели на него, а он велел нам не терять времени и начинать рыбалку. И мы насадили червяков на крючки.

Окуни уже снова собрались, потому что папа бросил в реку несколько червячков и немного земли из банки. Он приманил рыб, и они не разбегались.

И началась рыбалка! Вот было здорово!

Мы едва успевали снимать окуней с крючков. Я укололся об одного. Мама тоже. Потом у Нинки и Анжелы перепутались лески. Они разозлились друг на друга и стали ссориться. Папа рассердился и сказал, что если они испортят сейчас нам такую прекрасную рыбалку, то он повернёт лодку назад. И не увидят они ни Уральских гор, ни кордона Шижим, где живёт старый лесник Поликарп Григорьевич.

Когда папа сердится, с ним лучше не спорить, а то возьмёт и сделает то, чем погрозил.

Но стаю-то мы всё-таки распугали. Окуни куда-то ушли, а мы даже не заметили в какую сторону.

ДОЖДЬ И КУНИЦА

А вокруг стала собираться гроза. Из туч, видно было, лился дождь. Он висел в воздухе длинными полосами, будто у тучи выросла борода.

Дождь никак не мог нас догнать. Река крутила в разные стороны, и мы как будто увёртывались от него.

Но всё-таки гроза нас настигла, Я увидел, как впереди вода на реке словно закипела. Это ливень с градом налетал на нас. Папа закричал нам, чтобы мы срочно накрывались плащами, потому что все вымокнем. Мы полезли под плащи и под тент, но не успели. Нас накрыло ливнем. Вот это был ливень! Вода грохотала по моему плащу, и невозможно было выглянуть из-под него, чтобы посмотреть, что вокруг делается.

Но вот папа сбросил газ у мотора, и я почувствовал, что мы поворачиваем к берегу. Лодка ткнулась в берег. Папа крикнул, чтобы мы быстрее мчались под ёлки. Мотор заглох. Я выглянул, хотел скинуть плащ, но тут же натянул его снова. Невозможно было его снять, чтобы не вымокнуть. Но всё равно я уже промок и решился выскочить из лодки. Папа крикнул, чтобы я вытащил якорь и закрепил его в песке. Я посмотрел на папу, а он упирался шестом в дно и держал лодку, чтобы она не отошла от берега. И весь он был мокрый-мокрый. Вода текла с его фуражки, лилась как с крыши.

Я вытащил якорь, затолкал его ногой в песок и побежал к ёлкам. Все тоже побежали туда. Мама поскользнулась и села в воду. Все стали хохотать. Больше всех хохотал папа, а мама почему-то стала на папу сердиться. Но всё равно было смешно!

Все сбежались под ёлку и сгорбились. Мы были такие мокрые, что страшно было пошевельнуться. Мама сказала, что ребята простудятся, что нельзя даже развести костёр и просушиться.

А дождь всё шумел по веткам и на реке, а мы стояли и не шевелились. Но тут вдруг около моих ног зашелестела трава. Я немного испугался и подумал, что это змея. Потом я вспомнил, что на Печоре у нас змеи не водятся, и стал смотреть на это место,

И вдруг прямо на меня из травы тихо вышла куница. Она была какая-то мокрая вся и рыжая.

— Папа, смотри. Куница! — сказал я шёпотом.

И тут все сразу же увидели её тоже. И Нинка закричала и бросилась её ловить. А за ней и другие бросились. Сами не знали, зачем. А папа крикнул, чтобы не пугали куницу. Нельзя ловить куницу в заповеднике.

Куница метнулась сначала в одну сторону, потом в другую, а потом — прямо мимо меня и в траву. Да так близко, что мне показалось, что я дотронулся до неё. Может, и не дотронулся, но мне так показалось.

И куница улизнула в траву, а потом дальше, под деревья и кусты. Только мы её и видели.

Ну и шустрая куница!

Только теперь все опомнились и стали громко говорить об этой кунице. О том, какие у неё большие уши и какие блестящие глаза. Мама почему-то стала удивляться, какой у неё некрасивый мех. И цвет ей не понравился. Папа снова стал смеяться и сказал маме, что ей так уж хочется куницу на воротник, что она готова прямо руками её поймать. И тут мы стали спорить, хорошая куница эта или нет, а мама сказала, что неплохо бы зимой папе поймать для неё куницу. Не только на воротник, но и на шапку.

Пока мы спорили и обсуждали это происшествие, дождь кончился, и мы потянулись к лодке.

МЫ СОХНЕМ У КОСТРА

А что творилось в лодке! В неё набежало столько воды, что даже подмочило наши вещи. Все их надо было сушить. Папа хоть и подложил под них досочки, но всё равно они подмокли. Главное, червяки расползлись из баночки по всему днищу. Я это увидел, когда стал вычерпывать воду из лодки. Пришлось каждого червяка сажать в баночку по отдельности.

— Какие же все мы мокрые, — сказала мама. — Как мы дальше такие поедем?

— Ничего, — сказал папа, — сейчас костёр раскочегарим.

А Анжела сказала, что никакого костра не получится, потому что всё вокруг насквозь мокрое. Все дрова. Они не загорятся. А я ничего не сказал, потому что знаю, что папа может развести костер в любую погоду. Хоть в дождь, хоть в самый-самый мороз.

Появилось солнце и стало припекать. А трава и все деревья всё равно были мокрые. С деревьев падали капли и громко стукали по листьям. Будто град. И листья от этого шевелились, когда на них попадали капли. Ветра не было, а листья шевелились словно живые.

Папа свалил топором большую засохшую иву и нарубил из неё круглые полешки. Потом он несколько полешков расколол вдоль и сказал Анжеле:

— Ну-ка, посмотри. Видишь, в середине всё сухое. Сейчас будет огонь.

Он все эти мелкие полешки сложил на земле рядышком, а потом поперёк них другие, а потом снова поперёк, и ещё раз так же.

— Артём, — сказал он, — принеси-ка немного бензина из бачка. Налей его в ковшик.

— Да, — сказала Анжела, — от бензина-то, что хочешь, загорится. Вот если без бензина.

Тогда папа сказал, что можно и без бензина. Он пошёл к ёлкам и наломал там мелких-мелких сухих веточек. Он ломал их около самого ствола у ёлки. Папа сказал, что даже в самый сильный дождь там всегда можно найти сухие веточки. А ещё лучше, если такие веточки наломать у кедра. Они самые смолистые и быстро загораются.

Папа положил свои веточки на берегу и поджёг их одной спичкой. Они сразу же загорелись. Потом он на них стал ставить мелкие сухие щепки, как будто строил шалашик. И всë больше и больше. И огонь становился всё сильнее и сильнее. А папа только добавлял дров и клал уже большие полешки.

Скоро запылал большой огонь, и мы стали сушиться. От одежды пошёл пар. Было очень тепло, потому что с одной стороны грело солнце, а с другой костёр.

Папа сказал маме, чтобы она повернулась спиной к костру, чтобы высохло там, где самое мокрое место. Она ведь в воду села. Она повернулась, и сразу у неё от штанов повалил пар, а потом она схватилась за это место и говорит:

— Я, кажется, загорелась. Очень горячо!

— Ничего, — сказал папа. — Ничего не загорелась. Просто немножко сварилась.

И мы опять посмеялись. И мама смеялась вместе с нами.

Костёр был сильный. Мы и сами высохли и пересушили все наши вещи.

ПО ПЕРЕКАТАМ

Печора стала совсем мелкая. Папа вёл теперь лодку точно по фарватеру. По тому месту, по которому только и можно было проехать. Иногда лодка шла так близко к берегу, что можно было дотянуться до травы рукой. А то вдруг папа поворачивал прямо к другому берегу поперёк реки. Мама даже сказала ему, что это он всё время виляет по реке из стороны в сторону, вместо того, чтобы прямо ехать. Папа только засмеялся и крикнул:

— Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт!

Вот и мы тоже обходили все мелкие места, и лодка даже не цепляла винтом за камни. И не надо было вставлять шпонки.

Но в одном месте нам всё-таки пришлось вылезти из лодки и идти по берегу. Меня, правда, папа оставил в лодке, чтобы я ему помогал поддерживать её шестом. А тяжело-то как было!

Мы с папой одновременно толкали лодку вверх, на перекат. Вода неслась нам навстречу. Течение было сильное, и мы почти совсем не продвигались вперёд. Да мне ещё надо было следить и править шестом, чтобы нос лодки не снесло течением в сторону.

Мама и девчонки уже пришли на то место, где мы их должны были забрать, а мы даже не поднялись и на середину переката.

Тогда папа перестал толкаться шестом, и лодку снесло на глубокое место снова. Потом он завëл мотор и крикнул мне, чтобы я как можно дальше высунулся за нос лодки. Прямо перевесился вперёд. Я так и сделал да ещё кое-какие вещи перетащил в самый нос, чтобы корма задралась, а мотор поднялся повыше. И вот папа потихоньку заехал на это мелкое место и стал подниматься на малых оборотах через него. Я прямо висел на носу у лодки. Я даже руку вперёд вытянул, чтобы папе было легче. На самом мелком месте он вылез из лодки, крикнул мне, чтобы я работал шестом, а сам стал толкать её руками. Мотор он не выключил, и тот ревел самым страшным образом. Винт был почти наверху, и за кормой летела вода с песком и даже камни. Потом сразу стало глубже, и мы подъехали к маме и девчонкам.

— Какой Артём молодец, — сказала мама. — Папин помощник!

А Нинка с Анжелой ничего не сказали. Теперь не будут смеяться, что я слабый.

ПРО СЁМГУ

Мы плыли вдоль самого берега. Черёмуховые ветки наклонились прямо над лодкой. На них висели ягоды кисточками. Уже большие, но еще зелёные и твёрдые. Берег около самой воды зарос травой, и там торчали камни. На них рос мох.

Течение сильно тормозило ход лодки, хотя мотор работал на полных оборотах.

Протока становилась всë уже и уже, и папа постепенно сбавлял ход.

С левой стороны вставали из леса скалы. На берегу попадалось всё больше огромных камней. Они были белые, а на них трава и мох. Справа берег был отлогим. Там за островом была другая, широкая протока. Совсем как у нашего Необитаемого острова. Папа вёл лодку по узкой. Теперь я понял, что в узких протоках воды всегда больше. По ним легче лодку провести.

В самом верхнем конце протоки папа совсем сбавил ход, и лодка еле-еле ползла по ручью шириной чуть больше лодки. Подводные камни подступили к самому днищу. Я всё боялся, что мотор вот-вот зацепится за них. Папа даже почти вперёд не смотрел. Он смотрел вниз, под корму, чтобы не зацепить винтом за камни. Мне он сказал отпихивать нос лодки от берегов и держать его посерёдке.

За лодкой шёл большой вал воды и заливал прибрежную траву.

Под самой скалой, когда нос лодки прошёл последние камни и стал выползать на мелкий песок, папа резко прибавил газ. Лодка рванулась вперёд, а я от неожиданности сел на дно. Под ним зашуршал песок, и я подумал, что вот сейчас мы застрянем. А папа тут же сбавил газ. Вал воды сразу догнал лодку, приподнял корму и вытолкнул нас на глубокую яму. Папа заглушил мотор, и мы тихо поплыли по спокойной воде.

Сильно припекало солнце. Вода была гладкая. Казалось, что в этом месте совсем нет течения. Вода журчала вдоль бортов. Я опустил руку в воду, и она мягко стала обтекать пальцы.

Все сидели тихо. Это место было таким красивым, что и говорить не хотелось. Хотелось только смотреть по сторонам. На тёмный лес впереди, который вплотную стоял к воде. Он против солнца казался почти чёрным, будто там была ночь. Позади нас другой стеной стояла скала высотой с дом пятиэтажный. Наверху росли сосны, как щётка. Внизу, около самой воды в небольших пещерках пу́лькала волна от нашей лодки. Метра на два над водой скала была как будто кем-то зализана. Папа сказал, что это высокая весенняя вода так вычистила скалу. Она каждый год её моет и не даёт расти там никакой травке и кустикам.

Так мы сидели, смотрели по сторонам. Я повернулся и загремел якорем по днищу. И тут рядом с лодкой вода вдруг словно взорвалась.

В воздух вылетела огромная рыба! Она сразу же упала, но мы её успели рассмотреть! Она была вся серебряная будто. Она выскочила из воды прямо против солнца, и брызги сверкали так сильно, как будто это было какое-то волшебство!

— Сёмга! — крикнул папа.

Рыба снова поднялась над водой в туче брызг. Мне показалось, что она медленно взлетает к небу и сейчас вот-вот превратится в птицу и скроется из глаз. Но она тут же рухнула опять в воду, и брызги снова засверкали, и по всему плёсу пошли волны. Они добежали до скалы и стали там булькать.

Мне захотелось снова увидеть эту сёмгу, и я стал стучать по борту веслом. А она больше не выскакивала. Я стучал несколько раз, но только эхо отзывалось от каменной стены и от леса.

Папа сказал, что сёмга часто выскакивает на таких ямах от неожиданного стука. Иногда и просто так вылетает и падает обратно. Это она сбивает с себя мелких паразитов. Они называются водяные клопы и, наверное, кусают и мучают сёмгу.

КАК Я ПОТЕРЯЛ ШЕСТ

Потом мы ещë много раз проходили мелкие перекаты, толкали лодку шестами. А мама и девчонки два раза вылезали из лодки и продирались по берегу, по кустам.

— Последний поворот! — крикнул, наконец, папа, и мы увидели домики на высоком берегу, на скалах. Это и был кордон Шижим.

— Артём, бери опять шест, — сказал папа. — Здесь перекат очень длинный.

Вода мчалась по этому перекату быстро, и было видно всё дно впереди и по бокам. Папа очень медленно поднимался по этой мелкоте на моторе. Он, наверное, не хотел браться за шест сам. Он решил, что мы и так сумеем подняться. Но в это время винт ударил по камню, шпонка оборвалась, мотор завыл. Папа его сразу же заглушил и схватился за шест. Лодку стало разворачивать носом влево. Я изо всей силы упëрся своим шестом в дно, чтобы удержать лодку носом точно против течения. Но она сразу же навалилась на шест. Я его выпустил, чтобы из лодки не выпасть, и он уплыл от нас. Но папа его догнал, а я его вытащил.

МЫ ПРИЕХАЛИ

Но всё-таки мы одолели этот перекат и подъехали к кордону Шижим. А он стоит на скале. Всего несколько домиков.

На берегу уже стояли лесник Поликарп Григорьевич и его жена Анисья Диевна. И их сын Гришка. Он уже большой и в этом году окончил нашу школу. Десять классов.

У Поликарпа Григорьевича большая-большая борода. Кудрявая. Они у нас бывали раньше в гостях, когда приезжали с верховьев в наш посёлок, и я их знал.

Мы причалили к берегу, повылезали и стали здороваться. А мама с Анисьей Диевной даже обнимались. Потом тëтя Анисья закричала, будто запела:

— Давайте-ка в баню. Да побыстрее. Вешши потом повытаскаете. Баня-то жаркá как жаркá!

Как чудно говорит тëтя Анисья. Совсем не так как мы. Слова какие-то особенные у неё. А Поликарп Григорьевич так не говорит. Тëтя Анисья Анжелу стала сразу называть Жанкой. Жанка да Жанка, и всё тут. Мы не стали её поправлять. А меня она назвала почему-то Тимкой.

Потом она увидела наших окуней и снова закричала:

— Окуня-то каки большушшие! Уху сварим, знатна уха-то будет! Где это вы наловили? Тимка, наверно, надëргал?

— У Белого Моха ловили, — сказал папа. — Все ловили.

Потом я с папой пошёл в баню. Там совсем не так, как у нас в посёлке.

Эта баня маленькая, низенькая. Сначала как будто маленькие сени. Это, сказал папа, предбанник. Там мы разделись на лавках. А они сделаны из очень толстых и широких досок. Из плах.

Потом дверь в саму баню. Она очень низенькая, чтобы поменьше жару выходило. Папа прямо весь согнулся, когда входил в баню. И я тоже нагнулся.

Ну и жарища там была!

Слева куча камней. Они все в копоти. И вообще всё внутри было закопчено, и пахло дымом. И были корыта с водой, тазы и баки. А один, большой котёл, прямо в этих камнях, с горячей.

Потом папа набрал в ковшик горячей воды и плеснул на камни. Там ухнуло, зашипело, и сразу стала такая жара, что я сел на пол. А он тоже был горячий.

Тут папа схватил веник и полез на полок. Он как широкая-широкая полка и ближе к потолку. И папа стал париться. Он охал, ухал и хлестал себя веником изо всей силы. Потом он лёг на спину, задрал ноги и стал бить веником. И опять ухал и стонал. Он всегда так парится.

Потом он побежал в Печору и окунулся. А дома зимой, когда он в бане парится, всегда в снег падает и натирает себя всего.

Я тоже попарился, только не очень сильно. Только чтобы согреться. И всё равно кожа у меня как будто слезла.

Потом мы вытащили вещи и поставили полога в пустом доме прямо на полу. Тëтя Анисья дала нам две здоровенные перины. Мы хорошо устроились.

И уже когда стало темнеть, мы пошли ужинать в тëте Анисье в дом. Мы ели жареных и солёных хариусов и пили молоко, а папа и Поликарп Григорьевич пили вино. И я так устал, что чуть за столом не уснул. Тогда мама отвела меня и девчонок в наш пустой дом, и мы залезли на перины. Девчонки в свой полог, а я в наш с папой. Я сразу же уснул и не слышал, как пришёл папа и улёгся рядом со мной.

До самого утра я так ни разу и не проснулся.

День третий

НА КОРДОНЕ

C утра зарядил дождик и, видно, на весь день. Значит, буду обследовать понемногу весь кордон. Ведь интересно.

Папа мне говорил, что на кордонах живут очень давно, и все здесь старики. Там есть очень много старинок всяких. И, правда, как только мы приехали на кордон, сразу стало видно, что здесь такая старина, словно в какой-нибудь сказке. Избушки старенькие стояли около леса, а амбарчики на столбиках, словно избушки на курьих ножках. Казалось, что скажи им заколдованное слово, и они сразу же повернутся к тебе лицом, а к лесу задом. А Поликарп Григорьевич со своей бородой казался мне старичком-лесовичком из сказки. Я потом папе сказал об этом, и он мне тоже сказал, что ему кажется так же, как и мне, что всё здесь в верховьях, как будто из сказки.

Я облазил всё вокруг и даже нашёл старую-старую соху за сараем. Папа мне сказал, что этой сохой раньше пахали поля. Она была сделана из целого куска дерева, из той части, где дерево переходит в корень. А к этому месту был приделан кусок железа, как у настоящего плуга.

На чердаке того дома, в котором мы жили, я нашёл тоже много интересных вещей. Когда я залез на чердак, то первое, что я увидел, были куски невода. Они были развешаны по всему чердаку словно огромная паутина. В такую паутину можно было ловить не то что мух, а даже глухарей. Они бы ни за что её не порвали. Я подумал, что по углам чердака за этой неводной паутиной всё-таки живут огромные пауки, и мне стало страшно, вдруг какой-нибудь выскочит и нападёт на меня.

Я однажды в лесу видел, как на большой паутине паук схватил слепня. Слепень залетел в паутину, запутался и стал жужжать. Вдруг из-под свёрнутого листика выскочил и прямо упал по паутине на слепня здоровенный паук-крестовик. Он укусил слепня, и тот сразу перестал жужжать и сопротивляться. Потом паук начал опутывать его своей паутиной, и мне хорошо было видно, как паук орудует своими лапками и наматывает паутину на слепня, словно его упелёнывает, обкручивает пелёночками. Паук обмотал его очень быстро, отцепил от паутины, подвесил на одной ноге и, словно с сумочкой из магазина, побежал в свой домик из свёрнутых листьев. Как по лесенке забрался.

Свет на чердак проходил через окошечко, которое было сделано с передней стороны дома. Из него было видно почти весь кордон. Тетка Анисья шла к леднику с тазом. Наверное, пошла рыбу набирать для обеда. Собаки её увидели и залились лаем. С той стороны реки эхо откликнулось, будто там, в тайге, тоже сидели собаки и лаяли.

Над Печорой медленно летела скопа. Вот она остановилась, потряслась на месте, высматривая рыбу. Потом сразу сложила крылья и спикировала в реку. Я даже услышал, как она ухнула в воду, но видно не было. Вот она вылетела, размахивая огромными своими крыльями, и потянула вниз по реке. В когтях у нее сверкала какая-то рыба. Это, верно, она поймала хариуса.

У Чёрной Подпыри, там, где я выронил шест, у этой скопы есть гнездо. Она там гнездится уже не первый год. Мне об этом сказал Гришка, сын Поликарпа Григорьевича.

А на чердаке я нашел ещë вот что. Много было чего сделано из берёсты. Всякие коробочки разной величины. Они называются коробицы или коробички. А бабушка Тимофеевна, мама тëти Анисьи, говорит не коробица, а коробича. Там многие говорят вместо цэ че, а вместо че говорят цэ. Не уточки-чирки, как мы говорим, а утоцки-цирки. Смешно так.

Ну вот, а ещё там были разные туески. Они сделаны тоже из берёсты, а некоторые даже очень большие, как ведро. Только старые. В них раньше воду носили, когда железных вёдер не было.

Мне папа объяснял, как делают туески, и почему они воду не пропускают. В хороших туесках и воду можно держать и молоко. Папа сказал, что теперь мало кто на Печоре умеет делать туески. Он пробовал, но у него ничего не получилось.

У нас дома, есть один туесок. Его папа с верховьев привёз. Кто-то ему подарил, но он дырявый.

А коробички делают совсем просто. Из свежей берёсты складывают, как из бумажки, и веточкой гибкой скрепляют.

Раньше в старину вообще на Печоре всё делали сами. Даже материю для одежды. Из ниток из овечьей шерсти. У Поликарпа Григорьевича есть такая охотничья одежда. Называется лузан. Он как небольшое одеяло, а посередине дырка. В неё голову просовывают, а потом накидывают на грудь и плечи и подпоясывают ремнём. А сверху на плечах пришита кожа, чтобы снег, когда нападывает и тает, не мочил одежду. В лузане зимой ходят на охоту. У папы есть тоже такой лузан, только он сделан не из самодельной материи, а от старого пальто.

И ещё я там нашëл пестерь. Он тоже из берёсты. Коробка не коробка, а как рюкзак заплечный, только твёрдый. Сверху крышка, а сбоку лямки, чтобы за спиной носить. Наверное, его трудно делать. Я потом попросил у Поликарпа Григорьевича, и он мне его отдал.

Нинка мне сказала, что пока я был на чердаке, она с Анжелкой нашла у Поликарпа Григорьевича иконки. Они на кухне, на полочке стоят. Я тогда подождал, пока тëтя Анисья вышла из дома, и пошёл посмотреть. Там, правда, была полочка, а на ней стояли эти иконки. Пять штук рядышком. Маленькие, с мою ладошку. Они были сделаны, наверное, из меди или бронзы. Потому что жёлтенькие. И ещё была иконка побольше, нарисованная. Видно, очень старая, давнишняя. Потому что тёмная, будто закоптела. И ещё там лежала книжка. Вся растрёпанная, тоже, наверное, очень старинная.

Я потом папе сказал, что видел, а он рассердился и сказал, чтобы я не смел туда ходить, потому что Поликарп Григорьевич может обидеться. Эти иконы его, и они очень старинные. Их нельзя трогать. Я их и не думал даже трогать, а просто посмотрел.

ТРЯСОГУЗКА И КОРОВЫ

Дождь уже кончился, и я пошëл во двор.

Под навесом за Домом учёных стояли бык, две коровы, два телёнка и ещё овечки. Они зашли туда от дождя, стояли и жевали жвачку. Вокруг них так и вились слепни и мухи. Коровы и бык всё время хлестали себя мокрыми хвостами по бокам и мотали головами. Это они отгоняли от себя мух и слепней. Они их сильно кусали и пили кровь.

А рядом были дрова сложены, поленница, тоже под навесом. Коровы стояли прямо около неё. И тут я увидел, что из дырки между поленьями выскочила трясогузка и взлетела прямо на спину быку. Потом она пригнулась, пробежала по его хребту, подскочила и поймала слепня. Она его не проглотила! Она нырнула в дырку между поленьями, а оттуда послышался писк! Там были гнездо и птенцы! Тут трясогузка выскочила из дырки уже без слепня и взлетела на спину корове. Потом она опять подпрыгнула, вспорхнула прямо вверх и опять поймала слепня. Вот здорово! Ей даже никуда далеко не надо летать за кормом! Прямо рядом с гнездом кормушка!

Тут появилась рядом откуда-то ещё одна трясогузка и тоже стала ловить слепней и мух на коровах. Она даже садилась им на рога, а те совершенно не обращали на неё внимания. Только жевали свою жвачку и мотали головами и хвостами. И трясогузки совсем не боялись хвостов. Когда хвост мог бы попасть по трясогузке, она вспархивала и садилась на прежнее место.

Одна трясогузка была с чёрной шапочкой и чёрным галстучком, а другая серенькая. Мне папа ещё раньше показывал, чем они различаются. Он мне сказал, что та, которая с черной шапочкой и галстучком — самец, а которая серенькая — самочка. Они вместе выкармливают птенцов. Эти трясогузки называются белые трясогузки, а на Печоре у нас их зовут плишки-ледоломки. Говорят, когда они прилетают с юга весной, то через две недели лёд на реке трогается. Это будто они своими длинными хвостиками лёд на реке ломают.

Тут вдруг бык пошёл из-под навеса, а за ним и коровы с телятами и овечками. А когда одна трясогузка залетела в дырку с гнездом, я сразу подбежал и хотел её там закрыть, но не успел. Она вылетела, уселась на край навеса и стала чиликать. Тут же прилетела другая и тоже стала чиликать. И в клюве у неё было два слепня, но она чиликала, а клюва не раскрывала. Здорово у неё получалось! Я отошёл в сторонку, и трясогузка сразу нырнула в поленницу, а там запищали птенцы! Я не стал им мешать, пусть кормят. Только потом девчонкам показал и папе с мамой, и мы все смотрели, как трясогузки таскают птенцам добычу.

А в прошлом году около нашего дома трясогузки вывели кукушкиного птенца, кукушонка. Я когда его первый раз увидел, он сидел на заборе, на штакетине острой. И пищал. А пищит он как-то по-особому, не как другие птицы, а очень тонко и пронзительно. Я, когда его увидел и услышал его писк, даже удивился, как это такая большая птица может так пищать тоненько. И тут к нему подлетела трясогузка с червяком в клюве и села рядом с ним на штакетину. А этот кукушонок здоровый, раз в пять больше трясогузки, прямо весь затрясся, запищал, крыльями затрепетал, раскрыл свой клювище огромный, и стал он у него словно рот, а внутри он весь оранжевый, прямо как фонарик у машины задний светится. Трясогузка сунула туда ему корм и улетела. Тут вторая трясогузка подлетела, и опять кукушонок затрясся, запищал, и распахнул свой клювище. Мне даже показалось, что он сейчас проглотит трясогузку.

Я, когда всё это увидел, то не знал ещё, что это кукушонок, и побежал папе рассказывать и сказал ему, что трясогузки какую-то большую птицу кормят. Тогда папа сказал, что это кукушонок, и быстро схватил свой огромный телеобъектив, и мы пошли фотографировать этого кукушонка. Но на заборе кукушонка уже не было. Тут мы опять услышали писк, но папа не обратил на него внимания. Оказывается, он ещё ни разу не слышал, как пищит кукушонок. Я ему сказал, что вот же он пищит. И мы его увидели на сучке лиственницы над землей, а трясогузка его кормит. Папа стал их фотографировать, а потом рассказал мне, что кукушка подкладывает свои яйца в чужие гнёзда, а птицы этого даже не замечают, потому что яйца у кукушек бывают похожи на яйца тех птиц, к которым они их подбрасывают. Кукушонок очень быстро растёт, быстрее всех птенцов, и выталкивает из гнезда все яйца и даже птенцов, если они успели вылупиться до него. И растёт один, а те, которые его высиживали, таскают ему корм.

Этот кукушонок жил около нашего дома несколько дней, и я водил ребят и показывал им, как трясогузки его кормят. Трясогузка один раз уселась кукушонку на голову и кормила его прямо так.

А кукушка сама немного на ястреба похожа.

БОЛЬШАЯ ПАРМА

На обед у нас была уха из окуней, которых мы наловили у Белого Моха. Это была уха так уха! Только в окунях костей больно много. Всех сваренных окуней тëтя Анисья выложила на клеëнку посреди стола, и мы брали рыб прямо руками. Они стали потом липкими, как от клея. Оказывается окуней перед тем, как сварить, от чешуи не чистят. Прямо так с чешуëй и варят! Говорят, что так вкуснее!

После обеда мы пошли на Большую Парму. Это так возвышенность со скалами и тайгой называется, что напротив кордона.

Мы сели в лодку, переехали через реку, пролезли через кусты и вошли в лес. Пробираться через него было очень трудно. Сразу пропали скалы и вокруг стояли только ели и пихты. Да ещё трава высоченная росла, и всё было переплетено кустами смородины. На них уже появились зелёные ягодки. Это место было завалено старыми стволами упавших деревьев, а с нижних веток свисали длинные клочья мха, и мне казалось, что мы идём в каком-то сказочном лесу, и вот-вот откроется полянка, а на ней избушка на курьих ножках. Никакой избушки, конечно, мы не увидели, потому что её никогда там и не бывало. Мы шли по едва заметной тропинке. Потом она потерялась, и я стал сомневаться, дойдём ли мы до того места, куда шли. Тут стало видно, что мы уже постепенно поднимаемся в гору. Кустов и поваленных стволов стало меньше, трава тоже куда-то исчезла, и под ногами уже был сплошной мох на камнях. Папа лез впереди всех и вдруг он остановился и стал всех звать к себе. Я подобрался к нему первый, и он мне показал на моховую кочку прямо перед собой. На ней рос небольшой цветочек. Он был какой-то причудливой формы. Словно это был малюсенький чертёнок с розовым личиком. Подбородок у него был прямо-таки огромный по сравнению со всем лицом. Личика-то совсем и не было видно. Только розовый подбородок и маленькие рожки. Все пришли и завосхищались, какой это красавец.

— Давайте сорвём его! — сказала Анжела. — И домой возьмём, в баночку поставим.

— Лучше уж выкопать и посадить у нас на грядке в огороде, где цветочки растут, — добавила Нина.

— Ни в коем случае, — сказал папа. — Это ведь орхидея, венерин башмачок называется, и очень он редкий для этих мест. Так что рвать и выкапывать его нельзя.

А мама сидела на кочке и любовалась цветочком молча.

Тут папа снова начал карабкаться вверх, потому что склон становился всё круче и круче. Я подумал, что такая маленькая горка кажется с кордона, а здесь её приходится прямо штурмовать.

— Пап, — сказал я, — мы туда идём, куда надо? Что-то долго настоящей скалы нет.

И мама тоже стала ворчать, что папа снова выбрал такую дорогу, чтобы всем было потруднее, чтобы жизнь мёдом не казалась.

— Испугались? Крутовато? — засмеялся папа. — Ничего, скоро придём. Немного осталось. А ещё в горы собрались. Вот посмотрю я на вас, когда вы по настоящим скалам полезете.

— Не бойся, — сказала Нина. — В горах мы так быстро ходить не будем, вот и не устанем.

— Ходить-то вы, может, быстро и не будете, — ответил папа. — Да кто за вас там вещи таскать будет? Так что это только подготовочка к горам.

Стало жарко, но тут как раз круча кончилась, и пошло совсем ровное место. Отсюда уже сквозь ветки елей проглянул просвет, и показались макушки деревьев как раз наравне с нами. Вот, оказывается, и наверху! Здесь тоже был густой лес, но поваленных деревьев почему-то стало меньше. Ветер продувал лес насквозь, и было как раз это кстати, потому что мы все вспотели, пока лезли по крутизне.

И вот папа вывел нас почти к самой скале, которая так хорошо была видна с кордона. Я сразу побежал к её краю, чтобы заглянуть вниз, но мама закричала, чтобы я не смел и совать свой нос к обрыву, потому что она не хочет видеть моих переломанных ног. Ну, уж если сорвёшься с этого обрыва, так тут не только ноги переломаешь. Было очень высоко, я ещё ни разу не смотрел с такого высокого обрыва. Вершины самых больших деревьев были прямо под нами, и там вдоль обрыва летели три кедровки. Они подпрыгивали в воздухе, будто перекатывались с горки на горку.

Скала выходила из леса как бы мыском к Печоре, и на этом мыске росли только маленькие сосенки, а больших не было. С неё хорошо было смотреть на кордон и на тайгу, которая его окружала, и на Печору. Правее тайга уходила всё дальше и дальше в синие дали, и отдельных деревьев там вдали уже совсем не было видно. Они сливались в одну сплошную синеву. Там, на самом-самом горизонте поднималась Уральские горы. Они были совсем синие и плоские, будто кто-то вырезал их из картона и расставил в длинный-длинный ряд.

Ветер дул с низовьев Печоры в сторону Уральских гор. Он был упругий и давил сразу на всего меня. Мне вдруг показалось, что если вот сейчас разбежаться по камням этой скалы, оттолкнуться от её края, раскинуть руки, словно крылья, и кинуться всем телом прямо на ветер, то он тут же тебя подхватит и не даст упасть. И буду я парить над лесом, как коршун или скопа, и подниматься кругами всё выше и выше, и потом оттуда можно было бы крикнуть всем, как здесь хорошо и позвать их с собой, чтобы они тоже навалились на ветер грудью, и тогда бы мы все поднялись бы и взяли бы курс на Уральские горы, словно перелётные птицы.

Так бы мы взлетали бы над тайгой и кордоном Шижим, а тётка Анисья смотрела бы на нас снизу и по своей кордонской привычке вскрикивала бы: «Вот беда, вот беда! Вот беда, вот беда!» А её старенькая мама Тимофеевна разогнулась бы еле-еле и сказала бы только: «Аньчихрист их туда занёс!»

Эх, и весело же было бы всем!

Тут на кордоне и вправду показалась тётка Анисья. Она тащила собакам пойло в здоровенном чугуне. Я её видел в бинокль хорошо.

— О-го-го-о-о! — закричал папа. Через несколько секунд там сильно залаяли собаки. Они все смотрели в нашу сторону и даже не обращали внимания на тётку Анисью, которая подходила к ним с кормом. Они сразу услышали папин крик и всполошились. Я заметил, когда мы были на кордоне, что собаки часто лаяли на эту скалу. Вероятно, какой-нибудь зверь тогда ходил по ней.

Папа сказал, что уже пора двигаться обратно. Он велел, чтобы мы уселись на краешке обрыва, сфотографироваться на память над Печорой. Мама стала нас собирать вокруг себя, и мы уселись и прижались к ней. Она обхватила нас руками, словно клуша цыплят крыльями. Вдруг кто-то решит вниз свалиться! Папа всё выбирал точку съёмки, как он всегда говорит, а мама вскрикивала и очень боялась, что папа упадёт со скалы.

ФИЛИНËНОК

Мы пошли к дому. Под деревьями было как-то мрачно. Шагов наших совсем не было слышно, потому что везде был пушистый мох. И тут папа вдруг остановился и поднял руку. Тихо! Я услышал прямо около нас какое-то щёлканье. Папа всё стоял на одном месте и внимательно осматривал землю впереди себя. Вдруг он сделал два шага к небольшой сосенке, которая росла прямо на большом камне, и замахал нам рукой. Я, конечно, первый бросился к нему и сунулся прямо к этой сосенке, потому что он смотрел под неё.

И вдруг что-то рыжее и мохнатое зашевелилось там под ветками, страшно защёлкало и зашипело. И два глаза жёлтых! И клюв крючком! И раскрыт! Ох, и напугался же я! А папа стал смеяться — филинёнка испугался, таёжник!

Под сосенкой прямо на земле сидел филинёнок. Страшный такой! Весь в длинном рыжем пуху, клювом щёлкает, голову в плечи словно втянул. Весь какой-то круглый и лохматый. В пуху у него застряли разные травинки и палочки, как будто кто-то его долго валял по земле. На крыльях перья только начинали расти и похожи были на палочки с кисточками. Он крыльями упирался в землю как руками.

Филинёнок смотрел на нас, и глаза его были широко раскрыты, оранжевые какие-то. Он смотрел на нас словно с ужасом.

— Будьте внимательны и осторожны при рассматривании диких и необученных животных! Не кормите их и не дразните, а то поплатитесь за это! — торжественно сказал папа. — Филинёнок опасная и сильная птичка. Не смотрите, что он ещё маленький. Коготки-то у него будь здоров! Вцепится в палец или же в руку, не отнимешь! Потом придётся ножиком вырезать.

Потом папа махнул левой рукой перед филинёнком. Тот защёлкал клювом и растопырил крылья. Тогда папа быстро сгрёб их в правую руку и приподнял его над землёй. Филинёнок корчился в папиной руке и никак не мог достать до него своими страшными лапами. Лапы у него действительно были страшенные. Когти на них длинные, кривые. Какие же лапы у его родителей!

— А если большие филины вдруг нападут на нас? Вдруг они будут защищать своего ребёнка? — спросил я.

— Правда, правда, — сказала мама. — Положи-ка ты его, отец, на место, чтобы нам хуже не было. Вдруг они вправду нападут.

Тут девчонки стали смотреть на деревья вокруг нас, словно там уже собралась стая взрослых филинов.

— Не надо бояться, — сказал папа. — Не приходилось мне слышать, чтобы взрослые совы нападали на человека около своих гнёзд. Хотя всякое бывает. Пора уходить.

Папа дал мне свой фотоаппарат и сказал, чтобы я сфотографировал его с филинёнком. Тот уже перестал корчиться и висел, как большая тряпка. Лапы опустил и только медленно поворачивал голову туда-сюда. Вдруг он закрыл один глаз, а другой широко открыл и так замер. Потом сделал наоборот, будто одним глазом он спит, а другим смотрит на нас.

Мы его положили под сосенку, и он сразу куда-то поковылял, упираясь крыльями в землю, словно калека безногий.

А основное гнезда, оказалось в стороне. Папа сказал, что когда филинята подрастут, то начинают ковылять вокруг своего гнезда и сидят под ёлками да под кустами или около корней больших деревьев. Зачем они так делают, непонятно. Может быть, для того, сказал папа, чтобы их разные блохи не кусали, которые живут в главном гнезде? Как вот это узнать, зачем филинята бродяжат вокруг гнезда, а не сидят в нём, как птенцы у других птиц? Они же не расскажут?

Я стал ковырять палочкой мусор около гнезда. А там было всё усыпано какими-то мохнатыми комочками серыми, и в них были маленькие косточки.

— А это что такое? — спросил я.

— Это погадки, — сказал папа. — Их филины отрыгивают. Они ведь глотают свою добычу с костями и шерстью. Крупную, правда, разрывают на куски. А мелочь, вроде мышек и лягушек, глотают целиком. Могут и белку заглотить.

— Ну, а потом-то что? — спросила Нина.

— А потом, когда всё переварится, а косточки да коготки перемешаются с шерстью, они отрыгивают их, чтобы в кишках не болтались. Да все хищные птицы так делают.

— Надо же! А я и не знала, — удивилась Анжела.

Я раскопал в этих погадках всякие косточки и даже маленькую челюсть какого-то зверька с длинным жёлтым зубом. Наверное, от белки. Вдруг что-то мелькнуло светлое, будто железочка или монетка. Я поднял, а это была меточка, какую дядя Серёжа, научный сотрудник по белкам, ставит белкам на ухо.

— Папа! Смотри! Метка! Я нашёл метку!

— Да! — сказал папа. — Ты молодец, Артём. Глазастый! Дядя Серёжа тебе премию выдаст.

И ещё папа сказал, что дядя Серёжа тут неподалёку ловит белок и метит их вот такими метками, а филин, видно, поймал меченую белку и принёс своим птенцам. Надо эту метку отдать дяде Серёже, когда будем проезжать мимо его избушки.

Когда мы уже почти спустились с горы и пробивались через кусты к реке, собаки на кордоне вдруг сильно залаяли и завыли все разом. И тут же закричала что-то тётка Анисья, а потом и Поликарп Григорьевич. Вообще-то он очень спокойный и говорит тихо и редко. А тут вдруг на кордоне такие крики.

— Что-то, наверное, случилось там, — сказал папа. — Надо скорее туда пробиваться.

Мы сели в лодку и быстро переехали на тот берег.

Оказалось, что, когда мы были на Большой Парме, на кордон из леса забежали волки, и напали на овечек. Они паслись недалеко от изгороди. Сначала никто и не знал, что они напали на овечек, а потом услышали, как они блеют очень сильно. Тётя Анисья выскочила и увидела, что все овечки мчатся вдоль леса к домам, а за ними несутся волки. Целых три!

Она закричала, и тут выскочил из дома Поликарп Григорьевич, с ружьём. Но стрелять уже было некого, потому что волки умчались в лес и уволокли одну овечку. А баран напоролся прямо на изгородь. И тётка Анисья видела, как волки бросились на овечек, и баран шарахнулся в сторону, а тут как раз эта изгородь. А из неё торчали концы жердей, и он накололся животом прямо на эту жердь. Вот с какой силой он нёсся!

Когда мы поднялись на кордон, то всё уже было кончено. Поликарп Григорьевич разделывал барана, а овечек загнали в сарай. Я не стал смотреть, как его разделывают.

Вечером мы опять пили молоко со свежим хлебом, который тëтка Анисья испекла. Когда стемнело, папа разжëг костëр возле лавочки над обрывом и мы уселись вокруг — папа с мамой и я на лавочке, а девчонки на чурбачках. Мы слушали ночь! Было очень тихо, только Печора журчала на камешках да кулички тихонько тирикали. Вдруг на Высокой Парме словно кто-то закричал низким, грубым голосом! Вот так: «Ху-буууу! Ху-буууу»

— Это кто там так страшно ухает? — спросил я папу.

— Да филин это, — сказал папа. — Не понравилось ему, видно, что мы его птенца трогали.

И мы успокоились. Комары только нас очень кусали! А мама и папа стали петь. Сначала потихоньку, а потом погромче. Как хорошо они пели! Я не запомнил всю песню, а только вот такие слова — «будто я вечерней гулкой ранью проскакал на розовом коне!» «На розовом коне!» Вот это да! Как чудесно они пели!

День четвёртый

Мы ещë спали, когда папа с Поликарпом Григорьевичем и Гришкой уехали косить траву, на покос. А нам тëтя Анисья сказала, что мы сейчас пойдëм губы ломать. Она так и сказала — «губы ломать»! Что это такое? Оказывается, губами они называют грибы, а ломать, значит, собирать их. Мы говорим собирать, а они — ломать. Ну, мы и пошли.

БУРУНДУК

Мы шли по тропе, и осины с берëзами шумели вокруг нас. На кустах висела паутина, а в ней запутались комары, всякая мошка и даже здоровенные слепни.

Вдруг через тропу побежал какой-то маленький зверёк!

— Смотрите, бурундук! — закричала мама. Бурундук заскочил на ближнюю сосну и замер на нижней ветке. Нам его хорошо было видно. Он был маленький, пушистый, а хвостик у него просвечивал на солнце, словно маленькая свечка. Только свечка наоборот, потому что он свесил хвост вниз с сучка, на котором сидел.

Бурундук сидел около самого ствола и, если бы он не побежал, мы бы его не увидели. Мама сказала, чтобы мы не шумели, а медленно подошли к самому дереву и стояли спокойно. Мы так и сделали, а бурундук вдруг заволновался и стал вниз головой спускаться прямо к нам по стволу. Он всё время вздрагивал хвостиком и распушал его. Коготки его шоркали по коре, и кусочки летели прямо нам на головы.

Анжела не выдержала и сказала: «0й, какой хорошенький!»

Бурундук тут же заверещал и взлетел пулей опять на свою веточку. И стал оттуда на нас поглядывать. Но мы опять все замерли, и бурундук снова стал спускаться к нам, но только по другой; стороне ствола.

Тогда я стал потихоньку обходить сосну, чтобы посмотреть, что он там делает, а бурундук хотел от меня спрятаться и перебежал на ту сторону, где стояли все. Он никак не мог понять, что ему делать и метался то на одну сторону ствола, то на другую, а потом опять забрался повыше и уже не шевелился, а замер, как будто примёрз к ветке.

— Давайте-ка, спрячемся от него, — сказала мама. — Интересно, что он будет делать.

Мы сразу отошли за кусты и спрятались, как будто нас нет. Бурундук, вот любопытный зверёк, сразу опять забеспокоился, стал крутиться на ветке, но спускаться было ему боязно. И хотелось ему, видно, выяснить, куда это мы подевались, но он боялся, что мы его поймаем, и не спускался. Мы всё-таки выдержали и пересидели его.

Бурундучок спустился по стволу до самого подножия сосны и, задержавшись на мгновение, стрелой пустился по земле к соседнему дереву, но не успел, потому что я выскочил из-за куста и побежал к нему. Тогда бурундук заскочил на маленькую сосенку, метра три высотой. Он забрался на её тоненькую макушку и обвился вокруг неё.

Все выскочили из-за кустов и побежали ко мне, но бурундук, словно мешочек с песком, упал в траву и прямо мимо моих ног промчался так быстро, что я даже не успел его рассмотреть.

МЕДВЕДИ И ГРИБЫ

Потом мы разделились, а Анжела с тëтей Анисьей куда-то пропали. Наверное, набрели на грибы и собирали их. Нам тоже хотелось набрать грибов, но они как-то нам не попадались, и мы пошли дальше.

А тут солнышко спряталось за облаками. Стало пасмурно.

Наконец, за деревьями стало светло. Мы вышли на поляну, а там земляники было! Мы тогда прямо сели в траву, стали собирать эту землянику и есть. Крупные были ягоды и сладкие.

Вдруг мама замерла и только смотрела на другую сторону поляны.

Там стояла медведица! Около неё, как столбики, замерли два медвежонка. Трава была невысокая. Они видны были хорошо.

Мне стало ужасно страшно и почему-то очень жарко. Мы все, и медведица с медвежатами, и мама с нами, замерли и смотрели друг на друга. Конечно, хоть кому доведись такое, любой бы со страху помер, Так мы смотрели друг на друга несколько минут. Это мне так показалось, но потом мама говорила, что так неподвижно мы стояли всего несколько секунд.

Интересно, наверное, было на нас посмотреть со стороны. Медведица была от нас совсем недалеко, и мне её было очень хорошо видно. Она не шевелилась. Только её нос чёрный двигался из стороны в сторону. Наверное, она нюхала воздух и старалась узнать, кто же мы такие. Для неё мы тоже были как бы звери. Человечица с двумя человечками. Она, наверное, поняла, что мы такая же семья, как и она со своими медвежатами.

Мы стояли на коленях в траве, а мама вся целиков была над землёй, как медведица, и та поняла, что мы — люди.

Потом медведица, как-то сразу упала на передние лапы, ухнула, и медвежата кинулись к лесу, даже не оглядываясь. Медведица бежала за медвежатами молча, и все они моментально скрылись в лесу.

Я посмотрел на маму, а она вся была белая-белая. Она сказала, что надо потихоньку уходить в противоположную сторону. И мы поднялись из травы, не стали даже собирать ягоды для варенья, потому что было страшно оставаться в этом месте, где мы встретились с медведями. Потом нам папа сказал, что она могла и броситься на нас, потому что у неё были медвежата.

Мы шли и молчали. Мама держала меня за руку, а Нинка шла сзади. Шли мы недолго, потому что мама сказала, что мы, наверное, заблудились.

Уже и лес стал совсем другой. Берёз и осин стало мало. Вокруг нас было много ёлок, а вместо травы везде был мох, и в нем торчали грибы с красными и коричневыми шляпками. Подосиновики и подберёзовики. И было много черники.

Тут впереди за маленькими ёлочками что-то как загрохочет. И мы увидели, как с земли поднялась огромная птица и помчалась в глубину леса. Она задевала крыльями за ветки и сшибала сухие сучки. Это взлетел глухарь! Он так сильно захлопал крыльями, прямо загрохотал, что мы сразу испугались. А мама сказала:

— Ох, страсти-мордасти! Я думала — опять медведь!

И села прямо на мох, на моховую кочку.

Нинка стала ныть и говорила, чтобы мы шли искать дорогу домой, на кордон. А мама сказала:

— Ну, давайте всё равно грибы здесь соберём. Отдохнём немного и соберём. Гляньте, как много их здесь.

Я подумал, что она совсем не боится, что мы заблудились, и стал собирать грибы. Они были все одного роста, как будто выросли за одну ночь, крепкие и холодненькие. Мы собирали только подосиновики-красноголовики, потому что подберёзовики быстро мнутся в корзине.

Мы скоро набрали в этом ельнике много грибов и стали советоваться, куда нам идти.

В ельнике нашем было мрачно и тихо, а макушки деревьев раскачивались. Там наверху был ветер и сильно шумел.

А потом Нинка стала ворчать:

— Ну, что это! Мы что ли целый день так будем ходить? Давайте пойдём домой.

А мама сказала:

— Это же надо сначала найти дорогу домой, тропу. Куда же мы пойдём? Я уже не знаю, где Шижим.

И ещё она сказала:

— Артём! Ты у нас единственный мужчина остался. Давай, мужичок, выводи нас из тайги.

Тут я стал соображать, куда нам теперь идти. Надо было в первую очередь вспомнить, откуда дул ветер, когда мы были на кордоне. Он ведь дул оттуда, куда течёт Печора, с низовьев. Значит — с запада. А Уральские горы от нас на востоке. Значит, нам надо идти на юг, потому что, когда мы пошли с кордона, горы у нас были с правой стороны, и мы шли на север.

Папа всегда говорил, что, если заблудились, не надо пугаться, а сначала определить, куда надо идти.

Я сказал маме, что сейчас залезу не самую высокую ёлку и посмотрю, откуда дует ветер, и в какой стороне горы. Тогда можно будет узнать, куда надо идти.

Я полез на такую ёлку. А на ёлки очень плохо лезть, потому что у них много маленьких тонких сучков. Они сразу ломаются, и кусочки сыплются за воротник. Правильно папа говорил, что у ёлки всегда много сухих сучочков, из которых можно сделать разжигу для костра. И там ещё, на этой ёлке, было полно паутины. Я её очень не люблю, потому что она липнет к рукам и ко лбу. И даже пауки, могут при­цепиться. Но я всё равно лез, потому что надо было узнать, в какой стороне Шижим, и куда нам идти.

Мама мне всё снизу говорила: «Артём, осторожнее! Артём, осторожнее! Держись крепче!» А я залез очень высоко. Никогда так высоко я не залезал. Ёлка раскачивалась от ветра.

В этом месте, куда я забрался, было очень много шишек на ветках. Они все были зелёные и в смоле. На других ёлках тоже висели шишки.

Тут я увидел далеко-далеко, на самом горизонте, Уральские горы. Они были синие-синие. И тайгу сверху было видно хорошо. В той стороне, куда я смотрел на горы, она становилась ниже. Я сообразил, что там течёт речка Шижим, которая впадает в Печору около кордона. Тогда же понял, куда надо идти, и начал слезать.

Когда я слез, то сказал маме и Нинке, в какой стороне кор­дон. Она и Нинка сидели на моховой кочке, как в кресле, и даже не хотели вставать. «То — домой, домой! А тут даже подняться не могут. Мне что ли легко было вверх и вниз по ёлке лазить», — так я им и сказал. А мама сказала, чтобы я не сердился: «Ишь ты, сердитый какой! Командир!»

Мы пошли в сторону Шижима и скоро вышли на тропу. Мама обрадовалась: «Вот и наша дорога!»

И вдруг я увидел, как прямо на меня летит какая-то птица! Только крылья были видны и голова большая! Даже не голова, а как будто лицо! Она пролетела над самой у меня головой! Даже ветром обдало. Ух, я и напугался! Это была какая-то очень большая сова. Потом папа мне сказал, что это была, бородатая неясыть, самая большая из сов. У неë где-то неподалëку гнездо. Вот она его и защищала. А сам говорил, что совы на людей не нападают! Да ещë днëм!

Неожиданно впереди раздался выстрел!

— Это папа! Это папа! — воскликнула радостно мама. — Ау! Мы здесь!

Навстречу нам выскочил из леса папа с ружьëм, а за ним быстро шли тëтя Анисья с Анжелкой.

— Как же вы заблудились? — сказал папа. — Перепугали всех! Я-то боялся, что вы тут в Шижимскую пещеру провалитесь. Есть тут такая! Очень глубокая и незаметная.

— Вот беда! Вот беда! — прямо запричитала тëтя Анисья. — Я уж Жанку-то от себя не отпускала! Всë время-то она со мной была рядом.

А Анжела обиделась на нас, что она с нами не заблудилась.

БОБРЫ

Вечером мы решили ехать по речке Шижиму смотреть бобров.

Папа велел нам сесть поближе к носу, потому что речка Шижим очень мелкая и можно побить винт о камни и песок. Все вещи мы вытянули из лодки на берег, и она стала просторной, стало можно по ней ходить, но мы сидели тихо, потому что очень хотели увидеть бобров.

Папа завëл мотор, и мы поехали. Мотор работал на малых оборотах и папа всё пробовал рукой, идёт ли вода из контрольного отверстия, потому что речка была мелкая, в ней много было водорослей, и они могли забить мотор. Тогда вода не будет идти в него, и он сразу же перегреется. Когда наш мощный мотор работает на малых оборотах, то шумит совсем не сильно. Можно даже разговаривать в лодке вполголоса. Но папа не разрешил нам разговаривать, потому что бобры не так боятся звука мотора, как человеческого голоса.

Сначала вдоль берегов было много разных деревьев и за ними ничего не видно на берегах. Только утки то и дело срывались с воды и улетали за первый же поворот. А за этим поворотом оказывалось, что они уже сидят на воде. Мы их снова спугивали, и они снова и снова летели и летели за очередной поворот.

Мелкие кулички тоже жили на это маленькой таёжной речке и подпускали они совсем близко и также кланялись нам, словно говорили нам: «Здравствуйте!»

Речка была такой неширокой, что наша лодка, если бы начала разворачиваться, то не уместилась бы в ней и упëрлась бы кормой и носом в противоположные берега.

Уже начали попадаться места с высоченной травой, а в этой траве были тропы, натоптанные бобрами, но самих бобров не было видно, они, наверное, все попрятались от нас.

В одном месте мы увидели берëзу, поваленную бобрами, и она лежала вершиной в реку, чтобы бобрам было удобнее таскать ветки на корм. И вся она была изгрызана бобрами. Прямо со всех сторон.