автордың кітабын онлайн тегін оқу  Рекурсия Анны

Владимир Смолич

Оглавление

Рекурсия Анны

Не ты ли в дальнюю страну,

В страну неведомую ныне,

Введёшь меня — я вдаль взгляну

И вскрикну: «Бог! Конец пустыне!»

Александр Блок, «Неведомому богу»

В очередной раз вглядываясь в зеркало…

В очередной раз вглядываясь в зеркало, всегда стоит напомнить себе, что никогда нельзя быть уверенным, с какой стороны ты в него смотришь. И отвернувшись от него, никогда не скажешь, в исходную ли сторону ты повернул.

Я подозреваю, чрезвычайная переменчивость женщин как раз с этой неопределённостью и связана — всё дело в их привычке постоянно заглядываться на себя в зеркала: ты наивно думаешь, что на твою подругу вдруг ни с того ни с сего нашла очередная блажь, а на самом деле к тебе просто повернулась совсем другая — зеркальная. Повернувшаяся из-за амальгамы. Или — вернувшаяся…

И ещё эта их странная привычка краситься. Помада, тушь… Зачем? Что они хотят от нас скрыть? На кого быть похожими?

Попытка ли здесь восстановить что-то утерянное при переходе с той стороны или уже на стороне этой спрятать некие различия в собственном двуличном облике от нас, мужчин?

Все ли из них или только некоторые? Осознанно ли, или как с ними то обычно бывает, велением чисто их — женской тайной и неосознаваемой самой носительницей генеративной грамматики? И с каких давних пор началась вся эта чехарда? С отражений в воде? С того самого speculum Dianae? Может, это именно женщины первыми прошли зеркальный тест и осознали себя людьми — тоже первыми? Пока мы как троглодиты гонялись за мамонтами в поисках что пожрать?

Есть шутка: женщина — друг человека. Шутка ли? Ведь различие между женским и мужским полами много древней — на сотни миллионов лет, древней несопоставимо, чем различия, почитай, между всеми современными видами животных — то двуполое гендерное расхождение ещё с самых первых примитивных многоклеточных началось, — намного раньше появления не только всех современных животных видов, но и до динозавров, синапсид, амфибий, рыб, ракообразных; а эволюция наша шла хоть и рука об руку, но каждая оригинально — особенными своими путями, пусть и сохраняющими совместно общевидовой генофонд, но экспрессируя его каждый своевольно и наособицу: уникально по-мужски и уникально по-женски.

Так может быть, мы просто два разных вида? Очень — разных, лишь ностальгически имеющих где-то в дальних временах общего предка. Вопрос: кто мы? Что нас объединяет? Всего лишь мутуализм? Может быть это просто симбиоз двух радикально разных видов живых существ, заключивших брачный союз во имя взаимной выгоды? И следом ещё один вопрос в унисон: а кто из нас в этом симбиозе — друг и кто — человек?

Равенство полов? Бред. Нас даже сопоставить невозможно.

И вот ещё я думаю… Нам ли, мужчинам, гордиться своей непоседливостью, своей страстью к неизведанному, к путешествиям, к новизне?

Конквистадоры…

А не женщины ли…?

Многомировая интерпретация Эверетта, а? Что за наглость! Андроцентризм. Интерпретация Евы — правильно должно звучать именно так.

Женщины — вот кто настоящие странники в бесконечных вселенных. Один мимолётный взгляд в зеркало — и она уже по другую сторону. Всё почти что как здесь, лишь чуть-чуть смещено во времени — в ускользающую фемтосекунду, лишь неуловимо и асимптотно искривлено пространство — в исчезающую малость; и различий всего лишь на сущую чепуху, на смешную квантовую казуальность — в микроскопический пузырёк в стекле зеркала междудверья… И снова взгляд под чуть другим углом или просто в другое зеркало… — и каждый взгляд как ключик в новый мир.

Маленький пузырёк, и…

И вот она уже что-то поправляет в своём облике, что-то там подколдовывает…, тушь, тени, пара лёгких штрихов: ого, смотри-ка — её маскировка вновь безупречна.

А тупой мужлан рядом с ней — ты, ты мужлан, — в это время в нетерпении переминается с ноги на ногу, как всегда ни черта ничего не замечая вокруг себя — Пупа земли, носорогоподобного сотрясателя вселенной.

И только некоторые из нас… не мозгом, не в лоб, не осознанно, — лишь интуитивным магнитным чутьём гиппокампа самый восприимчивый из нас почувствует, нюхом ощутит, что в вибрирующей сигнатуре её души на неизмеримое нечто-ничто поменялась тональность. Чует, звериным чутьём…, что опять обвели вокруг пальца… Да.

Да…

Да, если кто прочтёт вдруг эти бредни, да если этот кто-то ещё и с научным складом ума…

Знаю сам. Мир устроен много проще, чем хотелось бы и мечталось. А если и повезёт столкнуться с чем-то волшебным и необъяснимым… — что ж, радуйся. Радуйся, временно отложив на дальнюю полочку в уме, что ты — просто неграмотный тупица, потому что всё, кажущееся волшебством есть лишь плод твоего непонимания, как на самом деле устроен этот мир. Бросьте иллюзии и не жалейте о них. Любой волшебный цветок растёт на навозе и стоит принюхаться, сразу поймёшь, что каждый феномен, кажущийся нам магическим, рано или поздно будет объяснён с помощью математики, физики или химии. А привидевшееся волшебство есть всего лишь результат собственной апофении и общей безграмотности.

Нет нужды обвинять меня в магифрении, я и сам понимаю, глупо звучит, но…

Анна — всё дело в ней. И всё началось с неё.

С её первого взгляда…

**** ****

Да, именно так. С её взгляда. Точней, отражения. Отражения взгляда. А может, вернее будет наоборот — взгляда отражения. Именно. Так вышло. Случилось. Так отпечатался тот первый миг в глазах моего зрения — зеркальным отражением глаз: смотрела на меня не она, — взгляд её я встретил в витрине ювелирного магазина, на дизайнерскую инсталляцию внутри которой в тот момент от нечего делать довольно долго уже тоскливо пялился — во всякие стеклянно-разноцветные горки, пирамидки и прочие геометрические изыски, вроде как символизирующие друзы самоцветных кристаллов. И…

…

— Привет, — услышал я за спиной.

— Привет…, — ответил за меня клеточный автомат культурного рефлекса, он же и развернул меня на голос. И вот только после этого мой взгляд встретился с её взглядом напрямую. Я увидел её глаза. После чего со мой случилось что-то непонятное. Преступление против разума. Я провалился в эти глаза как в тоннельный переход: отразился, увидел своё двойное отражение — падающее в два тоннеля, потерял ощущение верха и низа, правого и левого, где-то уже внутри отзеркалился ещё раз, снова оказавшись по эту сторону реальности, и очутился там же, где и был. Что? Что со мной? Что за…?

— Наконец-то. Слава Богу, явился. Сколько можно ждать? Пошли. Надо же тебе наконец со мной познакомиться. Меня зовут Анна.

…

Наконец…? Познакомиться…? Анна…? — Мышление встало на стоп. Но — да. Не мыслями, но однозначной химической безапелляционностью метаболизма тело просигналило — знакомиться обязательно. И мозгу в унисон телу как-то сразу стало пофиг, что инициатор знакомства не я, — предав тем сразу все мои и его собственные гендерные стереотипы. Тоннельный переход. Глаза. Глаза её виноваты. Я вздохнул и голова наполнилась воздухом, вытеснив задохнувшиеся мысли куда-то вовне внутреннего пространства.

…

— А-а…? Что…?

— Ай, ладно-ладно, только не тормози. По ходу поймёшь.

— Прошу прощения…, э-э…, я, наверное, что-то забыл? Мы… знакомы?

Она заулыбалась:

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Ага. Это как вероятность встречи с динозавром на улице? — наконец-то я почти пришёл в себя.

— Нет, по-другому. Знакома я, ты — нет.

— Ага. Ну…, вообще-то получается, что и я уже знаком. Ты — Анна.

— А, ну да. Точно. Тогда чего ты спрашиваешь?

— Действительно — чего? У тебя невероятная логика.

— Естественно. Женская.

— Огонь и другие опасные вещи?

— Классно! Какие у нас чудесные с тобой диалоги Платона получаются. Третьего, правда, не хватает. Что меня даже радует.

— Диалоги? А разве они не утеряны? — И какого третьего она имела в виду, интересно?

— Да вроде нет. Я сама, правда, не их читала, а про них, но помню точно. Может, ты с Поэтикой Аристотеля путаешь?

— Вот ещё. Я ничего никогда не путаю. Поэтика у меня на полке стоит. Обе части.

— Ух ты! Хорхе обокрал? Дашь почитать?

— А ты потом отдать не забудешь?

— Я никогда ничего не забываю.

— Ого! Да мы похожи!

— Идейные соратники души, ага. Я с первой встречи поняла.

Нет, видать, всё-таки я что-то забыл. Или кто-то что-то путает.

— Интересно, а что за Хорхе такой?

— Кто. Из Имени розы. Книжка такая.

…

Переспрашивать не стал — ответила она так, будто знать я был обязан. Ладно, неважно, главное, что Хорхе — не друг и не знакомый. Но странно. «Бесконечную розу» я читал, а вот «Имя розы» — некая новая морфема в моей семиотике. Да, книги, вне сомнений, вперекор теории Каринти, весьма существенно сокращают количество требуемых рукопожатий: longa manus calami — никуда не денешься, но иногда… Ай, ладно, непонятностей хватает и без этой малости, так что мне ещё и ради ерунды голову ломать? Не время. Я почуял — случилось: многофакторное пространство бытия слишком уж без объявления войны возвело в квадрат все свои и без того мало чем ограниченные степени моей свободы. Такой шанс упускать было недопустимо.

**** ****

Когда незнакомые люди где-то на улице вдруг случайно пересекаются взглядами, они обычно сразу же отводят глаза — в такой ситуации считается, пристально смотреть в глаза вроде как не совсем прилично. Какая-то мораль, наверно, в эту тему имеется. И по-моему, я верно угадываю, что за базис в родословной у данной поведенческой неприличности. Базис — определённо женский. И вот он — я — как мораль сей басни: нарушив кодекс — встретившись взглядом с незнакомкой, глаза отвести уже не смог. И так и пошёл, ведомый её взглядом. А ноги её между тем уверенно шагали в направлении моего дома, и в такт им следовали мои — гравитация, к счастью, вернулась.

С детства помню некое народное суеверие — никогда не говори, что пошёл за водой, всегда — только по воду. Пойдёшь за водой — не вернёшься. Интересно, в ту практически борхесовскую категорию, где женщины, огонь и другие опасные вещи вода тоже попадает? Наверняка, учитывая французскую идиому «aller en bateau». Э-э…, да и, пожалуй, итальянскую «E la Nave Va» тоже.

Но когда она уверенно свернула именно к моему подъезду, стало понятно, что суеверие в этой фазе реальности во славу науке всё-таки осталось простым суеверием, и одновременно — что дело наверняка не в ошибке моей новой знакомой. Да. Но и однозначно что не во мне — я никогда ничего не путаю. И не забываю. Тем более. Забыть — такую…? Ну-ну. Ладно. Фантазировать я не люблю, розыгрышей не боюсь — осталось копить информацию.

…

— Ага. Вот оно как. Теперь всё понятно, — это была первая фраза, сказанная ею за порогом моей квартиры.

— Ну…, небогато…

— Да нет. Всё классно. Я про ужас.

— Где…? — Я посмотрел на пол, на стены… — Неправда. Я буквально вчера всё вычистил, выдраил и даже вполне геометрически расставил. Ordnung, одним словом.

— Нет. Нет, нет, нет. Значит, будем расставлять снова. Без приборки совсем никак. Не пойми меня правильно, но нельзя же приглашать девушку в гости, когда кругом такой ужасный порядок.

— Приглашать? А разве не…?

— Именно не. Речь не про сегодня. — Она мотнула головой в сторону ванной комнаты и хлопнула ладонью по сумке, висящей на плече. — Я переоденусь.

…

Ого. У неё оказывается есть сумка. Да ещё и большая такая — однозначно женская, но вместе с тем и жизнеутверждающе хозяйственная. Прям-таки гермионова. Короче, хобо. И она мне нравилась. Анна, в смысле. Никогда таких не встречал.

А то, что она первая начала…? Нет, понятно, — в мои стереотипные понятия об отношениях мужчин и женщин подобный оксиморон вписывался скрипуче, но вызывающая сия эскапада меня даже обрадовала — появился наглый casus belli существенно раздвинуть границы внутренней империи. И…, да фиг с ним, не знаю, становлюсь ли я сейчас участником некоего приключения или объектом чьей-то интриги, но ясно одно — дальше история могла стать ещё сногсшибательней. Короче, играть так играть! Faites votre propre jeu! В конце концов…, я кто? Мужчина. Ко мне пришла — женщина. Что? Есть проблема? Нет. У мужчины — нет точно.

…

Она вышла из ванной, уже переодетая, утвердилась босыми ногами на середине комнаты и сказала:

— Ну?

…

И мы начали… Стоп. Как там она сказала? Заняться приборкой…? По-моему, у нас с ней при единстве словаря два совершенно разных тезауруса. Потому что если по мне, то всё было совсем наоборот и…

И даже время, вместо того чтобы чинно отстукивать свои гармонические тик-так, принялось нездешне выдавать какие-то прибабахнутые синкопы, и… И начался священный творческий процесс сотворения мира из порядка. В процессе которого во мне зародилось, укоренилось и даже внутренне проросло осознание всей дихотомической гениальности данного действа, и прозрение — что внесение толики хаоса и бардака в идеальный и даже основополагающе мироконструирующий вроде бы математический порядок, несмотря на всю кажущуюся деструктивную казуальность и разрушительность сего стохастического действа, есть животворящее отрицание наоборот, как ни антонимически это звучит, — процесс однозначно антиэнтропийный, будоражаще будирующий и оживляющий мертвенную стерильность геометрически выверенных пропорций любого — и даже самого что ни на есть Божественного с самой-самой большой буквы Абсолюта.

О, да… «И мимо всех условий света как беззаконная комета…»

…

И это было прекрасно. Такое, я бы сказал, immaculata conceptio. Или virginalis conceptio — точно не скажу, я не репродуктолог.

Нет, да. Тут я с Гэри согласен — дизайн как раз и должен быть таким, чтобы любой привнесённый беспорядок не портил замысел, а наоборот — становился его органичной частью и лишь дополнял его. И главная идея дизайна как раз в том, что он должен быть не статичным, а имеющим потенцию к развитию. Чтобы ordo ad chaos и вновь ordo ab chao. Волнообразно. И тогда — если замысел гениален, а ещё лучше — божествен, хаос с каждым разом лишь усложняет порядок, постоянно порождая всё новые уровни гармонии — то есть всё как в эволюции Вселенной.

Так вот…

Вещи… Они оказались удивительно как-то каждая на своём месте. Причём так — как будто каждая из этих вещей не просто сама по себе здесь стоит, лежит, висит, — а со смыслом. Как будто каждой вещи писали на лбу волшебное слово. Нет, не Алеф, конечно, а — Абракадабра. То есть не с тем смыслом, чтобы для общей композиционной целостности, а… вот примерно, как знаменитые чеховские ружья — которые, раз уж появились на сцене, то не из простой прихоти бутафора, а обязательно пульнуть должны. Э-э…, я сказал, чеховские ружья…? Нет, о, нет. Куда круче — автоматы Калашникова.

И сами вещи оттого… тоже…, исполнились, так сказать. Что каждая из них вот именно этот самый автомат, и дай ему только срок, она вам ещё ужо покажет.

Они как будто обрели состояние акме. И заодно познали путь Дзен. И так прям и подмывало, потянувшись к какой-нибудь, для начала обратиться к ней с чем-то таким же чеховским вроде «дорогой, многоуважаемый шкаф»! М-да… В общем, Алиса, это Пудинг. Как-то так, именно.

…

Ах, Демокрит, Эпикур, Лукреций…! При всём моём, так сказать… Но…, falax species rerum. И иногда настолько falax… Так что посыл «La trahison des images» относится не только к картинам — и я бы даже сказал, главным образом как раз не к ним.

А квартира…? Квартира стала совсем другой. Ощущение было такое, что в ней не просто какие-то предметы с места на место переставили, а глубинно изменили саму концепцию геометрии эвклидового пространства, и оттого внутренние помещения приобрели совсем иные пропорции. Квартира. Моя — вполне, казалось, приспособленная для жизни, может быть, даже чем-то стильная, однозначно правильная и функциональная, но… какая-то скучающая сама в себе от отсутствия даже малейшего шанса для свободы выбора. Такая некая интеллигентная и правильная дама. В очках даже, пожалуй. И… как бы вроде и женского гендера, но со стёртыми до полной серости вторичными половыми признаками. Третичными тем более. Да. А теперь… Чувствовалось что-то такое теперь. Как будто квартира сама себя осматривала — слегка шокированно, но с каким-то всё же неожиданно приятным удивлением и некоторой вроде дрожью открытия внутри собственного естества прежде скрытых, запретных ранее — а отныне распахнувшихся настежь окнами степеней свободы…, и в воздухе висел некий такой привкус как бы в немом изумлении заданного вопроса…, а что…, и вот это всё — я? И мне даже как-то неловко стало в роли свидетеля…, если можно так сказать…, э-э… Первого пробуждения девичьей сексуальности, что ли?

**** ****

Да ну к чёрту! Куда там. Да и пусть даже если интрига. Стоило было Анне всего лишь только начать свои хозяйственные дела, как весь мой отградуированный и взвешенный психотропный баланс пошёл налево, а у гипоталамуса явно поехала крыша: заниматься уборкой — а уж кто бы знал, как я не терплю эту бестолковую трату времени — хуже только готовить еду, мне сейчас было не просто не скучно, а даже в эйфорический кайф. Плюс эстетический подарок — у меня обрисовалась серия разнообразнейших ракурсов рассмотреть её со всех сторон и во всевозможных позициях. Резюме: она оказалась очень интересной во всех и со всех. Надо же — как легко тупая рутина превращается в танец, как будто сам порождающий и ритм в себе и музыку в танцорах. Если, конечно, у тебя в душе есть музыка. А даже если нет, — но когда ты становишься свидетелем такого фантастического контемпорари, то сам начинаешь звучать в унисон. Как я сейчас.

Дизайн — важнейшее из искусств, потому что он как препозиция соотносит и определяет тебя с окружающей средой. И потом влияет на тебя как такой как бы умлаут, что ли… А твоё жилище — оно всегда как продолжение тебя. Оно смягчает главную человеческую дихотомию «ты — мир», размывая границу, делая переход плавным, смягчая антагонизм, позволяя вступить в органический симбиоз. Причём «органический» здесь слово самое главное. И потому, да — дизайн. Важнейшее из. Так. И… не помню, Патер, что ли…, насчёт того, что любое искусство стремится к состоянию музыки…? Вот. Именно. Так и здесь. У Анны. Дизайн как дазайн. Dasein — прямо в именно, в самую точку.

…

А пока наводили порядок, мы с ней болтали — много и о разном.

— А мне нравится — так много книг кругом.

— Да.

— Смотри-ка, это Эшер? Ага. А это — Филонов? Да?

— Да.

— И что значит, небогато? У тебя стильно!

— Да…

— Оригинальный дизайн: так круто в кучу контемпорари, эко и бохо.

— Да…?

А увидев стоящий треугольником на моём письменном столе художественный календарь…

— Ага…, Дим Резчиков, так? Тебе он тоже нравится?

— Ре…, как? Да ну, нет, это же Бе… э-э…, этот…, сейчас…, ага, вспомнил — Скартин.

— Да-а…? — усомнилась она, но спорить не стала.

И правильно — я всегда говорю только правду и никогда не ошибаюсь.

…

Анна вопросительно посмотрела на меня. — Ну как? Лучше стало?

— Эх…, да… А я-то думал, это у меня идеальный вкус, — согласился я.

— Вот ещё. Конечно, не идеальный. Потому что если вкус идеальный, значит, его просто нет. Вкус — антоним к идеальному. Как субъект — объекту, — успокоила меня она, с выражением глубокого удовлетворения на лице обвела взглядом мою ожившую и блистающую дивным новым миром квартиру и объявила:

— А теперь мы будем готовить обед.

— Прекрасно. Обожаю готовить! — ответил я (чего это она на меня с таким хитрым прищуром?). — Правда, насчёт продуктов не очень.

— Ах, да! — вспомнила она.

Вспомнила…? Ладно, по крайней мере, так прозвучало.

…

Она заглянула в холодильник. — Ну да, ну да…, — услышал я её удовлетворённое приговаривание.

— Хорошо. Да будет пища. Идём в магазин.

Отлично! Мы пошли в магазин. Купили какой-то еды и две — на двух настояла Анна, бутылки красного чилийского вина.

— Две? Ты так любишь вино?

— Ах ты ж… Как бы так объяснить, чтобы оказаться как можно менее понятой…? Да, люблю, но… не настолько. Про запас. Вот. Пусть будет, ладно?

Ладно. Но надо же, обязательно ей чилийское вино. У меня дома, вон, кофейный автомат. Ещё и покруче чилийского напитки делает. Зато погуляли.

…

И мы вместе стали готовить обед. Она что-то там делала у плиты, я поставил на стол две тарелки. Две салфетки. И ещё две вилки. Получилось красиво.

Она… Нет, точно не скажу. Какие-то…, блины, да…? И начинкой что-то жизнеутверждающее зелёное, сакральное шафрановое и беспринципное оранжевое. Радикально, ничего не…

…

— И как зовётся эта радуга цвета?

— Эта радуга вкуса зовётся Масала Доса.

…

Масала Доса, да… И… квалиа моих вкусовых пупырышков, ранее не представлявших себе жизни без ежедневного исследования результатов реакции Майяра, испытало жуткий стресс, перешедший в незабываемый катарсис… Да…, «и, с диким бешенством, я в омуты порока бросаюсь радостно, как хищный зверь на лань». Эх…, тогда я ещё не знал, что именно эта самая Доса положит начало причащения меня неведомой ранее каббале кулинарных таинств Индийского субконтинента. Эзотерическим хеморецепторным развратам, имена коим Дал, Бхатура, Чапати, Качори, Панир Масала, Алоо Шимла Мирч, Гаджар Матар Алоо…

Есть мясо вредно и некрасиво, оказывается. Эх…

Увы, да. Мясо она не ест. Следовало ожидать. Непонятно только, почему именно красное вино тогда. Но да пусть. Может, и мне с кое чем покрепче им компанию составить? Пылился у меня где-то с давних пор один редкий в наших краях гурманский напиток. Сорок три градуса огненной гасконской крови были бы здесь в самый раз. Тем более что если считать за основу время, а не причинно-следственную связность событий, получалось, у нас был уже скорее не обед…,

— Chin-Chin, — сказала она.

— Mento-Mento, — согласился я.

…а ужин.

…

Ужин… Это…, значит, мы ели и пили. И разговаривали… А в голове у меня ещё и некий параллельный мыслительный процесс занимался оптимизацией футурологических прогнозов. Внутренний логик.

Что? Насчёт…? Ну да. А кто бы не рассчитывал? Нормальный же мужчина. Биохимия же — куда денешься? И психика. Одно только: меня напрочь вышибала из колеи её уверенность в том, что всё в этой ситуации абсолютно нормально — нормально вот так безапелляционно прийти в дом к совершенно незнакомому мужчине. Квартиру ему убрать, ужин приготовить. Ужинать вдвоём. Пить вино. Она что? Как? Ничего не ожидает? Или наоборот — к тому и клонит? Да нет, понятно, что и ей всё понятно. Или всё-таки игра? Или… правду говорит, что мы с ней уже? Может, мы с ней уже — прям по полной? Нет, сумасшествие. Засада. Кружева эти ихние. Всё они. В головах ещё больше — да и мысли у них — сплошная финифть с бисером. Пуантилизм: как ухо ни приближай — только хуже — такие закавыки да заверты: пока издалека не осмыслишь — не разберёшь.

Или не издалека. Или наоборот — ухом к сердцу. Но тогда нужно слушать не умом. Да и не ухом.

И… как сказал когда-то один великий очкарик, «Добрый Боже, дай мне целомудрие и умеренность… Но не сейчас, о Боже, ещё не сейчас!»

**** ****

Секс — занятие интимное, правда, поговорить о нём любят очень многие. Да и понаписать. В смысле, в книжках. Но проблема общечеловеческая — слов для описаний мало. Как и для поговорить. Беда у всех. Нет, есть существительные, понятно — член, вагина, да? Глаголы в достатке — то есть функционал худо-бедно осмыслен. А попробуй складно изложить в виде текста — или лажа полная, или чистая порнуха на выходе: существительные с глаголами есть, а слов не хватает. Слов, чтобы описать сами твои чувства…, м-м-да… Что за…?

Нет, с точки зрения физики всё здесь понятно. Точней, метафизики. Всё потому что с обратной стороны ощутимого руками и измеряемого глазами физического мира существует его отражение и в то же время оригинал — мир в измерениях не ощупываемых, ощущаемый лишь психикой. Тоже как бы тактильно, но уже подкожно. Материя тёмная, потому что невидимая. Непростительная ограниченность разума: чтобы придумать слова для описания объектов, существующих с той обратной стороны, нужно их для начала разглядеть. А глаз в то измерение у нас нет. Третий глаз в процессе эволюции был ликвидирован как класс — за ненадобностью. Жаль. Непростительная небрежность — в потенциале у данного органа, неограниченного физическим горизонтом, были большие надежды на освоение новых эволюционных перспектив. И что теперь? Такой богатый эмоционально процесс — и как будто имманентное табу в мышлении. Трансцендентное, чтоб тебе. Злость берёт, вот вода, к примеру, — простая на химический взгляд жидкость без цвета и запаха — и сколько же слов есть у нас для описания её чувственных ипостасей. Животворная. Винопенная. Пенорождённая… А ещё берег — граница двух агрегатных состояний.

Стоять, не понял. К чему здесь берег? И… откуда, блин, свет? Как невовремя…

Как будто на просвет — сквозь силуэт Анны я увидел Луну, нагло заглядывающую к нам в окно. Нет…, стоп…, какое окно? Откуда лунная дорожка на водной глади? Я ещё раз глянул в глаза Луны — она усмехалась. Сучка. Вечно у меня с ней так — только полнолуние, как наутро ни фига ничего не помню.

А дорожка светилась, маня на серебро. Древняя предковая память тела встрепенулась от сотен миллионов лет как забытого ощущения забившихся крылышками жабер… Осторожно зайти в воду… Стихия… Родная… Обманчивая… Она… На вид не определишь — ледяная или обожжёт. Вода двойственна и интимна — истинной женской природы.

Странной природы, меняющей все направления на обратные. Когда ты смотришь на неё, не верь — на самом деле ты смотришь сам на себя. Жестокая любовь…, у воды прозрачные глаза и сквозь них видно всё — и правду и ложь — но не в направлении взгляда, а зеркально, в себе, до донышка — себя самого. Если не боишься — загляни. А уж если заглянул — смотри прямо. И пей, пей всю правду.

…

Вода — супруга огня и антипод воздуха. А с землёй у неё странные отношения. Теперь понятно, почему берег. Это — ты. Я. Между матерью и любовницей.

Я выдохнул воздух — в этой стихии он третий лишний. Я вошёл в воду. Вода приняла меня в себя.

А потом…

Я помню только две бездны — это глаза. Серебро…, лазурь, ультрамарин, кобальт…, кобальт, аметист, фиолет…

И два чёрных затягивающих водоворота — это зрачки. И мне надо стать квантовой волновой сущностью, чтобы одновременно нырнуть в оба.

…

А до дна скольких морей я-мы донырнули, не помню.

И только потом — уже почти на берегу, стоя по щиколотку в прибое… я увидел её… Форму воды, сотворённую волнами и пеной… И мной.

— Кто ты? Как тебя зовут? — спросил я, не в силах отвести взгляд.

— Афродита, — ответила она.

**** ****

Потом… Что, потом? Потом я лежал и глядел в направлении потолка… И оттого что лежал рядом с Анной, мне было хорошо и спокойно. Ну, это понятно. Окситоцин действует. И… странно, угораздило меня чем-то… — у меня ещё с подросткового пубертатного возраста и до сих давно уже мужественных пор непонятное ощущение такое как бы…, как будто женщины внутри полны кружев — кисейных, пуантовых, тонко-паутинных, таких — что лишь коснись, и порвёшь. А вот не рвутся. Но кружева есть — всё равно. Знаю. Значит, крепкие.

…

А она лежала рядом. Интересно, о чём после секса думают женщины? Или они не думают? С них станется. У них так бывает.

А потом…

Признаюсь в проблеме…, секса…, ладно, пусть и не такого, пусть и обычно чисто физиологического мне в жизни вроде хватает, а вот о книгах поговорить… Rara avis она, очень rara. В общем, я вам не какой-то примитивный самец какой-нибудь аргентинской савки — у меня для любовных игр и более изощрённые инструменты имеются.

И да, я точно знаю, что насчёт меня может сказать какой-нибудь сексуально озабоченный сотрапезник по тестостероновому братству: в постели с голой девушкой о книгах? Да…? Да шёл бы ты лесом, тупой троглодит, пока Homo Legens будет наслаждаться общением с единокровной сущностью. Да и не я первый, и до меня кое-кто — насчёт того, что «связующим звеном всяких отношений, будь то брак или дружба, является разговор». Человек это грамматическая обезьяна, никуда не денешься — эволюция, блин. Да.

Но нет, возможно, я не до такой степени библиофил, — первая начала Анна, подтвердив мою гипотезу, что речь придумали именно женщины: а точнее, Ева — после первой грешной ночи с Адамом, произнеся ту самую — первую в мире фразу…, — а поговорить?

Хотя… Ничего странного. Как раз наоборот — как ни крути, но именно голова у нас самое интимное место — значит, ночь в постели с женщиной и есть самое время для бесед. А может, я ещё и реинкарнация Шахрияра. Или сам из себя Nachtigall такой. Да и вообще… Если утверждение, что женщины любят ушами, верно, у меня в мировом чемпионате по околоинтеллектуальному трёпу есть все шансы быть признанным одним из лучших любовников на планете.

…

Ну вот. Мы разговаривали. И…, не знаю, но для нас случилось как бы таким самим-собой разумеющимся причинно-следственным продолжением секса, что мы говорили именно о книгах. Про стихи — я декламировал ей Гумилёва, Киплинга и Вяйнямёйнена, она мне читала что-то из Малларме, Мандельштама и Ферлингетти… Проза… Всё более странные обертона обретала беседа — мы почему-то заговорили про самый знаменитый набоковский роман Solus Rex…, потом поспорили про название другого его романа — я прекрасно помнил, что он называется «Отражение Лауры», она же утверждала, что хоть и Лауры, но — Подлинник. Странно, как она может со мной спорить? Набокова я перечитал всего. Девичья память — да. Ну и ладно. Мне-то. Главное, было классно. Даже выше. И к тому же в конце концов я победил — оказывается, «Рассуждение о тенях» Пьера Делаланда она не читала. Мои гендерные стереотипы констатирующе кивнули и удовлетворённо захрапели. А я спать не мог. Фантастика… И… нет…, я был уже не на Земле. Выше — потому что потолок куда-то тактично слинял и можно было смотреть на звёзды. А то, что звёзды тоже смотрели на нас…? Ну…, меня их вуайеризм мало колышет. Пусть себе.

Даже Луна успокоилась, тоже, видать, чем-то удовлетворившись на своём астральном уровне эмоций.

Интересно, правда…, о чём звёзды…, они… сейчас думают…? Или… не… думают…? И… интересно, я уже сплю или ещё…

Сон… Это когда нейронная путаница твоих нервных сетей проигрывает и переживает все сюжеты расширения Вселенной одновременно, а значит, у тебя есть все шансы этой Вселенной быть. Ты…

Они по глупости наделают долги —

Жаль, мы не видим их —

С тобой здороваются,

Ты — просто сон

**** ****

Она ушла утром… Стоп, неверно интерпретированный факт, правильная оценка события — она исчезла. И… — утро…? Нет…, не знаю, когда. Короче, переформат — диспозиция следующая: когда я проснулся, Анны уже не было, только в прихожей на полке возле двери стояла её гермионовая сумка. Факт, пока интерпретируемый вообще непонятно как. Понятно, рыться я в сумке не стал. И ещё один факт — и уже вообще логически никак не объяснимый — дверь была закрыта на внутреннюю задвижку. А живу я на двенадцатом этаже. Не по верёвке же?

Да, идиот — когда квартиру осматривал, посмотрел с балкона вниз. Чёрт, фиговы тайны мироздания! Не бывает так. А если бывает — значит, не может быть. Непонятно — всё. Что за человек такой? И вообще — как понимать: исчезла, но сумку оставила. Это игра такая, что ли?!

Эх…, блин…, номер бы телефона… Ну ты, пикапер… Хотя…? Нет. Когда знакомство по стандартной схеме, то оно как-то само собой, а тут? Как?

Еда? На фиг завтрак — я не находил себе места — ни сидеть, ни стоять, мне надо было кому-то что-то сделать.

Кофе, чёрный — ладно. В тему. Пью. Да. Когда я её вчера встретил? Во сколько? Теней, помню, совсем не было — значит, где-то в полдень. Всё ясно, пора. Ходу, ходу.

Ясно было, и куда ходу. Человечество — самая неэргодичная система на свете. Но и человек — самое грубейшее нарушение законов вероятности — и если ты его встретил в каком-то месте один раз, вероятность снова пересечься там же существенно повышается. Бедный Байес. Выбора не было — и к тому моменту, когда тени исчезли, я стоял у той же самой ювелирной витрины с поддельными самоцветами. Стоял упорно — когда оказался на месте, до полдня было ещё пару часов. Успел, к счастью. И два часа медитировал в разноцветные стеклянные пирамидки.

И как только мои глаза встретились с отражением её взгляда…

…

— Привет, — сказал я.

— Привет, — услышал я за спиной и обернулся.

— Наконец-то. Слава Богу, объявилась. Сколько можно ждать. Пошли.

И встретил её недоумённый взгляд. О-ох…, опять эти глаза!

— Ладно, ладно. Не тормози. Сегодня рулить буду я — и тут уж ты мне по любому на все вопросы ответишь, — я сказал это так, что мои гендерные стереотипы тут же простили мне вчерашнюю капитуляцию.

А у Анны в глазах недоумение сменилось интересом. Даже с какой-то непонятной искрой в радужках:

— Прости…, э-э…, простите, я что-то забыла? Мы… знакомы?

— Да. И сегодня уже на все сто из ста.

— На сто… Шутка, что ли такая?

— Что за…? Шутка…? Э-э…, ты… что? И вправду меня не узнаёшь…?

— На ты, значит…, нет… как-то, знаешь…

…

С женщинами никогда ни в чём нельзя быть уверенными — раз; может, Анна гениальная актриса — два; но, чёрт, непонимание её было искренним. Моё — тоже.

…

— Анна…, стоп. Как так…?

— Ага. Ты знаешь, как меня зовут.

— Ещё бы. Ты же мне и сказала.

— Так…, значит, не парамнезия… А что я ещё сказала?

— Ну…, сказала, что мне наконец-то надо с тобой познакомиться, про Диалоги Платона сказала и про какого-то Хорхе по имени Роза. И что книжка такая есть. А потом потащила меня ко мне домой.

— Вот как. Так… Познакомиться наконец-то… Тебе со мной — вчера. Мне — сейчас, значит… Ага. Тогда уже есть что подумать. И…

— И пошли ко мне домой, естественно.

— Думаешь, естественно?

— Ну да. После прошлой ночи я как честный мужчина просто обязан пригласить тебя на вторую.

Интерес в её глазах прямо-таки засветился.

— Да…? Ещё и вот так, значит? Ладно, доказательств требовать не буду… И… есть у меня ощущение, что история, которая сейчас выглядит довольно нелепой, обещает не менее оригинальное продолжение.

— Обещает? Я — обещаю. Но я не могу понять, ты что — и вправду забыла всё, что было вчера?

— Слушай…, давай считать, что у меня временная амнезия, и попробуем с чистого листа, ладно…?

— Хм… Ладно. Будем считать вчерашнее репетицией.

— Знаешь, а ведь… Если это пикап, то ты — мастер.

— Мастер, да. Может, ты — Маргарита?

— А вот тут — нет. Единственное, что во мне не меняется — имя. Я — Анна. И жёлтый цвет я люблю.

— Отлично. Значит, по крайней мере это не шуточки Воланда.

…

И мы пошли ко мне домой. Я не удивился, когда она чуть было не прошла мимо моего подъезда — хотя такое должно было бы случиться вчера, а не сегодня. Ладно. Главное, сегодня всё по моему — веду я, а верное направление пути я в любой ситуации знаю как никто.

…

— Ух ты, как всё на своих местах…, — это была первая фраза, сказанная ею за порогом моей квартиры. И она взглянула на меня с уважением. — И стиль классный — сразу видно вкус к жизни. И сразу понятно, не дизайнер проектировал.

— Э-э…, как бы ну да… Насчёт стиля. А вот, кстати, и доказательство нашего знакомства, — увёл я разговор на сумку, которую она предположительно забыла с утра.

— Ага. Узнаю себя. — Подняла она на меня взгляд, предварительно заглянув в сумку и какой-то информации там накопав. — Да… Всё чудесатее и чудесатее. И… я что, скажешь, уже и переехала к тебе? — Взгляд её стал слегка подозрительным.

— Нет. Врать не буду. Пока — нет. Я же говорил по дороге, — ответил я честно, хоть соврать и хотелось, — ты вообще утром пропала куда-то. Из запертой квартиры. И как я понимаю, на вопрос, каким образом ты это проделала, ответить ты не сможешь.

— Да. По крайней мере, сейчас. Может быть, потом. Думаю, раз пропала, значит, и в самом деле как-то сумела.

— Ух ты. А наоборот — в запертые умеешь?

Она улыбнулась. Смущённо.

— Редко. По чистой случайности.

— А тебе наш разговор никакой фантасмагорией не отдаёт? Беседой двух сумасшедших?

— А тебе не нравятся фантасмагории?

— Нет. Только фантастика. Научная.

— Ага. Тогда понятно, почему я вчера у тебя появилась. Мне нравится, что тебе нравится научная фантастика. Ты меня компенсируешь. Но…, увы, чувствую, к фантасмагории привыкать всё-таки придётся. У тебя есть что поесть?

…

Хм…, может, я и не прав, но ощущение было такое, как будто она на меня некие права заявила. Хм…, я не против. Внутренний логик уже приготовился заняться оптимизацией футурологических прогнозов…

…

— Эй…? — вывела она меня из прогностической медитации.

— А?

— Как у тебя насчёт пообедать?

— Полный холодильник. И полторы бутылки красного вина. Половину мы вчера с тобой того.

— Чилийского?

— Именно. Ты прям-таки Кассандра.

Анна согласно кивнула. — Да. Похоже, я вчера здесь была, — сказала она, оглядывая зал.

— Ух ты! Это Гоген?

— Стрикленд.

…

Потом она прошла на кухню и уже вполне как-то по-хозяйски заглянула в холодильник. — Ну да, ну да…, — бормотала полувслух, — всё, что я люблю. Интересно, насчёт чилийского — ты сам догадался или магия?

— Да ты же сама всё это выбирала! Вчера у меня холодильник вообще пустой был — вот мы в магазин и ходили.

— Понятно. Магия, значит.

— Ага, магия… Вся эта ваша волшебная таксономия лишь от незнания законов природы.

— Может быть. Но откуда тебе известно, что законы — не магические? И слово твоё к природе не подходит — «законы». Ерунда ведь полная.

— Метафора такая. Человеческая. Фразеологизм.

…

Анна ниже меня ростом (ну, или я длиннее), но так получается, что когда она смотрит мне в глаза, линию её взгляда я ощущаю как горизонтальную. С позиций физики подобное возможно, если радикально сместить центр тяжести Земли, что обязательно породило бы целую серию глобальных катаклизмов, которые мной не наблюдаются. Значит, она использует некие другие принципы, возможно, даже не физической природы, требующие детального изучения. Очень интересный феномен. Буду исследовать.

…

Исследовать не получилось. Еда.

Да, надо было её кормить и потому она приготовила нам обед. В принципе, без ежедневно необходимой порции калорий я обычно не остаюсь, хоть и стараюсь свести к минимуму затрачиваемое на них время. А с Анной времени почему-то было не жалко. Прямо такой прямо процесс, утверждающий (я бы даже сказал, жизнеутверждающий) своей обстоятельностью, что хороший вкус как понятие эстетического свойства важен не только в искусстве. Я расставил тарелки, столовые приборы, разложил салфетки…

…

— Знаешь, всё это как-то странно, но есть одно вещественное доказательство… — Она сбегала в прихожую, прибежала с сумкой и вытащила из неё это самое доказательство.

Я повертел его в руках. Записка. Ага. Хорошая бумага. Прочитал: «не забудь взять сумку». С восклицательным знаком. Интересный у неё почерк. Прям художественный…

— Мой почерк. Мой. А вот когда я это написала…? Не помню.

Мне показалось, что она слегка переживает. И по глазам видно было, как нейронные сети просеивают сквозь себя всякие возможные и невозможные версии. А я не переживал вообще. Научный факт — женская память обладает весьма избирательным действием. Всё просто. В конце концов смирилась и Анна.

Ещё один поход в магазин. Незабываемое путешествие…

И ещё одно. Точнее, второе. Как так у неё получается заманить меня в мои же самые любимые темы для разговоров?

А потом был день. И был вечер.

Вторая встреча с ней — и оба раза я оказываюсь как будто в квантовом пространстве — теряя ощущение времени.

**** ****

— А прошлой ночью что было?

— Вода. Море. Винопенная. Пенорождённая. Афродита.

— Ага. Хорошо. Вода, значит, была. Тебе понравилось?

Ф-фу, слава Богу, видать, насчёт взгляда показалось — сейчас вроде с физикой всё в порядке — снизу вверх глядит. Правда, как-то наискосок. Возможно, на этот раз она уже с кривизной пространства что-то начудила. Возможно, так оно и есть — смотрит хитро как-то — как будто проверяет, заметил я или нет. Однозначно, начудила. Наверняка. Сделаю вид, что не заметил:

— Да. Мне никогда не было так хорошо.

Интересно, зачем она прищурила глаза?

…

Огненный дракон скользнул в пламя. Пламя его не обожгло — лизнув по драконьей коже тысячью своих язычков, оно тут же узнало единокровную плоть собственной стихии и мягко приняло в себя. Золотистая саламандра прильнула к дракону и заглянула в глаза — в его бронзовые своими светящимися. Взгляды отразились друг в друге — и в этот же миг огонь и пламя стали единой двойной сущностью, закружившейся в безумном контемпорари обжигающего танца. В непроглядной черноте космоса вдруг вспыхнуло что-то прежде невиданное — это родилось солнце.

Багрец, кармин, киноварь! Золото, шафран, оранж! Новорожденная звезда бешено кружилась и бросала в космос протуберанцы, как младенец непослушные ещё ручки — наугад, неразумно пытаясь ухватить окружающее пространство, и звёздная пыль спекалась от жара этого звёздно-тактильного познавания, — сначала бесформенными комками, затем комки слипались между собой, становясь всё больше, больше, они росли и ширились до размеров небесных тел, а свежеиспечённые будущие планеты всё сильней вовлекались в космический хоровод родительского солнца…

А солнце пело: кружитесь, вращайтесь, танцуйте, танцуйте… Пространство обрело смысл бытия и вздохнуло, исполненное облегчения после родов, — здравствуй, новорожденный мир, ещё не имеющий имени.

А мир, в первый раз расправивший свои солнечные крылья, ответил: здравствуй, Вселенная. Я — Феникс.

**** ****

Жаль, очень жаль, что у нас нет правильных слов для секса.

Довольная Луна умиротворённо глядела в наше окно. Я лежал, глядя в направлении потолка. Луна, добрав свою еженощную порцию людских эмоций, впала в астрал. Я повернул голову и посмотрел на Анну. Она… Загадочный прищур глаз, полуулыбка губ…, наверно, в ней до сих пор кружатся те планеты… Господи, да за что же мне такое счастье? Rara avis… Моя… Она что-то напевала себе…, незнакомую песенку…, тихо-тихо, но моё ухо было совсем рядом с её губами:

Мелодия была как ручей и звала куда-то мои мысли… Я снова стал смотреть в ночное небо.

Наши отношения с Анной… Они ведь с того самого первого взгляда начались. Никаких вариантов — как будто разнозаряженные магнитные полюса: раз — и слиплись. М-да…, слиплись — как-то не очень звучит. Нет, пусть лучше — притянулись — оно так духовней ощущается вроде как. Вот. И хоть разнозаряженные, но внутренняя структура оказалась — одна. Проще говоря, мы с ней экситон — единый. Хотя, нет — про экситон тоже как-то грубовато. Скажи такое девушке на улице — вмиг по мордасам схлопочешь. Без вариантов. М-м… Ага, как там говорят, из одного карасса — так вроде бы? А в науке в отношении кристаллов есть понятие сингония — то есть сходноугольность. Вот. Вот и совпали — углами и гранями. И свободными валентными связями присосались. Ах ты ж. Нет, всё-таки правильно — всё-таки слиплись, блин.

Ну вот, объяснение найдено, и я окончательно успокоился. Порхали только светлячки в голове. Всё ещё не могли уняться. Лунные и солнечные. Голубые, золотистые, зелёные и даже парочка душещипательно розовых. Я закрыл глаза и стал порхать вместе с ними.

**** ****

Она исчезла утром. В этот раз с балкона я выглядывать не стал. Зато отсутствие гермионовой сумки меня напугало. Rara avis — что же ты со мной делаешь? Одно было в плюс — дорогу я теперь знал точно. Привет, пирамидки.

Тени исчезли ровно в полдень.

**** ****

— Привет. А как иначе? Конечно. Ты догадался опять сюда прийти. Слава Богу! Я и не сомневалась. Пошли. Со всем этим надо что-то делать.

Точно. Расс-троилась. Я обернулся, взял её за талию и поцеловал. Где-то через минуту она снова получила возможность говорить и тут же спросила:

— Скажи честно — ты меня какой раз видишь?

— Третий.

— Ну наконец-то всё правильно случилось. Совпали.

Я с огромным интересом ждал продолжения.

— Как ты думаешь, это будет приличным, если я дам тебе что-нибудь мне помочь?

— Э-э…, — не понял я.

— Тяжело. — Она чуть приподняла плечи, и я обнаружил, что через одно плечо перекинут ремень от всё той же самой бродяжьей сумки, а через другое — некий предмет прямоугольной формы на лямке.

— Мольберт. Можешь понести — заодно и подружитесь.

…

Подружитесь…? Ладно, подробности потом. Потом. Продолжение было уже в квартире — по дороге мне хватало просто глядеть на Анну. Контролировать наличие. На всякий случай. Ну и… Я столько с утра нервов довёл до психического срыва, опасаясь, будто в этот раз она не появится, — и для начала мне хватило уже просто самого факта, что Анна рядом. Я крепко взял её за руку и повёл домой. Она, кстати, тоже всё время на меня смотрела — хотя вроде я повода потеряться ни разу ещё не давал. Повезло — мы ни разу не споткнулись. Пришли. Сумку она бросила в прихожей, в зале свалилась на диван и с наслаждением потянулась:

— Ой, как хорошо… Наконец-то я до тебя добралась…

Добралась…

— Хочешь чаю? Или кофе?

— Чаю. И печенек. У нас же есть?

Печеньки у нас были. После второго похода в магазин с Анной у меня был набор продуктов на все случаи жизни. И мы стали пить чай. С расстановкой, с душой.

— Скажи-мне-только-честно. Я толстая?

Я с плохо скрываемым критическим удовольствием подробно оглядел её фигуру. — Как тебе сказать… По-моему…, в общем, не знаю, как оно с позиций haute couture, но в плане математики в гильбертово пространство ты вписываешься идеально.

— Спасибо. Значит, печенья можно ещё.

…

Вот. Я ещё в школе друзьям — оболтусам говорил, что знание математики в реальной жизни просто-таки обязательно. Особенно юношам. Фигура у неё и впрямь идеальная. И, думаю, у меня исключительная сила воли — я дотерпел со своими вопросами до самого конца чаепития.

…

— А теперь рассказывай. Насчёт добралась. Дорога была длинной?

— Да нет. Мы же где-то не очень далеко друг от друга живём, я думаю. Наверно. Но всё равно. Неизвестно, как там в другой раз… И мне потому надо тебе очень много рассказать про меня. Ты ничего странного в наших встречах не замечал? Конечно, замечал. Я же тебя во время второй, если от тебя считать, встречи не узнала. А в первую говорила с тобой как будто мы с тобой уже. Значит, замечал. То есть…

Я встрял, — да. У тебя амнезия. Ретроградная или диссоциативная.

Она поглядела на меня с иронией:

— Ой, нет…, ой, какой ты у нас прямолинейный… С этим надо что-то делать.

— Хорошо. Следующий вариант — тебя две. Или… три?

Анна ещё раз поглядела на меня — на этот раз уже без иронии. Внимательно — как врач. И даже, по-моему, принюхалась (это у женщин нормально — хеморецепторы-то у них более развиты: атавизм, наследие обезьяньих предков) и решительно кивнула:

— Понятно. Синдром Капгра. Но не переживай — это лечится.

— Ага. Синдром кувады, — обиделся я.

Она улыбнулась.

— О-о…, это было бы интересно. Но пока не с чего. И…, в принципе, может, ты в чём-то и прав… В общем, наверно…, как считать. Две, три… Скорее, самым точным ответом будет, что меня бесконечность. Но, понимаешь, дело в том, что и тебя — тоже. Но даже не сомневайся — с тобой конкретным здесь-сейчас все три раза была я одна здесь-сейчас.

Ах ты ж! Прям Anna Perenna — Бесконечная Анна, то есть.

— Что ж. Любопытный концепт Мультиверса. И что-то похожее на нечёткую логику Лотфи Заде, не находишь?

Она почесала нос… — Что меня в тебе восхищает — это эрудиция.

Чёрт, как можно было устоять после такого комплимента? Тем более, Луна днём не подглядывает.

**** ****

Она лежала на постели перпендикулярно мне, голова её лежала у меня на животе. Она рассказывала свою историю, и со слов Анны выходило, что она способна перемещаться в пространстве при помощи зеркал…

— Я странно отражаюсь в них… А иногда они отражают м