Потому что дорога ложится перед глазами
в трёхсотлетние неизвестные города.
Потому что мы оба летом готовим сани,
а телегу зимой. А осенью – поезда.
Потому что мы скрытые смыслы находим сами
даже там, где их нет и не было никогда.
Петербург из тебя никуда никогда не уедет
как и северный город, когда-то тебя породивший
хоть ты исколеси всю планету на велосипеде
ты так громко мечтаешь, так громко, нельзя ли потише?
Не хочу я ни быть, ни казаться.
Тошно мне среди душекрасилен.
Очень вряд ли помогут в Казанском,
если даже Исаакий бессилен.
Пусть из грязи в князья прутся танки
по исколотым жилочкам улиц.
Очень вряд ли поможет Фонтанка,
если даже Нева отвернулась.
У тебя есть весёлые детки.
Ты их учишь ча-ща и жи-ши.
Понарошечку, исподволь, редко,
ненадолго, чуть-чуть, но пиши
мне о том, кто пятёрку получит,
кто четвёрку, а кто и трояк,
расскажи, чем они меня лучше,
почему я совсем не твоя.
Я останусь с тобой,
даже если предложат Париж.
С жёлтых щёк этих свеч слёзы грусти никто и не вытер
на чужой стороне. Я роднее тебе, говоришь,
многих кровных детей, мой мужчина по имени
Питер.
Опасность «быть единственным, а написать совершенно другого поэта», как выразился мой учитель Владимир Соколов, преследует человека пишущего ежедневно, ежечасно, всю жизнь. Что же делать? «Не позволять душе лениться», как советовал другой классик
Но в том-то и заковыка творчества, что, начиная каждое новое стихотворение, ты опять и опять должен доказывать читателю свою состоятельность, ибо самовыразиться в искусстве можно только через мастерство
У Даниловой есть характерная для поэта, едущего на ярмарку творчества, жадность до внешнего мира, стремление увидеть и запечатлеть в слове роскошь цветастой кожуры Земного шара
