автордың кітабын онлайн тегін оқу  Грани сознания

Наталья Сорокоумова

Оглавление

1

«…Союз «Тайники Сознания» был создан для таких же, как я — измененных. Мы — люди по физиологической сути, но другие во многом другом. Мы — новый вид разумных существ, выведенный природой (и радиацией) на обломках человеческой цивилизации. Земля, погибая, создала нас для своего спасения, она дала нам особую силу — силу разума, способную покорять время и пространство. Мы — Камбьядо.

Почему именно я, Джетана Спеллер, стала первой из многих, почему именно мне выпала труднейшая задача — выжить самой и помочь выжить следующим, объединиться новым созданиям, которых люди либо бояться, либо презирают? Говорят, бог дает испытания тем, кто может их выдержать… Возможно, на тот момент у бога была только одна кандидатура.

Мы — мутанты, но все ещё люди.

Я прошла длинный и тяжелый путь. Было много сомнений, размышлений, отчаянья и смелых, сумасшедших идей. Я не хотела бы, чтобы кто-то заново испытал на себе все то, что испытала я. Пройти мой путь с самого начала — это самое несправедливое, что можно ожидать от судьбы. И это было бы так же совершенно несправедливо по отношению к тем, кто все эти годы работал со мной бок о бок, помогал становлению союза ТС, кто сомневался и размышлял вместе со мной. Сейчас мне сто восемьдесят три года — и я заканчиваюсь. Именно ЗАКАНЧИВАЮСЬ здесь, не умираю — ведь смерти нет, а есть переход в новое состояние. Удастся ли кому-нибудь из моих последователей прожить столько же — не знаю. Сто пятьдесят лет моей жизни ушло на создание из ничего Тайников Сознания, на поиски и объединения камбьядо, на обучение их, на помощь в самосовершенствовании.

Надеюсь, что сделала все, что было в моих силах, для возвращения равновесия миру после ужасов последней войны. Я очень хочу, чтобы камбьядо под знаменами союза продолжали мою работу и исследования, способствуя укреплению стабильности Вселенной. Я к этому стремилась…»

Джетана Спеллер. «Хрустальные грани сознания»

…Руководитель отдела джетановой пластики эксперт Мэттью Гендерсон терпеливо ждал, пока его чип-идентификатор, вживленный под кожу на ладони, будет изучен красными огоньками сенсора электронного замка, и он сможет пройти на свой уровень. Подземный город-институт Тьеррадентро мирно спал.

Просторный коридор, обитый мягким розовым материалом, напоминающим искусственный мех, освещался ровными трубками ламп, которые давали приятный рассеянный свет. Обивка глушила все звуки, и даже в разгар работы в коридорах царила полная тишина. Лишние слова и мысли, особенно эмоциональные и бурные, могли сбить настройки высокочувствительной аппаратуры в лабораториях. Новичков и стажеров на этот уровень пропускали только в шлемах со специальной защитой и дополнительными блокираторами. Перемещаться обычным для сотрудников Тьеррадентро способом, с помощью пси-волны, когда физическая оболочка становится энергией, здесь было невозможно — особая защита стен могла блокировать саму энергию. Тонкая работа, тонкая аппаратура, тонкие расчеты…

Мэттью остановился перед дверью, на которой восхитительным светом сияла золотая табличка: Руководитель отдела пластики, эксперт девятого уровня, Мэттью Гендерсон. Удовлетворенно взглянув на символ своей компетентности, он снова провел ладонью с вживленным микрочипом перед датчиками и вошел в кабинет.

Благословленная тишина… Хотя работа эксперта по джетановой пластике больше творческая, уединения и тишины ему как раз и не хватает. У скульпторов и художников есть возможность заставить свои модели молчать во время работы, а вот пациенты Мэттью всегда говорливы и любопытны. Потому что они — дети. Дети камбьядо, которым он усилием воли и движением своих рук создает новые лица и возвращает здоровье. Джетана Спеллер создала новые направления в пластической хирургии — теперь камбьядо не бессильны перед врожденными физическими дефектами, пластики-эксперты способны создавать любой орган, восстанавливать практические повреждения организма… Без пяти минут боги…

Но как от этого устаешь… А тишина — боже!… Как прекрасна тишина после долгих часов общения с учениками в верхних городах. Мэттью упал на диван и закрыл глаза. Спать…

Но вместо того, чтобы хотя бы подремать, он налил себе воды в высокий стакан, вновь расслабленно упал на диван и погрузился в созерцание. Прозрачная вода в стакане качнулась, вопреки всем законам физики скрутилась в крохотные водовороты, обособленные друг от друга… Всего-то — надо передать молекулам воды определенный набор импульсов мысленной энергии, и текучая вода обретет вязкость и пластичность глины… Раз, два — из стакана поднялся водяной столбик, извиваясь, стал закручиваться штопором, потом в клубок, из клубка начало само собой вылепляться что-то вроде женской головы, кукольной заготовки… маленький прямой носик, подбородок с ямочкой, тонкие завитки упругих локонов, похожих на проволоку или леску… Мэттью прикрыл глаза от удовольствия — свободное творческое почти-ничего-не-делание… вот где отдых…

Он приоткрыл глаз и поглядел на кукольную головку… Ким, вылитая Ким…

…Легкий всплеск пси-волны прошел разрядом тока по расслабленному мозгу Мэттью. Он открыл глаза и рывком сел на диване. Кукольная головка обрушилась в стакане большой каплей обычной воды…

Кто посмел использовать пространственное перемещение внутри института? Это запрещено всеми мыслимыми правилами. К тому же — невозможно практически.

Мэттью попытался просканировать уровень, на котором находился. Тщетно — этот этаж надежно экранировался. Аппаратура должна была гасить здесь любые проявления активности пси. Но какие знакомые колебания… Агрессия, сила, жар, навязчивость, липкость — вот что плескалось в кабинете вокруг Мэттью. Неприятные ощущения.

— Кто здесь? — наконец спросил он. — Что за шутки?

— Здравствуй, волчонок, — сказал женский голос, и прямо на столе материализовалась кокетливо сидящая фигура. Мэттью сдержал внутреннюю дрожь.

— Здравствуй, Джет, — сказал он, стараясь не выдать эмоций.

Они не виделись… сколько?… лет двенадцать-пятнадцать. И она не изменилась — так же молода, красива и… опасна. Сила бьет через край и, как всегда при общении с Джет, подсознательно, Мэттью скрутила судорога холодного страха. Тонкие яркие губы посетительницы тронула улыбка.

— Узнал, волчонок, узнал… Как же ты изменился! Был маленьким уродцем — стал прекрасным принцем!

— Для того и создана джетанова пластика, чтобы камбьядо могли ею пользоваться, — сказал Мэттью. — Как ты попала сюда? Где была столько лет?

— Ни единой нотки радости в голосе, — с наигранной грустью констатировала Джет. — В мыслях — тоже. Попала просто — пси-волна принесла меня с далеких океанских берегов.

Она огляделась, почесывая подбородок.

— У тебя теперь новый кабинет, Мэтти, — отметила она. — Быстрый взлет, ошеломляющий успех — и вот ты эксперт по пластике девятого уровня. Блестяще!…

— Тебе нельзя здесь находиться, это опасно, — сказал Мэттью.

— А то что? — вызывающе спросила она. — Маякнешь шефу Бьюз? И не старайся — все твои сигналы я перехвачу и уничтожу до того, как ты успеешь только подумать об этом.

Он и не собирался никому ничего сообщать. Джет поднялась и прошлась по кабинету, неслышно ступая по толстому белому ковровому покрытию.

— Где ты пропадала столько времени после того, как…? — наконец спросил он.

— …после того, как меня выставили за дверь?

— Тебя не выставили — ты сама ушла.

— Верно. Мне было противно становится рабом союза. Я хотела быть свободной.

— Ты хотела только власти… — сказал Мэттью.

Она повернулась к нему. Странное дело — вот стоит Джет, давняя его… ммм… знакомая. Они вместе росли, вместе учились, пережили столько бед и радостей — сейчас и не поверишь… Он знает о ней всё, и даже больше. Но внутри почему-то все содрогается — то ли от её излучения, то ли от давно забытого детского страха перед сильным чужаком.

— Вот вы как про меня думаете, — произнесла она задумчиво. — Ты считаешь, власть — это плохо?

Значит, и в этом она не изменилась — так же тщеславна, горда и влюблена в себя. Самые опасные качества камбьядо. Сколько не старались учителя переключить сознание Джет в созидательное русло — успеха ноль. Потому она и ушла из союза — переделывать себя она не только не собиралась, но и старательно сопротивлялась этому. Бешеная дикарка из каменной крепости.

— Смотря для чего её использовать, — заметил Мэттью. — Ты — камбьядо. Личные амбиции — это наши враги.

Она отмахнулась от его слов.

— Ох, не надо. Всю эту вашу глупость я из себя вытрясла давным-давно. Ты спрашиваешь, где я была все эти годы? Училась жить со своим даром без учителей. И теперь нас всех ждут большие перемены… Тьеррадентро — бессовестный монополист знаний. Я хочу разделить эти знания с людьми.

— Разве наши эксперты не обучают врачей, агрономов и инженеров? Разве не наши технологии дарят людям воду и свет? Один только Базис обеспечивает энергией десяток городов!

— Жалкие крохи со стола повелителей планеты, — ответила Джет сквозь зубы. — Но даже из-за этих крох человечество разучилось думать и развиваться. Стагнация с последующей, неизбежной, деградацией. Не вы ли, вездесущие эксперты, контролируете исследования на Земле? Не вы ли пользуетесь плодами исследований и отнимаете их у людей? Джетана, при всей своей гениальности, не смогла понять, что мы с людьми — в одной упряжке. Ты даже не представляешь, сколько можем мы дать друг другу!…

— Хватит, Джет, уймись, — устало возразил Мэттью. — Люди получают всё, что им необходимо.

— Земля при смерти, — с нажимом сказала Джет. — Камбьядо отказываются признавать факты, но я-то вижу — планета обречена. Я уведу людей. А вы — как хотите. Можете вымирать потихоньку. Камбьядо же все ещё не смогли найти лекарство от своей стерильности?

— Что за любовь такая к людям? — Мэттью чувствовал на шее «удавку» из мыслей Джет. Они захлестывали — жгучие, ядовитые мысли. Она даже не пыталась скрыть этого.

Джет сверкнула глазами и «удавка» затянулась. Она совершенствуется, эта хищная штучка, а значит…

— Твой стабилизатор… — еле выдохнул Мэттью. — Ты уничтожила его?…

Для камбьядо стабилизатор в мозгу — непременное условие для жизни. Без него невозможно продержаться и нескольких дней, ведь он следит за скоростью электрических импульсов, которая может достигать невероятных высот! Когда-то стремительные скорости импульсов погубили самых выдающихся камбьядо — им мозг просто перегревался, взрывался от напряжения.

— Уничтожила, — ответила она. — Он мне больше не нужен. Я развиваюсь. Ведь у меня нет двухсот лет в запасе, как у Джетаны Спеллер.

Её мысли были болезненны. Новый всплеск энергетической атаки заставил его дернуться в кресле, как от разряда электрошока. Сопротивляться он почти не мог — Джет гипнотизировала его.

— Мэтти, — произнесла она, и на этот раз в голосе прозвучала угроза, — никто из камбьядо не сможет противостоять моей силе. Я могу раздавить вас по отдельности, как клопов, стоить только захотеть.

Сомнений не было — так она и поступит. Враждебность, исключительной силы враждебность насыщала воздух. Мэттью чувствовал, как Джет проникает в его сознание, и терял контроль над своим разумом. Но как, черт побери, она сильна! Просто не с чем сравнить её возросший потенциал — десятка? Двадцатка? Уровень Джетаны Спеллер? Но Джетана Спеллер никогда не позволяла себе таких мощных эмоциональных потоков, которые выбрасываются в пространство, растрачивая безумное количество умственной энергии…

— Мэттью, я зову тебя с собой, — мягко сказала Джет. — Я зову тебя выйти к людям.

— Это вряд ли, — хрипло ответил он. — И тебе не советую.

Перевести бы дух, выставить защиту…

— Нарциссы, — произнесла Джет с ненавистью.

Внезапно визгливо тренькнул персонатор — прибор внутренней связи Тьеррадентро, и это дало спасительную лазейку: Мэттью выскользнул из объятий влияния и за секунду возвел барьер в своих мыслях. Джет перехватила руку Мэттью, метнувшуюся к кнопке персонатора.

— Запомни то, что я тебе скажу, — прошептала она ему в лицо. — Джетана владела пси-волной двадцать пятого уровня, я владею девятнадцатым. Через секунду после того, как ты сообщишь обо мне, я буду уже за сотни километров отсюда, где-нибудь на Кубе. Джетана упоминала в своих книгах о гига-вэй — дороге к звездам. Я нашла её и изучаю… Так что, отныне будет по-моему.

Он нажал кнопку. Джет скривила губы. Пси-волна прошла по телу Мэттью резкой болью.

Включился персонатор. Вызывал Витор Сати.

Джет в комнате уже не было. Лишь тепло пси-волны все ещё держалось в кабинете. Но за дверью она уже не прощупывалась.

— Мике, — встревожено сказал Витор. — Зарегистрирован скачок потенциалов. У тебя все в порядке?

— Ко мне наведалась Джет, — ответил Мэттью, глядя на то место, где секунду назад стояла Джет… А на запястье остались два ярко-красных пятна от её пальцев. Мэттью дотронулся до них и поморщился: болело так, словно это были термические ожоги. — Вит, она вернулась. Такой силы, какой теперь обладает она, я никогда раньше не встречал.

— Я сообщу шефу, — быстро сказал Вит и отключился.

«Училась жить со своим даром… без учителей…»

У камбьядо слишком много силы, слишком много возможностей. Первые шаги Джетаны Спеллер ясно показали, что воспитание измененного должно проходить по строгой, четко составленной программе. Стремление быть первым велико у каждого, но камбьядо, почувствовав свою силу, легко может поддаться соблазну абсолютной власти. Джетана Спеллер сумела внушить, что всякая жизнь должна подчиняться законам вселенского равновесия. Честолюбие, корысть, нетерпимость, глупая лесть, безжалостность, раздражительность, лживость, лень — все это должно раз и навсегда быть вычеркнуто из сознания. Джетана определила стандарт работы и поведения камбьядо, написала оптимальную программу, созданию которой она уделила большую часть своей длиной жизни. Джет хочет все это разрушить.

Камбьядо — врач планеты. Он него ждут только добра.

II

«…Десять лет войны отбросили Землю на века назад. Война распахала планету ультразвуковыми, вакуумными, атомными бомбами. Война заразила все вокруг радиацией. Европа — погибла. Австралия — ушла под воду. Африка — сплошь пустыня из расплавленного песка.

Северная Америка — не пригодна для жизни.

Только Южная Америка — там можно жить. Бывшие территории Перу, Колумбии… Туда бежали немногие люди со всех концов Земли, здесь они осели в полуразрушенных городах, здесь пытаются выжить и создать новую цивилизацию.

Я не помню родителей. Я не знаю, где я родилась. Моим домом стал монастырский приют. Здесь я ещё ребенком обнаружила свой дар, здесь я его совершенствовала и здесь же родилась идея союза «Тайники Сознания».

Человечество полностью не деградировало только потому, что собралось в одну большую коммуну, сгруппировалось на небольшом участке материка и поделилось друг с другом знаниями. И мы, измененные, должны были объединиться, чтобы выжить.

Кто такие измененные? Я до сих пор не могу спокойно произносить это страшное слово — мутанты. В монастыре детей с пороками развития называли менее жестоко — камбьядо.

…Ионизирующее излучение воздействует на все составные части тканей и клеток организма. Вода составляет больше половины массы всего тела и в процессе ионизации образует биологически активные вещества — свободные радикалы, вызывающие в теле цепные химические реакции. В итоге это приводит к продукции патологических белков, которые входят в состав хромосом. И одна интересная тенденция — синтез «ненормальных» азотистых оснований молекулы ДНК, вызывающих различные физические уродства, способствует также и одновременному развитию тех областей мозга, которые у обычных людей либо не задействованы вообще, либо блокируются другими участками мозга. Отсюда — дар. Я так и не сумела придумать другого, более емкого названия для такого чуда. Это действительно подарок, как бы компенсация за физическую неполноценность. Изучая немногие сохранившиеся документы, я узнала, что и до войны рождались люди, которые в той или иной степени наделялись природой даром предвидения или врачевания. Дар в то время позволял неплохо зарабатывать…

Для камбьядо не существует расстояний и преград, им не страшна радиация и большинство инфекций, они владеют телепатией, телекинезом, внушением и гипнозом. Камбьядо стерильны от рождения, у них не могут появляться дети. Поэтому только люди помогают пополнять наши ряды своими детьми.

Самый страшный враг измененного — он сам…

…..Стоит только на мгновение представить: обиженный ребенок-камбьядо научился причинять боль другим людям на расстоянии. Если учителям не удается внушить основы социального психовзросления, то ребенок способен натворить кучу бед! За любую обиду он будет мстить, за боль — наказывать, на удар отвечать стократным ударом. А, вкусив сладость власти над более слабыми, он навсегда усвоит полнейшую безнаказанность грубых и жестоких своих поступков и причинит страдания множеству людей, независимо уже от того, обидели они его или нет…»

Джетана Спеллер. «Хрустальные грани сознания»

Мэттью никак не мог сосредоточиться на речи докладчика, хотя докладывали как раз об новых достижениях его отдела — уникальной разработке, «пластиконе», который можно было использовать и как заменитель кожи при пластических операциях, и как производное для выращивания костей и суставов.

Присутствующие на докладе коллеги, — все строго в одинаковых черных свитерах под горло и черных брюках, — внимательно слушали и удовлетворенно улыбались.

Джетана Спеллер, основательница союза, смотрела на собравшихся с огромного портрета, висевшего за спиной докладчика. Длинные светло-пшеничные волосы, чуть прищуренные внимательные глаза, высокий умный лоб, прикрытый завитками прядей, тронутые мягкой улыбкой губы… Она словно навсегда заняла свое место в зале, всегда присутствовала здесь физически, трезво оценивая успехи своих последователей. На свете её нет полвека лет, а о ней продолжают говорить так, будто она только-только вышла и скоро вернется. Она не умерла, она — ЗАКОНЧИЛАСЬ ЗДЕСЬ. Так говорят про всех камбьядо, ушедших из этого мира.

Мэттью задумчиво смотрел на портрет, в который раз поражаясь красоте Великой, и задавал себе одни и те же вопросы.

Где же она брала столько сил, чтобы практически в одиночку поднять камбьядо, разбудить их, расшевелить, заставить работать, поверить в себя и в свою исключительность? Откуда было у неё столько мыслей, столько талантов, столько психической энергии, чтобы оживить и дать новую жизнь наукам в тот период, когда все исследования вообще оказались забытыми, спрятанными, убранными в кладовые и библиотечные сокровищницы? Как сумела убедить измененных, что только они способны возродить Землю, спасти её от гниения и разложения?

Джетанова пластика, джетанова энергия, пси-волны, стабилизаторы, персонаторы, контроллеры, таинственный и покрывающий любые мыслимые расстояния гига-вэй, ещё не покорившийся камбьядо… Все это создавала она, поддерживаемая несколькими десятками учеников, такими же мечтателями, как она сама. И никто из её последователей так и не смог разгадать её тайну всепознания, никому так и не удалось повторить её исследования. Джетана осталась уникальной в своем роде, величайшей из всех. Её разум казался безграничным, он мог принимать и обрабатывать бесконечное количество информации, и она никогда не пользовалась стабилизатором, хотя в эти дни он стал необходимым для всех, кто переступал пороговый уровень в одну единицу стандартного потенциала.

Совершеннная. Одна-единственная, кто познал звездный путь, кто прошел скачок, недоступный пока ни одному живому существу. Джетана неоднократно говорила, что её дар — от бога, что это он создал её, чтобы восстановить шаткое равновесие весов добра и зла, чтобы дать Земле ещё один, возможно — последний шанс на спасение. Она говорила, что каждый камбьядо обязан положить хотя бы маленькую часть себя на алтарь спасения Земли.

Она прожила сто девяносто три года. Написала книги, учебники, инструкции. Она создала много великих и нужных вещей, в том числе и союз — Тайники Сознания. Ушла же Джетана тихо и незаметно — просто однажды утром она не открыла глаза. Почему ушла?

Портрет висел так близко, что взгляд Джетаны гипнотизировал. Нарисованный талантливым художником, потрет то улыбался, то грустил, то хмурился — в зависимости от того, как падал свет. Сейчас Джетана смотрела задумчиво и немного печально.

«Ты где-то далеко от нас, Мэттью…»

Он вздрогнул, услыхав яркую мысль. Обведя глазами присутствующих, он наткнулся на синий взгляд Ким Доу, эксперта по психоанализу и социальному взрослению.

«Ты ведь не слушаешь…»

«Извини, отвлекся, — он потер лоб. — Столько мыслей…»

«Проблемы? Давай выйдем».

Ким кивнула Мэттью и неслышно покинула свое место. Он мысленно извинился перед коллегами и последовал за Ким, осторожно прикрыв за собой тяжелую, обитую металлическими пластинами дверь.

Ким ни о чем его не спрашивала — незачем. Если человек захочет, он сам все расскажет о своих сомнениях. Не захочет — значит, это не её дело.

— Ко мне приходила Джет, — сказал, наконец, Мэттью.

— Знаю, — сказала она. — И тебя взволновало то, что она сказала?

— Не то, чтобы очень… Но теперь у меня дурное предчувствие.

— Почему?

— Она теперь совсем другая. Она ушла из союза девочкой-ученицей, а вернулась сильным камбьядо. Я такое чувствовал… — он передернул плечами. Ким слушала его внимательно. — Она проникла в Тьеррадентро и ни один датчик не сработал. Когда она уходила, заверещала аппаратура у Вита, но, может быть, сама Джет позволила ей почувствовать себя. Она что-то затевает.

— Она всегда что-то затевала, — сказала Ким. — Она вообще уникальна. Но я не думаю, что тебе стоит опасаться её.

— Ким, нас учат защищаться от воздействия радиации, жары, холода и света. Но нас не учат сопротивляться ментальным атакам чужаков. А она чужак. Очень опасный чужак.

Ким молчала, уперев взгляд в стену.

— Думаешь, беспокоится не о чем? — спросил он.

— Тебе важно знать, что я думаю? — вот такая она вся — прежде, чем высказать свое мнение, обязательно поинтересуется, хочет ли собеседник его услышать. Он кивнул.

— Джет, несомненно, захочет как-то проявить себя. Но мы будем готовы. К тому же ты утомлен — твоим отделом сделано важное открытие, проведена большая работа. Твои чувства обострены до крайности и поэтому Джет сумела произвести на тебя сильнейшее впечатление. Всё, что тебе нужно сейчас — отдых.

— Я не чувствую себя уставшим, всё нормально, — отмахнулся Мэттью с некоторой досадой. Почему-то он решил, что сейчас Ким должна будет рассказать ему что-то такое о Джет, чего он сам никогда не знал, и потому разочаровался в её ответе.

— Разброд мыслей, неспособность понять простые вещи, о которых говорит докладчик, рассеянность и невнимание, — ответила Ким. — Мне провести полный анализ твоего состояния?

Ким права всегда. И даже если Ким не права, она все равно права. Она не ошибается, это известно всем. Она каким-то внутренним чутьем способна за секунду докопаться до причины проблемы и устранить её движением бровей. Не послушать её совета — не уважать Ким.

Мэттью хмыкнул, не глядя на её. Ким вдруг мягко положила свою руку ему на плечо.

— Пятьдесят часов полного отдыха, — сказала Ким. — Я сама подам заявку шефу от твоего имени. Пройдись, отвлекись. Остуди голову.

У него не возникло ни тени сомнения: Ким умела убеждать.

III

С Ким Мэттью работал уже давно. И считал это честью для себя, необычайным везением, что его, совсем юного эксперта по джетановой пластике, сразу после выпуска отправили работать в активную группу учителей. И учителем по психоанализу и социальному взрослению там была Ким. Она многому научила Мэттью. В школе с такими учителями ему встретиться не посчастливилось.

Мэттью был, конечно, талантлив — после сдачи экзаменов ему сразу присвоили шестой уровень. Хороших пластиков было чрезвычайно мало, а талантливых — ещё меньше. Поэтому Мэттью и поручили наиважнейшую работу: пациенты его были самые маленькие, самые тяжелые. Сделать первую оценку и определить фронт важнейших работ — тут надо быть математиком и художником, скульптором и механиком, инженером и поэтом, хирургом и программистом.

Он очень волновался, когда в первый раз спускался на лифте в лаборатории. В Тьеррадентро он до этого был всего два раза: как ученик начальных классов и как стажер. Это были обычные стандартные экскурсии, но на его впечатлительную натуру они произвели большое впечатление.

Огромный многоуровневый город-институт под землей… До войны Тьеррадентро был древним некрополем со своими загадками и тайнами. Война превратила его в бомбоубежище и приют для уцелевших после бомбежек людей, Джетана Спеллер и камбьядо превратили его в центр научной жизни планеты.

Мэттью встретил эксперт по координации Витор Сати — кареглазый шустрый юноша, почти всегда пребывающий в хорошем настроении и усиленно старающийся распространить свое настроении на других. Ещё у него была отвратительная привычка — придумывать прозвища коллегам. Большинство из них успешно приживались.

— Значит, ты и есть Мэттью Гендерсон, наш новый пластик? — сказал Витор весело. — Наслышан!… Вообще-то, наверное, так чудесно чувствовать себя скульптором, а?… Микеланджело!…

И он громко, с выражением продекламировал, придав лицу трагическое выражение и прижав одну руку к груди, а другую откинув в сторону:

— «… И люди в мраморе — творенья дивных рук, — во славу Микеланджело поют!…» Знаете, откуда? — спросил он.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Мэттью.

— Я тоже, — сказал Витор. — Впрочем, не имеет значения. Итак, Мике, приступаем к самостоятельной работе.

Эксперт Гендерсон кашлянул.

— Меня зовут Мэттью, — вежливо поправил он, еще не зная, что прозвище Микеланджело, или коротко Мике, навсегда пристанет к нему. Солидная часть его коллег по работе только так и станет отныне называть эксперта Гендерсона… — Пластик-эксперт шестого уровня.

— Шестого? — юноша искренне позавидовал этому обстоятельству. — Здорово. А это наша Кимуша! — добавил он это уже с другими интонациями — тут было и уважение, и восхищение, и даже нежность.

— Ким Доу, — сказала девушка и протянула руку. — Эксперт по психоанализу и социальному взрослению.

Мэттью, как завороженный, пожал маленькую узкую ладонь. Мало того, что девушка была необычайно красива — ярко-синие притягательные глаза, угольно-черные вьющиеся волосы до плеч (в свете ламп они блестели и были похожи почему-то на проволочные спиральки), тонкие черты лица, спортивно-стройная фигура в черной одежде камбьядо, — так ещё и голос какой…

Такой тембр можно воспроизвести на компьютере, смоделировать на аппаратуре… Он мягко вибрирует, проникает внутрь, наполняет светом сознание… Но чтобы такой голос принадлежал камбьядо?…

С таким голосом не спорят — ему верят с первых звуков. Он убедителен. Он может убить. Похвала из уст обладателя такого тембра — высшая награда. Гипнотический голос, наркотический. К нему вырабатывается зависимость, его хочется слышать снова и снова, всегда, постоянно…

Ещё одна характерная черта — от Ким не исходило ни одной эмоциональной волны. Каждый сантиметр кожи камбьядо, каждая клетка его мозга — это приемник, улавливающий малейшие колебания в пространстве, но Ким эти колебания просто не создавала. У неё не было эмоций. Много позже Мэттью узнал, что ещё в раннем детстве у Ким обнаружили высокий потенциал, но причина таланта скрывалась в чудовищной опухоли, разъедавшей её мозг. Чтобы сохранить жизнь Ким и не лишить дара, камбьядо вживили ей в голову нестандартный стабилизатор — он не только контролировал скорость потока импульсов, но и полностью блокировал выработку некоторых гормонов и их воздействие на восприимчивые нервные клетки, отвечающих за эмоции. Нет эмоций — нет гормональной пищи для опухоли, развитие её остановилось. Ким улыбалась, но никогда не смеялась; сочувствовала — но не сострадала; грустила — но не плакала; журила учеников — но никогда не злилась и не кричала… Её эмоции так и остались в зачаточном состоянии. И при всем при этом, Ким удавалось распространять вокруг себя спокойную уверенность, в которой можно было нежиться и которой можно было пользоваться…

Мэттью задержал её ладонь дольше, чем следовало бы при первом знакомстве. Но Ким просто стояла и ждала, когда он отпустит её. Мэттью с трудом вышел из-под влияния эксперта по психоанализу.

— Ты первый день здесь? — спросила она. — Несомненно, у тебя множество впечатлений.

— Да, — ответил Мэттью, не зная ещё, следует ли ему поделиться с новыми коллегами щенячьим восторгом по поводу своего появления в Тьеррадентро или сохранить маску полнейшей невозмутимости.

Он, наверное, должен был сказать какой-то общий комплимент, но Ким уже отвернулась к Виту:

— Что у нас на сегодня?

— У Мике сегодня дебют, — сказал Вит, заглядывая в свою электронную записную книжку.

— Мэттью, — вновь поправил эксперт, но увидев, как на него одновременно взглянули Ким и Вит, стушевался.

— Ученик — полтора года, зовут Леона. Потенциал высокий — около тройки. А вот искажения… Взгляни-ка глазом профессионала.

Это было похоже на экзамен. Мэттью осторожно взял фотографию. Да уж… Впрочем, он видал и не такое… Ким внимательно следила за его реакцией, и посчитала её правильной.

— Начнем, — сказала Ким. И они отравились на свой первый урок.

Точнее, он был первым для Мэттью и Вита, а Ким имела за плечами солидный опыт.

Работать самостоятельно Мэттью понравилось. Ещё бы! Никто не подсказывал ему на этот раз, не делал замечаний, не контролировал, поглядывая из-за плеча. Работал он с упоением, вдохновлено, и его пациентка с благодарностью отзывалась на все коррекции. А было их много. Врожденные физические уродства — полидактилия, «волчья пасть», и даже признаки ихтиоза, сильно развитое третье веко — понемногу исчезали под умелыми руками Мэттью. Усилиями разума он превращал тело в податливый пластичный материал и лепил из него совершенство.

Первый раз ему пришлось «услышать», как работает с учениками Ким, и он был полностью сражен легкостью, с которой эксперт по психоанализу завоевывала внимание ребенка. Ким проецировала в сознание малышки простые и понятные картины: утреннее небо, звенящий ручеек, легкое волнение на бесконечном травяном поле, пестреющем белыми пятнами каких-то цветов, олененка, играющего с птенцами, кучу щенков, повизгивающих в игривой возне, живых кукол, одетых в розовые платья.

Леона зачарованно следила за мыслями Ким. Потом она начала отвечать, и Мэттью разобрал образ маленькой темноволосой женщины, что-то стряпающей на открытом огне во дворе, огромную собаку, мирно дремлющую в тени дерева, желтые лучи солнца, ложащиеся на полу в детской.

Ким вовлекла ребенка в долгий интереснейший разговор. Он продолжался больше двух часов, а потом Леона, зевнув, закрыла глазки и уснула прямо в своем манеже.

Потенциал Леоны оказался действительно высоким. Сегодня, спустя годы, она уже успешно прошла все тестирования, и приступила к обучению на первом курсе специализации. Она твердо решила совершенствоваться в психоанализе. Теперь нельзя было узнать в смешливой смуглолицей красавице того больного полуторагодовалого малыша, весь мир которого замкнулся на уродливых деревянных игрушках и пыльном дворе.

Потом было много учеников, много лиц и много коррекций. Их прошло перед глазами столько, что не мудрено и забыть большинство из них. Но он помнил каждую личность в отдельности. Он бережно хранил в себе эти воспоминания. Каждому пациенту требовался индивидуальный подход, ведь внешность — не просто красивая маска, а именно собственный стиль, определяющий и подчеркивающий яркие черты характера. Природа жестоко мстила за то, что человечество отравило её радиацией. О, как она умудрялась искажать человеческие черты, как она уродовала тела и души, как издевалась она над сознанием! Она причудливо скручивала кости, расплющивала и сжимала черепа, выращивала жуткие наросты на различных участках тела, создавала ненужные и опасные лишние органы, или, наоборот, чего-нибудь недодавала — зрения, слуха, осязания…

Детей надо было спасать.

Так делала Джетана Спеллер. Так она велела делать своим последователям.

IV

«… Сознание человека — вещь абсолютно непознанная и таинственная. С рождением камбьядо сознание было вынуждено приоткрыть свои тайники и подарить кое-какие удивительные способности новым созданиям.

Пройдя длинный путь развития, мозг стал совершенным компьютером. Но, как любая часть живого организма, он способен уставать.

Утомление — это нарушение проведения импульсов от одной нервной клетки к клетке. При утомлении сильно уменьшаются запасы вещества, которое обуславливает передачу импульсов, а также уменьшаются энергетические ресурсы самой нервной клетки. Но это не значит, что утомление или даже гибель нервного центра (скажем, дыхательного) повлечет смерть всего большого организма. Ничуть.

В мозге не существует ничего в единственном роде. Нет ОДНОГО дыхательного центра, ОДНОГО центра слюноотделения. В мозге все продублировано, все «застраховано» на случай непредвиденных ситуаций. Нервные образования, связанные с регуляцией той или иной жизненоважной функции, очень часто располагаются в различных отделах мозга. Тот же дыхательный центр, к примеру, представляет собой целую большую совокупность нервных образований спинного, продолговатого, среднего, промежуточного мозга и коры больших полушарий.

Человек может полностью доверять своему мозгу.

…Память, эмоции, чувства, ощущения — тоже принадлежат мозгу. Воспоминания — это заряд, сохраненный в живых клетках.

Ещё триста лет назад ученые обнаружили, что если приложить к определенному месту коры головного мозга электроды и наносить раздражения слабым током, то человек способен вспомнить давно забытое. Это означает, что никакая информация, как бы давно она не была получена, не исчезает из памяти бесследно…

…Мысль — это импульс, бегущий из клетки в клетку по волокнам, называемым аксонами и дендритами. Импульс — это раздражение, а затем возбуждение. Скорость проведения возбуждения в нервных волокнах колеблется у человека в пределах 70 –120 м\с. Но она может значительно увеличиваться в зависимости от ситуации. У камбьядо этот показатель в среднем выше в 8 раз… И примерно во столько же раз он может возрастать по мере овладения даром.

Если мышцам нужен определенный отрезок времени, чтобы приспособится к новым нагрузкам, то и нервным клеткам требуется адаптационный период. По мере овладения даром, в мозге ускоряется обмен веществ, увеличивается скорость импульсов, чувствительность. Если проводить ускорение постепенно, что является обязательным условием нормального взросления, то клетки приспосабливаются и принимают новый ритм практически безболезненно. Для контроля за ускорением был разработан стабилизатор, который безболезненно вживляется в мозг камбьядо на первом же уроке. Он крохотный, размером с игольное ушко. Он не мешает познанию мира, но придерживает мысли тогда, когда они создают опасность для жизни. Так можно учится, не испытывая дискомфорта, пользоваться даром, применять пси-энергию, чувствовать чужие мысли, играть молекулами веществ, изменять сути вещей, понимать смысл и важность «социального взросления» и вникать в направление своего собственного пути.

Сначала я сама выступала в роли стабилизатора, обучая первых своих учеников. Это было сложно. Стабилизатор расширил возможности камбьядо и их учителей».

Джетана Спеллер. «Хрустальные грани сознания»

Мэттью Гендерсон послушался совета Ким — почти сутки сумел выдержать в своем кабинете, лежа на диване и медитируя. Но расслабиться и отдохнуть так и не смог — он разучился это делать, всегда погруженный в работу. Поэтому он незаметно покинул Тьеррадентро, скованный сталью и стеклом, преодолел перевал на пси-волне, и оказался в Пасто, городке, ничем особо не выделяющемся на карте Южной Америки. Защищенный горами, Пасто выжил после бомбардировок ультразвуковыми бомбами, сохранил свою неповторимую архитектуру, коренное население — индейцев, прозрачное небо, кондоров, кружащихся над горами, и обильные дожди, приносимые с Тихого океана.

Ультразвуковые бомбы простерилизовали значительную часть территории Южной Америки. Уцелели только живые существа в местностях, окруженных горами. После войны на относительно чистые земли устремились остатки человечества, поперемешались, создали новые городки и конгломераты, с гордостью сохраняя то немногое, что осталось от их культур. Национальные общины держались поначалу очень независимо, но плодородная земля, реки, тепло, отсутствие хищников и паразитов — чем не рай? Жить хотелось всем, а в одиночку никак не выжить даже в благодатном раю.

Пасто очень повезло — его канализация, водопровод, гидроэлектростанция, дороги, дома, значительное количество машин остались в целости и сохранности, и продолжали облегчать жизнь кучке землян, доверчиво отдавших свои сердца городку в горячих горах.

Мэттью шел по едва освещенным улицам городка, полным гама, шума и музыки. Были выходные и население, отработавшее всю неделю на полях и заводах, облегченно ныряло во мрак баров, устроенных в подвалах и с наслаждением потягивало густое ледяное пиво, отирая с разгоряченных лиц пот.

Стояла жара, немногие робкие струйки фонтанчиков оккупировала детвора. Темные от работы, усталости и пыли лица их ещё хранили следы беспечности и открытого детского удовольствия оттого, что можно просто поплескаться чистой водой, окатить друг друга из кружки, легко и стремительно пробежать по центральной площади, выложенной коричневым булыжником, посмеяться, затеять возню.

Из узких окон на асфальт ложились оранжевые полоски света, и от этого темнота вокруг становилась синей, густой, как сироп, и прохладной. Со всех сторон неслись мысли — Мэттью слышал их все, они были для него привычным гулом города.

«…Где он ходит?… Где его, черт возьми, носит? Я убью его собственными руками!… Негодяй!»

«… Как же гудят мои бедные ножки!… Сейчас приму ванну, налью чего-нибудь крепенького и — спать. Спать, спать, спать… Какое сладкое слово…»

«…Ничего не понимаю… Куда я могла задевать свои очки?»

Один человек — одна мысль, образ, не имеющий четкости, ясности и часто эмоционально не выраженный.

«…Этот ребенок просто невыносим! Когда же он уснет, наконец?… Я просто валюсь от усталости!»

«А море шумит совсем рядом… Горячий песок, волны… И в голове тоже шумит…»

«Ходят и ходят под окнами… Чего им всем надо? Дня, что ли, нету? Бухают сапогами, в голове такой звон стоит. Вот дурак какой-то топает. Жара, а на нем черное пальто. Совсем с ума съехал?…»

Добрые мысли, злые мысли, счастливые, равнодушные, путающиеся от усталости, логичные, детские, наивные, мечтательные, ласковые, навязчивые, странные, удивительные, ворчливые, сердитые, спокойные, строгие, развратные… Наперегонки бегут со всех сторон и почти нельзя различить, кому какая мысль принадлежит. Удивительно.

«Облака! Закат! Оранжево-коричневое небо, кровавое солнце с разводами… Потрясающая картина увядающего мира…»

«Будет день и будет пища».

И среди безликой серости мыслей вдруг выделилась одна, скользнувшая быстрой перепуганной ласточкой по воздуху:

«…Помогите!…»

Мэттью на мгновение остановился, прислушиваясь. Прямо над головой вспыхнул яркий свет в окне, и желтая полоса воткнулась в глаза Мэттью. Он моргнул несколько раз, прищурился на лампу, и продолжил неспешную прогулку.

Худой бродяга, завернутый в грязное тряпье, приподнялся с кучи хлама и пьяными глазами взглянул на задумчивого молодого человека, медленно шагающего мимо каменных стен домов. Удивился опрятности и строгости костюма, столь редкого для города, где все день и ночь в поте лица трудятся, чтобы прокормить себя, и вновь впал в беспокойный сон, прерываемый вечерним шумом.

Его мысли были запутаны и навязчивы:

«… Все болит, как будто трактором проехались по моим костям. И печенка ноет, и руки ломит… И кому интересно шляться по закоулкам, да ещё ночью?… В затылке стучит… Верно, гроза завтра будет, недаром такая духота целый день держалась… Чего этот господин здесь вынюхивает? Вроде и не смотрит по сторонам, а глаза так в меня и впиваются…»

И снова быстрая ласточка мелькнула в сознании:

«…Кто-нибудь! Пожалуйста…»

Мэттью ускорил шаг, чтобы не поддаваться нахлынувшим эмоциям. Если он будет откликаться на все мысленные вскрики и зовы, то просто не сможет нормально жить. Люди нежны, и они кричат даже тогда, когда им хорошо…

«…Помогите!…»

Столько боли в короткой мысли, а ещё больше отчаянья и страха.

От нагретых стен веяло жаром, но по спине Мэттью пробежал холодок. Запахнув полы черного длинного пальто, он втянул голову в плечи и быстро вышел из переулка. Вслед ему неслось слабое и затухающее:

«…Пожалуйста…»

Он не смог уйти.

Мэттью окинул взглядом освещенные окна, ухватился мысленно за нечеткий след страха, и проследил тонкую нить контакта, ведущую в черный проем под самой крышей дома.

Вздохнув обреченно, Мэттью оглянулся, проверяя, не подсматривает ли кто за ним, и перешел на пси-волну. Его темный силуэт качнулся в нагретом воздухе, стал прозрачным и пересекся несколькими полосами пространственного искажения. А потом исчез. Пьяный прохожий, заглянувший в переулок, вылупил глаза и открыл рот, намереваясь закричать, но почему-то передумал и громко икнул.

«Господи всемогущий!… Померещится же такое!…»

Мэттью остановился на подоконнике, распахнул окно и заглянул в комнату. Слабый голубоватый ночник почти не давал света, но привыкшие к мраку глаза разглядели что-то белое, призрачное, неподвижно лежащее на полу. В воздухе чувствовался запах газа.

Газовая плита на крохотной черной кухоньке не горела, но все ручки были отвернуты до предела. Мэттью перекрыл шланг, распахнул кухонное оконце и вернулся в комнату.

Присев, он осторожно прикоснулся к белому призраку, перевернул и различил серое и мертвое, но очень милое лицо с закатившимися под лоб глазами.

Совсем юная девушка почти ничего не весила. Мэттью переложил её на скрипучий жесткий диван и принялся приводить в чувство.

Сердце билось едва-едва, но все-таки билось. Чтобы заставить легкие работать, Мэттью пришлось долго делать искусственное дыхание.

Холодная ладонь приподнялась и коснулась серого лба. Дрогнули голубоватые неживые веки. Мэттью снял пальто и накрыл девушку.

С трудом ворочая сухим языком, она шепнула:

— Кто ты?

Он не ответил, подтыкая под спину мягкую ткань пальто.

— Кто ты? — повторила она. — Доктор?

Мэттью успокаивающе погладил её по тонкому плечу, помолчал и неохотно ответил:

— В каком-то роде…

Неприятный запах улетучивался, разносимый сквозняком по переулку. Город остывал, и приятная прохлада проникла в душную комнату.

Он посидел ещё несколько минут, потом поднялся, намереваясь уйти, но она вдруг ухватила его за руку и потянула к себе.

— Не уходи, — чуть слышно попросила она. — Мне страшно.

Понимая, что совершает ошибку, Мэттью вновь сел. Холодная ладонь скользнула по плечу и легла на колено. Он кашлянул, заполняя тишину.

— В следующий раз будьте осторожны с газовой плитой, — хмуро сказал он. — Ведь меня может рядом и не оказаться.

В знак согласия она прикрыла глаза. В её голове не было ни единой мысли, словно мозг полностью отключился от происходящего.

— Как страшно оживать, — внезапно шепнула она странным голосом. Мэттью невольно наклонился к ней, чтобы расслышать получше. — Умирать не страшно, а оживать — да…

Словно извиняясь за молчание, несколько робких мыслей появилось в её голове. Мэттью без труда прочитал их и опустил голову, потрясенный.

— Зачем? — тихо спросил он.

— Что? — прошелестел её голос.

— Зачем вы хотели покончить с собой?

— Жизнь сера и беспросветна. Будущего нет. И судьбы нет. Надежды нет. Страшно жить… Я так устала… Надо бороться за каждый день, я понимаю, но я устала…

Она засыпала, чувствуя облегчение от признания и близости сильного человека. Сознание, затуманенное страхом и отчаяньем, проваливалось в забытье.

— Жизнь — это подарок, — сказал Мэттью. — Нужно всегда сражаться за свою жизнь.

«…Ради чего?» Она хотела, кажется, произнести вопрос вслух, но не хватило сил сопротивляться сну.

— Мы нужны Земле, — ответил он. — Она умрет без нас.

Родилось удивление, но быстро угасло. Она только успела шевельнуть губами, чтобы беззвучно произнести: не уходи. И уснула.

Он убрал со лба темные кудрявые пряди волос. На бледном лице брови казались неестественно черными, а губы — тонкими и безжизненными. Вместо того, чтобы уйти, Мэттью встал перед окном и посмотрел на небо. Звезды терялись в дымке наплывающих туч.

«Гроза идет. Так сладко спать под шум дождя».

В подтверждение его мыслей далеко на горизонте блеснула молния.

V

Ученица Мета сросила:

— А насколько трудно будет меня изменить?

— Легко ничего не бывает, — уклончиво произнес Мэттью, делая пометки в электронном корректоре. — Но если у тебя достаточно терпения и силы воли, то все пойдет значительно быстрее и продуктивнее. Альбинизм — явление редкое и сложное, но не безнадежное.

— Терпения-то у меня достаточно, — вздохнула Мета. — Это, пожалуй, единственное, чего у меня много.

Ким неопределенно покивала. Её работа на сегодня закончилась, и теперь она ждала Мэттью, чтобы вместе вернуться в Тьеррадентро.

С Метой они работали уже два года. Ребенок из индейского селения родился альбиносом, что вызвало непомерный ужас родителей и сельчан. К счастью, других серьезных искажений не обнаружилось. А вот альбинизм был нелегким случаем. Поэтому эксперты подождали, пока Мета подрастет и сама сделает выбор — остаться белокожей среди темных людей, или постепенно стать такой же, как все.

— За два дня, разумеется, мы ничего не сделаем. Чтобы не навредить твоему здоровью все придется делать поэтапно, понимаешь? Сначала восстановление кожного пигмента, потом изменение цвета волос и глаз…

— Но ведь будет результат? — нетерпеливо прервала Мета.

— Будет, не волнуйся, — улыбнулся Мэттью.

Приемная мать девочки встревожено прислушивалась к голосам, идущим из детской. Не то чтобы она слышала их ясно, но ей казалось, что Мета с кем-то оживленно болтает. Несколько раз она на цыпочках подходила к двери, заглядывала в замочную скважину, но видела только малышку Мету, сидящую смирно в своем игровом уголке с куклами.

— Мне уже пора выбирать специализацию? — выразительно спросила Мета, всем своим видом показывая, что ей труда не составляет произношение и понимание таких серьезных слов.

— По-моему, рановато, — ответил Мэттью, оглянувшись на Ким. Та молчала, словно бы прислушиваясь к чему-то. Её зрачки были расширены и неподвижны. Задумалась.

Мета была болтлива, нетерпелива и до жути любопытна, как все дети. Начав изучать тайны своего сознания, она хотела узнать все сразу и, по возможности, без регулярного контроля со стороны взрослых учителей. Ким сдерживала её порывы, но сейчас учитель Доу ушла в себя, и можно было без опаски засыпать вопросами Мэттью.

— Когда я научусь быть невидимой, как вы?… А я смогу перелетать через океан? Мама говорит, что его даже на огромном корабле переплыть очень трудно… А я смогу мысленно говорить со своей собакой?… А маме нельзя говорить о вас? Знаю, знаю — она может испугаться. Так мне говорит Ким… Кто научит меня лечить людей, как ты?… Кто тебя учил?… Правда, что научиться летать очень трудно?… Ты сразу полетел?

Мэттью не успевал ответить на один её вопрос, как она задавала другой. Похоже, ей не важен был сам ответ, она просто наслаждалась тем, что можно болтать мысленно. Ей очень нравилось, что камбьядо общаются, не раскрывая рта. Пока Мэттью делал набросок последовательности корректирующих процедур, она забавлялась с тонкими лучинками, разбросанными на полу. Мета подбрасывала их в воздух, не касаясь руками, строила из них фигурки, буквы, какие-то непонятные символы, потом ломала их и разбрасывала. Это было домашнее задание: сегодня Ким как раз прошла с ней основы телекинеза. Мета быстро ухватила самую суть и не теряла времени даром, упражняясь с лучинками.

Девочка совсем заболтала Мэттью, и когда он закончил свою работу, то почувствовал себя чрезвычайно утомленным.

— На сегодня — всё, — выдохнул он, обращаясь к Ким.

Она как будто бы не услышала его, поскольку даже не шевельнулась, но он знал, что Ким просто дает ему немного времени, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться на пси-волне.

— Ну, Мета, — сказал он весело болтающей девочке, — будь умницей и не шали слишком много… А мы…

Он не закончил, потому что дверь под напором сильного мужского плеча слетела с петель и с грохотом упала на пол. В комнату ворвался огромного роста мужчина, черноволосый, полуголый, взмокший от пота, и подхватил Мету на руки. От неожиданности Мэттью на секунду забыл, что сейчас люди его видеть не могут, и чуть было не дал деру, когда свирепый папаша обвел взглядом комнату, задерживаясь глазами на том месте, где стоял Мэттью. Любой камбьядо без проблем справится с человеком, какой бы силой последний не обладал, но инстинкт самосохранения есть инстинкт самосохранения. Он диктует первую реакцию.

Ким шевельнула иссиня-черными ресницами и равнодушно оглядела мужчину с ног до головы. Мета обрадовано обхватила отца ручонками и что-то неразборчиво заворковала.

Вид пустой комнаты и разбросанных игрушек успокоил родителей.

— Говорю же, показалось тебе, — раздосадовано произнес отец, обращаясь к женщине, испуганно выглядывавшей у него из-за спины. — Мета лопотала что-то, а ты и в панику…

— Но ведь я слышала два голоса — женский и мужской, — робко возразила она. — Да к тому же дверь эту я никогда не запираю, а открыть не смогла.

— Петли смазать надо, — буркнул мужчина, отпуская Мету.

Ким подняла руку и коснулась пальцем виска, выходя на трансперсонную связь:

— Вит, она нас слышит… Сможешь оценить потенциал?

Мэттью тоже настроился на ту же волну и услышал Вита, вещающего из своей лаборатории в Тьеррадентро:

— Еле-еле на единичку тянет…

— Маловато. Не будет толку… Пошли, Мэттью…

Она поднялась из кресла, подошла к Мете и погладила её по щеке узкой ладонью:

— Увидимся, девочка…

Ребенок радостно помахал ей рукой. Мать заметила это быстрое движение, чуть слышно охнула и незаметно перекрестилась, про себя шепча короткую молитву.

Солнце стояло в зените. Было душно после сезона дождей, испарения поднимались от горячей земли влажными волнами пара. Ким бросила взгляд на солнце, потом на часы и сказала, глядя поверх головы Мэттью:

— У нас четыре с половиной часа до следующего урока.

— Ты домой? — спросил он.

— К Виту. Мне не нравится любопытство матери Меты. Нужно поставить барьер, иначе однажды эта женщина сойдет с ума от голосов, которые слышит в комнате дочери.

— Да, пожалуй…

Она не спешила покидать его. Вглядываясь в шевелящуюся завесу дня, она, видимо, ждала, что Мэттью объяснит ей, куда это он исчезает после каждого урока последние несколько недель. Мэттью знал, что Ким давно заметила его странное поведение, но спросить об этом она бы себе не позволила — у каждого есть право на личную жизнь, даже у камбьядо. И Мэттью бессовестно пользовался её тактичностью.

Сейчас он смущенно посмотрел на неё, виновато покосился на часы и тоже уставился на расстилающийся пейзаж. Ему не хотелось уходить первому — ему почему-то казалось, что Ким непременно последует за ним… Нет, она не станет следить — никогда не опустится до такой мерзости эксперт Доу.

Эксперт по психоанализу и социальному взрослению прикрыла ярко-синие глаза и растворилась в воздухе. Мудрая Ким. Все она всегда понимает правильно. Вздохнув с облегчением, Мэттью быстро вышел на пси-волну и умчался прочь от раскаленной равнины.

Город был тих и почти пуст. Все на работе — только тоненько журчит скромный фонтанчик на центральной площади, кошки прячутся от солнца в жидкой листве деревьев, да несколько стариков сидят в тени каменных стен и ведут неспешный тихий разговор. На всех окнах плотно задернуты занавески.

Мэттью протопал ботинками по металлическим решеткам канализационных колодцев и легко преодолел в полете два этаж