3. Год 43 от Великого Раскола

Как долго придется ехать, я не имела понятия. Во всех деревнях и селениях, которые я посещала, никогда никого не хоронили. Это было запрещено. Словно закричать на весь мир, что ты всё еще верен павшему богу. За такое можно сгореть на костре вместе со своим покойником.

Но я слышала шепотки́ бабки и матери, когда они были еще живы. О людях на севере. О сохранившихся погостах. Я смогу добраться туда. Зима еще не вступила в свои владения – лишь приветствовала мир в очередной раз.

Прошла ночь, день и еще ночь в дороге. Моя одежда будто высохла, но я не была уверена. Казалось, что холод, поселившийся в грудной клетке, распространился до кончиков пальцев. Я почти ничего не чувствовала. Даже не ощущала вожжи в руках. Мои когда-то шелковистые и густые волосы повисли замерзшими сосульками и закрывали обзор, но, чтобы убрать их, необходимо было поднять руку. Да и зачем? В этом не было смысла. Больше ни в чём не было смысла.

Кобыла остановилась. А я не просила. Я подумала, что нужно двигаться дальше, но мысли текли в голове так вяло, и животное, упрямо дернув головой, заржало. Это был резкий и громкий звук после нескольких дней тишины. Мне не хватало воли приказывать лошади. Я, если честно, уже не совсем помнила, что именно искала и куда ехала. Можно остаться и здесь – нужно только лечь в телегу. Тогда буду рядом с ним. Так просто.

Слева что-то мелькнуло. С трудом повернув голову, я заметила небольшой огонек, который постепенно приближался. Мой разум настолько окоченел, что не сразу преобразил огонек, скачущий над землей, в лучину в руке человека. Просто моя лошадь остановилась у чьего-то жилища, только и всего. Обеспокоенный хозяин вышел поинтересоваться, в чём тут дело. Но какое может быть жилище – здесь? Ни один добрый человек не поселится на дороге.

Мягкий ореол света выхватил из темноты фигуру. Это мужчина, довольно молодой и с приветливым выражением лица. Я осознала, что продолжаю просто молча смотреть, хотя он подошел почти вплотную к повозке. Лошадь дружелюбно повернула к нему голову и ласково фыркнула.

– Я могу чем-то помочь? – спросил мужчина. Голос у него был успокаивающий, он хотел показать, что бояться нечего, не ведая, что мне вообще больше было нечего бояться.

– Кобыла заупрямилась, – просипела я. Это были первые слова после криков той ночи, и мое горло всё еще саднило.

– Ты ее пугаешь, Ка́лен, – раздался мелодичный голос, и в круг света вступила девушка. Она подошла к кобыле и нежно провела по крупу ладонью, замотанной во что-то наподобие рукавицы.

– Я так давно не видела лошадей, – сказала она, а потом засмеялась.

Это звучало даже не странно, а немного пугающе. Но мне было всё равно. Разбойники они или парочка сумасшедших – дела нет.

– Я ищу поселения, рядом с которыми сохранились погосты, – я постаралась, чтобы речь была внятной. Длинные фразы давались трудно, приходилось выталкивать слова. Бабушка пришла бы в ужас, что я сказала такое совершенно незнакомым людям.

– Погост прямо за моей спиной, – оживился молодой человек, которого девушка называла Каленом, – мы живем прямо у погоста.

– Кален хотел сказать, что он смотритель. Устраивает погребения. Такая работа, – пояснила девушка.

Наверное, я заехала слишком далеко на север. Смотритель погоста? Вот уж да. Живой смотритель погоста? Вот уж да дважды. Где толпа с вилами и огнем, готовая покарать его и эту странную девушку?

– Я бы хотела узнать о погребении. Мне… – я не смогла продолжить, голос сорвался на хрип. Да и смотрителю это не было нужно. Заглянув внутрь телеги, он кивнул и скрылся из виду, унося источник света.

– Он за носилками, – пояснила девушка, бесшумно передвигаясь в темноте. – Люди зовут меня Мара, – почти пропела она мне в самое ухо.

Я не слышала, как она забралась на телегу, но кивнула. Потом сообразила, что в темноте вряд ли она бы это увидела. Вернулся смотритель, завозился, устраивая носилки в телеге.

– Возможно, стоит провести погребение на рассвете? Каково твое желание? – в его голосе слышалась осторожность.

– Не стоит тянуть, мы долго ехали, – я удивилась, насколько безучастно прозвучал мой голос.

Кален запрыгнул в повозку и принялся двигать его. Он был очень аккуратен, но мне это было невыносимо. С трудом развернувшись, стала помогать. Худшая из всех существующих пыток.

– Мы с Марой обычно относим сами, – тихо сказал смотритель.

– Нет, я хочу нести, – от страха, что придется отпустить его, я дала петуха.

Подъем на холм смешался в одно темное пятно. Кален принимал на себя больший груз, я бездумно перебирала ногами в грязи, пытаясь помогать нести, а не мешать. Сознание ускользало и прояснялось, словно я пыталась покинуть это бренное тело, но когда почти получалось, то возвращалась против собственной воли. Мара с лучиной шла позади нас. Прибыв на место захоронения, я опустилась на землю рядом с ним. Кален принялся возиться с ямой, а я ощупывала землю вокруг. В свете лучины видно было плохо. Будет ли ему здесь уютно? Вырастет ли здесь по весне трава, согреет ли это место солнечный свет, который летом рассыпа́л по его коже веснушки? Опадут ли листья в пору сбора урожая? Он любил листья разного цвета – говорил, что это чудо матери-природы.

– Мара, уже пора, – голос Калена был странно приглушен.

Я заметила, что он выглядывает из глубокой ямы. Мы с девушкой подвинули носилки ближе к краю, и Кален принял его. Аккуратно и бережно. Мне хотелось тоже быть там.

Выбравшись из ямы, смотритель принялся забрасывать землей тело. Я сказала это. «Тело». Всё происходило слишком быстро, я уже не видела очертания его фигуры. Через мгновение это была только земля. А еще через миг – возвышающийся над ровной поверхностью свежий холмик. Я тихо легла сверху. Просто чтобы быть рядом.

Земля между мной и им казалась непреодолимым препятствием. Больше не будет его пальцев в моих волосах, теплого поцелуя, руки в руке. Это было нестерпимо. Я закрыла глаза, и мрак поглотил всё.

4. Год 16 от Сотворения Столпов

Девочке на вид было около семи или восьми зим. Она стояла босыми ногами на мосту, перекинутом через полноводную реку. Воды были черные и буйные, а там, где река выливалась из берегов, всё живое умирало. Деревья словно пытались спастись бегством, и пустоты зияли меж наполовину вырванных из земли корней. Словно надеялись перебраться подальше от обещающей смерть воды. Девочка ходила взад-вперед по мосту и выглядела так, будто умирала от скуки. Легкий ветер чуть шевелил ее длинные черные волосы, а полы длинного белого платья хлопали по худеньким ногам, когда она подпрыгивала у схода с моста и пускалась в обратный путь.

От моста расходились две дороги. Со стороны деревьев-беглецов был светлый день, а по другую сторону реки стелился туман, ничего не разглядеть. В конце дороги, что на ясной стороне, показалась фигурка. Завидев ее, девчушка застыла на месте, а после приосанилась и спустилась с моста со стороны гостя. Гостем оказался тощий мальчишка неопределенного возраста. Росту в нем было достаточно, но худая шея и тонкие светлые детские кудри выдавали, что зим ему было вряд ли больше, чем девочке.

Не дойдя до моста около десяти шагов, мальчишка остановился и настороженно зыркнул на девчушку. Одет он был просто: в замызганную рубаху и темные штаны не первой свежести.

– Ты чего здесь стоишь? – деловито осведомился мальчик, но голос дрогнул от волнения или, скорее, от страха.

– Жду, – тихо ответила девочка. Она с любопытством рассматривала мальчика, словно никогда не видела таких.

– Странный сон, – возмущенно продолжил ее собеседник, не обращая внимания на пытливый взгляд. – Мы же с мальчишками в реке купались. И тебя я никогда в деревне не видел. Не знал, что, бывает, снятся незнакомые люди.

– В реке купались? – удивленно спросила девочка и опасливо покосилась на бурные воды за своей спиной. – А в Смородине купаться нельзя. Папа сказал, что это река не для купания.

– Ну-у-у, у нас река не такая, – важно заявил мальчик. – У нас воды чистые, и мы в лапту придумали в воде играть. Точнее, это не совсем лапта, что-то похожее. Ай, долго объяснять, тем более девчонки в этом не понимают ничего.

– Я таких игр и не знаю, – задумчиво ответила девочка и неуверенно провела босой ступней по земле. – Интересно, это потому что я девчонка?

– Лапту не знаешь?! – вскрикнул гость, выпучив глаза. От удивления страх его улетучился. – Это же откуда ты?

– Тише, чего кричишь так громко! – испуганно заозиралась девчушка, но, кроме этих двоих, вокруг никого не было.

Девочка опасливо вглядывалась в туман по другую сторону реки несколько мгновений, а после облегченно выдохнула и повернулась к мальчику.

– Не кричу, не кричу, – буркнул малец, а потом вдруг, спохватившись, обтер ладони о штанины и, кашлянув, протянул руку девчушке. – Меня люди зовут Осьмым.

– Люди зовут? – удивленно спросила девочка, непонимающе глядя на ладонь мальчика.

– Да. Не ждешь же ты, что я с ходу таки прям тебе имя свое скажу, – отрезал он.

– Ах это чтобы Морена не нашла тебя, нужно давать каждому прозвище и не называть настоящее имя, – спохватилась девочка и, коротко рассмеявшись, добавила: – Я слышала что-то подобное.

От ее смеха глаза Осьмого расширились, и он некоторое время с потерянным видом смотрел на преобразившееся от улыбки лицо своей новой знакомицы. Но через мгновение лицо мальчика недоверчиво вытянулось, словно он только сейчас осознал сказанное. На девочку он старался больше не смотреть.

– Ты такая странная… Лапту не знаешь, – настороженно произнес Осьмой. – В каких краях ты живешь?

– Далеко от твоих, – заверила его девочка и тут же представилась, но руки в ответ не протянула. – А меня люди зовут… Зимой. Меня называют Зимой.

– Это потому что ты в сильные морозы родилась? – радостно угадал мальчишка, широко улыбнулся и снова во все глаза уставился на девчонку. – Я-то ведь тоже без загадки, восьмым по счету подошел в семье.

Зима, не слушая Осьмого, наклонила голову, будто прислушиваясь к чему, а потом взволнованно прошептала:

– Тебе пора уходить, уходить пора, – ее лицо стало испуганным, от приветливого выражения не осталось и следа.

– Что случилось? – нахмурился мальчик. Ему не нравилось, что Зима перестала улыбаться. Он почему-то хотел смотреть на нее снова и снова. – Не хочешь дальше говорить? А я думал, что мы почти подружились.

– Да, но сейчас тебе пора, ты больше не можешь здесь оставаться, – замахала руками Зима, избегая касаться Осьмого. Его протянутая рука так и осталась висеть в воздухе.

– И как же я, по-твоему, уйду из этого странного сна? Не хочешь дружить, потому что я мальчишка, да? – обиженно протянул Осьмой. Отдернув ладонь, мальчик сложил руки на груди и насупился. – Вот всегда с вами…

Но договорить он не успел, потому что Зима соединила ладони лодочкой и подула в сторону нового друга. Осьмой возмущенно вскрикнул, но сделать ничего не успел, растворившись в воздухе.

5. Год 43 от Великого Раскола

Руки укачивали меня почти с материнской нежностью. Покинув мир странного сна, я пыталась осмыслить, что происходит. Куда я ушла, почему не на холме, не вместе с ним? Вряд ли что-то заставило бы меня покинуть место захоронения добровольно.

– Она очнулась, – раздался мужской голос. Я где-то его уже слышала.

– Знаю, – я услышала женский голос и почувствовала его не только звуком, но и вибрацией у своего уха. Дернувшись, я распахнула сухие, без единой слезинки, уставшие глаза.

Меня ба́ила на руках эта вчерашняя странная девушка. Забыла имя… Она сидела рядом. Мои плечи покоились на ее коленях, а голова была крепко прижата к ее груди. Девушка обнимала меня закутанными в ткань ладонями и укачивала. Мне казалось, что в отдалении я даже слышу легкую мелодию колыбельной из моего детства. Я увидела только подбородок и чувствовала слои и слои одежды на девушке. Сквозь них утешающие объятия были почти терпимы. Не думаю, что выдержала бы сейчас прикосновение к коже. Это и в обычное время довольно неприятно с малознакомым человеком.

Зрение всё еще было нечетким после сна, я попыталась оглядеться, силясь понять, как сюда попала. Повернув голову, наткнулась на спутанные светлые волосы и внимательный взгляд желтых глаз. Эти волосы напомнили другие, и пальцы дернулись в память о маленькой ласке, которую я всегда могла подарить. Казалось, это было так давно. Смотритель продолжал буравить меня обеспокоенным взглядом.

– Я хочу вернуться туда, – мой голос по-прежнему был хриплым.

– Возможно, ты захочешь поесть и привести себя в порядок, – заметил смотритель. – Мы отведем тебя позже. Ты несколько дней провела в бреду. Не лучшее решение – возвращаться в ночной холод на погост.

– Я, Велес тебя забери, хочу вернуться, – зло сказала я. Кален поморщился.

– Отведу, – пропела девушка, ее живой голос начинал серьезно раздражать.

Она мягко отодвинула меня и поднялась со скамьи, на которой укачивала мое больное тело в своих объятиях. Ее движения были настолько уверенными и плавными, что я не сразу сообразила, что глаза невидяще смотрят в одну точку. Красивые глаза, но бесполезные.

– Я не думаю… – начал мужчина.

– Не уверена, что здесь подходят разумные доводы, Кален, – девушка всплеснула замотанными руками. Это было что-то странное на ее ладонях, раньше я такого не видела. Будто рукавицы, но облегающие каждый палец в отдельности. Еще мне явно было слышно, что она бормочет: «Велес тебя забери. Хм… Велес тебя забери».

Я ждала, пока она возьмет посох, с которыми обычно ходят слепцы, но она лихо развернулась и решительным шагом безошибочно проделала путь до двери. Скрипнули петли.

– Ты идешь? – она повернула лицо в мою сторону, словно отдав дань вежливости, потому что в ее случае это было бесполезное движение. Подскочив со скамьи, я пошатнулась, и пол вздыбился мне навстречу. Кален с готовностью протянул руку, но я шарахнулась от нее, словно испуганная кобыла. Вцепившись в бревенчатую стену дома, сделала несколько неуверенных шагов. Все тело налилось болью. Она не шла ни в какое сравнение с той, что терзала мое несчастное кровоточащее сердце, но всё же неприятно.

Мара уже скрылась на улице. Я силилась поспеть за ней. Она шла между валунами и камнями погоста настолько споро, что я не могла угнаться. Несколько раз ей приходилось ждать меня. Мое тело было слабым и не желало подчиняться, но девушка не торопила. Наконец спустя вечность мы пришли.

Я опустилась на колени, подползая ближе, обнимая возвышение земли руками. Одежда вновь пропиталась грязью. Холм земли был влажным, а у его основания собралась вода. Я словно сидела в луже. Но мне было всё равно.

– Дождь шел всё время, пока ты была больна, – тихо заметила Мара. – Можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется.

И я почувствовала, что она говорит не только о могиле, на которой я лежала.

Так потекли дни. Я приходила, ложилась на холмик и безучастно смотрела вдаль. Я вдыхала и выдыхала мелкими рывками, потому что всерьез опасалась, что при более глубоком вдохе края огромной рваной раны внутри меня лопнут, а еще больше боли просто не вынести. Я ненавидела время, которое неумолимо отдаляло от тех дней, когда у меня была жизнь.

К наступлению темноты приходила Мара и уводила меня в дом. Я даже помню лохань с горячей водой и чистую одежду, что порой появлялись, но в остальном – только пустота.

В один из дней, опустившись на любимый холм, я почувствовала, как острые холодные иглы впились в мою щеку. Удивленно подняв голову, я осознала, что все вокруг стало белым. Земля замерзла намертво, небо окрасилось в светло-серый, а нижние ветви елей, придавленные снегом, тяжело провисли почти до самой земли. Ветер был злым и время от времени швырял мне в лицо колючие пригоршни ледяной крупы. Когда Мара вернулась за мной в холодной темноте, я спросила:

– Какой сейчас день?

– Зимнее солнцестояние было сорок пять дней назад, – задумчиво промолвила она, – снег в этом году припозднился. Должен был давно уже лечь.

Осознание того, что уже наступил последний месяц зимы и с той ночи прошло три луны, напугало. Мне казалось, что, быть может, всего несколько дней отделяют меня от него, живого и смеющегося. Я попыталась воскресить в памяти любимое лицо и с ужасом поняла, что ничего не выходит. Жизнь утекала из меня, я переставала помнить. Я начала задыхаться, царапая лицо о тонкую кромку подмерзшего снега.

Мара присела рядом и ободряюще сжала мое плечо.

– Горе всегда крадет время, – проницательно заметила она.

– Что за прокля́тые штуки ты носишь на руках? – не знаю, почему вопрос вырвался именно сейчас. Прошло три луны, а я даже не помню, знает ли она хоть что-то обо мне.

– Это носит название «перчатки», Ягишна, – Мара произнесла незнакомое мне слово со смешком, немного напевно. Она знала мое имя, а не только то, что я имею привычку лежать на могиле и выражаться, как не пристало девушке из приличного рода.

6. Год 43 от Великого Раскола

Мара теперь следила, чтобы я меняла одежду на чистую каждый день. Скамья в углу избы, ставшая моей постелью, была прилежно застелена. Комья грязи, которыми я пачкала простыни прежде, исчезли. Я помогала Маре или Калену носить воду для мытья и нагревать ее на печи. Волосы теперь легко расчесывались, и я вновь стала заплетать их в косу. Но все мои дни принадлежали ему.

Природа за порогом избы неистовствовала. Стало так нестерпимо холодно, что каждый вдох отдавал острой болью. Мягкий снежный покров сменился ледяной коркой, и ветра пронизывали погост со всех сторон. Мара рассказала, что ветра дуют в разных направлениях и этих направлений много. Она говорила что-то про розу и ветер, но звучало как нелепица. Вообще-то как нелепица звучала добрая половина из того, что говорила эта девчонка. Как могут быть связаны розы и ветра? А вот связь времяпрепровождения на морозе и утробного надсадного кашля для меня была очевидна.

На исходе первого месяца весны, который сложно было даже отдаленно назвать весенним, кашель стал таким сильным, что очередным утром скрутил меня пополам и из горла вырвалось что-то мокрое, шлепнулось на оледенелую белую землю и окрасило ее ярко-красным. Я поспешно притоптала след, хотя Мара и не могла увидеть.

На следующий день у меня не получилось встать с кровати. Я в ужасе хрипела на подушках. Как же я доберусь до него, если не могу встать? Калена не было в избе – он занимался очередным захоронением. Люди ехали к нему, бывало, по нескольку дней, чтобы не предавать своих любимых огню, поэтому работы у него было в избытке. Мне думалось, старейшин поселений сильно заинтересовало бы количество тех, кто преступает закон и поклоняется павшему богу. Оказалось, традиции можно запретить – но не вытравить. Даже за сорок лет. Я бы посмеялась этой злой шутке, если бы мне не было так плохо. В избе была только Мара, возилась у печи. Когда я в очередной раз села, исходя по́том, она быстро подошла ко мне и мягко толкнула обратно на скамью. Я обессиленно повалилась, воздух со страшными хрипами выходил из груди. Но мне было не настолько плохо, чтобы жалеть себя.

– Я слишком долго терпела твое упрямство, – Мара бесцеремонно пихнула мне под нос чашку с вонючим отваром, – пей, из дома не выйдешь, пока не перестанет идти кровь.

– Ты проклятая ведунья, – прохрипела я между приступами кашля. Я не хотела лечения. Как она узнала про кровь?

– Как это узко и твердолобо, Ягишна, – насмешливо произнесла она. – Как по-деревенски – относиться с предубеждением к любому лечению. И тебе ли обвинять меня в ведовстве?

Ее слепой взгляд был совершенно невинным, но я отчетливо слышала, как именно она это сказала. Не обращая внимания на мои попытки сопротивляться, Мара ловко наклонила кружку, и теплая жидкость полилась по моему горлу, ободранному кашлем до ссадин. Тело предало меня и с радостью приняло лечение. Но слова Мары не давали покоя. Она меня не проведет. Все эти ее странные знания и умения вызывали тревогу, будто я что-то упускаю. Я усилием воли прекратила глотать варево Мары и вдохнула, чтобы возразить, но тут же поперхнулась и закашлялась.

– Ты… что-то ты… – я упрямо давила из себя слова, задыхаясь, но волны, которые принесло питье, уже подхватили тело и понесли по реке сна.

7. Год 25 от Сотворения Столпов

Мост и река Смородина ничуть не изменились. Зато девочка, всё так же босиком стоявшая посреди моста, уже стала девушкой и вошла в цветущую пору, когда приданое готово и вот-вот пригодится. Я чувствовала, что нахожусь прямо с ней, на мосту, но в то же время события происходили без меня, я только зритель, словно бы смотрящий сценку во время ярмарки. Лица девушки, как я ни старалась, разглядеть не получалось. Будто оно постоянно ускользало от взгляда. Волосы ее были шикарны: отросшие ниже колен, цвета воронова крыла, богатые и не убранные в косу, они рассыпа́лись по плечам, свободно падая вниз. Казалось, что девушка могла бы укутаться в них, как в покрывало. Она тряхнула головой, пуская блестящую черную волну по всей длине, и я залюбовалась.

Путник, спешащий по дороге к мосту, тоже казался знакомым. Это был возмужавший Осьмой. Ничего не осталось от тощего смущенного мальчишки. Светлые вихры превратились в пшеничную копну, плечи были широки, и сам он излучал уверенность и силу. Шаг чеканил четко, голову держал высоко и гордо. А светлые его глаза лучились восторгом и восхищением. Волосы Зимы не оставляли равнодушным и его. Он даже сбился с шага, когда скудные лучи солнца отразились в темных прядях.

Подойдя к кромке моста, он застыл, будто опасаясь ступать на доски.

– Ты принесла? – нетерпеливо воскликнул он, голос стал ниже, и в нем слышались нежные ноты. Это была далеко не вторая их встреча.

– Ты слишком часто приходишь, – голос Зимы воплощал само противоречие: радость и беспокойство. – Это может быть опасно.

– Они говорят, что я родился в рубашке, ха! – его голос так и лучился самодовольством. – Так ты принесла?

– Да, – Зима сделала шаг назад и, нагнувшись, повернулась с ковшом, в котором плескалась прозрачная жидкость, сверкающая так, будто в ней было само солнце. Это казалось удивительным в общей серости дня. Жалкие кроны деревьев у берега реки, словно почувствовав волшебную воду, потянулись ветвями в сторону Осьмого и Зимы. Река же, напротив, настороженно замерла, разгладив темные во́ды. Но эти двое ничего не замечали. Ни повисшей звенящей тишины, ни тревожной обстановки вокруг.

Осьмой стремительно сделал шаг на мост, отчего Зима взволнованно дернулась. Она поднесла ковш к губам парня, но было заметно, что они избегают касаться друг друга. Осьмой выпил жидкость одним большим глотком. Время на секунду замерло, а после словно пружину разжали. Река вновь вздыбила во́ды, а деревья испуганно отпрянули, страшась попасть под брызги Смородины.

– Как ты чувствуешь себя? – полюбопытствовала Зима.

– При смерти, – хохотнул парень, за что получил от подруги негодующий замах. Но она так и не решилась прикоснуться к парню, лишь сделала вид, что бьет его.

– Давай же, не бойся, – подбодрил он подругу, вытянув руку вперед.

Зима враз растеряла бравый вид и нерешительно переступила с ноги на ногу. Осторожно, словно к опасному зверю, приблизилась она к юноше. Ковш с глухим тяжелым звоном упал на доски моста, а Зима мучительно медленно протянула парню раскрытую ладонь. Девушка выглядела такой испуганной, плечи ее ходили ходуном. Осьмой, не выдержав напряжения, перехватил ее движение на середине и сжал ее руку, засмеявшись так радостно, как никогда никто не смеялся на этом мосту.

Зима тихо вторила ему мелодичным высоким смехом, чуть удивленным и радостным. Они застыли, глядя друг на друга, и наблюдать за ними в этот момент казалось почти неприличным – столько всего говорили их глаза.

– Я знаю твое имя, – нежно прошептал парень. – Я так…

Внезапно и без того бедный солнечный свет заслонила тьма. Сгустились тучи, и прогремел раскат. Зима испуганно вскрикнула, вскидывая голову к небесам. Грозному могущественному голосу, звучавшему отовсюду разом, вторили удары молний. Один за другим разряды били в мост, заставляя Осьмого и Зиму метаться из стороны в сторону.

– Что! Здесь! Творится! Моя! Собственная! Дочь! Как! Ты! Посмела!

Девушка согнулась и завыла, тряся в ужасе головой и прикрывая ладонями уши. Осьмой пытался поднять ее на руки, опасаясь очередной молнии. Казалось, что голос действует на Зиму гораздо сильнее, чем на него. Мост сотрясался, и воды Смородины поднялись дыбом, расплескиваясь далеко за пределы своих владений. Увидев, что несколько волн закатились на мост, Зима оторвала руки от головы и наконец выпрямилась во весь свой небольшой рост. Как бы это смешно ни выглядело, она пыталась закрыть своим телом юношу, хотя еле доставала ему до плеча. Во́ды реки забрызгали платье Зимы, прожигая в нем дыры, но не нанося вреда телу.

– Отец! Отец, перестань, прошу тебя! – закричала она, пытаясь заглушить раскаты грома. – Я готова понести наказание!

Тучи расступились, гром стих, и засияли яркие лучи солнца, под которыми река будто стала мельче, а деревья жадно устремились навстречу живительным лучам. Прямо с неба в сияющем свете спускался могучий мужчина, волосы и длинная борода его были белы, как легкие облака в погожий день, но до старца ему было далеко. Одежды его отражали свет солнца, но сияние это не распространялось дальше чем на локоть от мужчины. Смотреть на его лицо было почти больно. Виной тому был гнев, исказивший красивые черты и глаза, из расплавленного серебра которых вылетали искры. Мужчина сжимал золотой молот, а за спиной его висел колчан, наполненный сверкающими молниями, похожими на стрелы. Во всём этом сиянии и великолепии сложно было заметить спутника белобородого. Высокий и стройный, закутанный в темную накидку, второй мужчина казался совсем невзрачным. Вокруг него вилась тьма, закручиваясь в причудливые воронки, и лишь застежка под подбородком нет-нет да отражала сияние, исходящее от его величественного предводителя. Легким движением руки мужчина в накидке скинул капюшон. Показались рыжие волосы и красивое лицо, тонкие черты которого выражали смирение и сочувствие, но в зеленых глазах тлел нехороший огонь.

– Как ты посмела нарушить закон?! – прогрохотал мужчина в белых одеждах. – Ты-ы-ы! Предала наш род и дала смертному напиться Живой воды!

– Отец, – прорыдала девушка. – Это моя вина. Накажи меня, но отпусти его. Я умоляю тебя!

– Ты опозорила меня! – прорычал мужчина. – Где это видано! Никогда в мирах не случалось подобного! У тебя была простая задача! Пропускай себе смертных в мир Нави!

– Да кто ты тако… – со злостью прокричал Осьмой, кидаясь на сверкающего мужчину, и отлетел в сторону от одного только взгляда.

– Как ты смеешь, смертный! – голос громовержца вновь возвысился, земля затряслась.

– Перун, дорогой брат, эти двое не стоят того, чтобы так неистовствовать, – раздался вкрадчивый голос. – Уничтожать их смысла нет. Такое наказание никому не послужит хорошим уроком.

Вперед выступил мужчина с горящими зелеными глазами. Он сочувственно вздыхал, качая головой, и ходил из стороны в сторону, наблюдая, как девушка обнимает немного оглушенного парня.

– И что же ты предлагаешь, брат? – пророкотал громовержец. – Давно ли ты был на их месте?

– В том-то и дело, великий и всемогущий: побывав на их месте, я знаю толк в хорошем наказании.

– Продолжай, – снисходительно отозвался Перун, и глаза его загорелись опасным жадным огнем.

– Отдай их мне, о величайший из богов! – воодушевленно произнес его брат. – Смертный более таковым не является, а дочь твоя… с ее умениями может служить мне и вовсе бесконечно. Их страдания и мытарства в мире Яви будут хорошим уроком для прочих желающих преступить закон.

Перун задумчиво потеребил бороду, гнев его поутих, и взгляд расплавленного серебра безразлично скользнул по дочери и ее избраннику.

– Так тому и быть, Велес, – заключил громовержец, щелкнув пальцами. – И чтобы подальше от моих глаз. С годами я стал менее терпим к… неповиновению.

Он поднял молот и, кинув презрительный взгляд на Зиму, ударил орудием оземь. Громыхнуло в последний раз, и всё стихло. Тучи развеялись, и на мосту остались три фигуры.

– О дорогая моя Мара. Морена! – голос Велеса потерял фальшивые участливые нотки и теперь звучал насмешливо. – Человеческая любовь – очень сильное оружие и такая же сильная слабость. Разве ты этого не знала?

– Ты… ты рассказал ему, – слабо завыла девушка, пытаясь подняться. – Как ты мог… Ты обещал мне!

– О-о-о, я обещал. Досадно, – усмехнулся Велес. – А теперь мне несколько наскучили твои практически человеческие несдержанные повадки, поэтому перейдем к делу.

Осьмой и Зима, взявшись за руки, с тревогой слушали речи темного бога, но звучание их и смысл растворялись в шуме Смородины.